Глава 19 · Беда

Утро выдалось не по-осеннему жарким и душным, словно собиралась гроза. И это при абсолютно ясном небе! А может, Аластору это лишь казалось из-за мучительной тревоги, поселившейся под сердцем. Уж слишком тихим и сосредоточенным выглядел при прощании Лу, когда Аластор все же вышел проводить его на рассвете, и слишком благостно улыбался его мастер, кланяясь на прощание и благодаря за радушный прием и милости, оказанные Фортунато.

Нет, Аластор и сам видел, что пожилой итлиец любит воспитанника, как родного, вот только не был уверен, что окажется сильнее – любовь или законы Шипов. К тому же синьор Фарелли – не единственный глава гильдии, кто знает, что решат остальные? Хочется надеяться, что вексель Риккарди склонит чашу весов в нужную сторону, но как невыносимо, когда есть только надежда! И как, скажите на милость, вникать в бесконечные государственные дела, если мысли то и дело возвращаются к другу, которому даже помочь нельзя, потому что нечем?!

Мрачно взглянув на небо, лениво золотящееся на востоке, Аластор направился к тренировочной площадке. Конечно, рановато, однако месьор д’Альбрэ уже наверняка там – он и в столице, как в поместье, встает еще до рассвета. А канцлер явится с докладом часа через два, не раньше – хватит времени, чтобы как следует проветрить голову.

Он угадал, наставник уже разминался с соломенным чучелом, а двое гвардейцев с восхищением впитывали глазами каждое его движение. Увидев Аластора, они поспешно поклонились и вытянулись.

– Вольно, господа, – кивнул Аластор и в свою очередь поклонился бретеру. – Доброе утро, месьор д’Альбрэ. Я не опоздал?

– О, ничуть! – отозвался тот. – Я как раз успел показать этим достойным молодым людям пару приемов.

– Премного благодарны, милорд! – слаженно рявкнули те и понятливо улетучились, а Аластор взял со стойки любимую рапиру – немного шире и оттого тяжелее остальных.

Видя, что разминаться он сегодня не намерен, месьор д’Альбрэ встал в позицию. Отсалютовал и сразу кинулся в атаку. Выпад, второй, третий… Наставник сегодня определенно был в ударе! Аластор едва парировал, полностью погрузившись в схватку. Мир вокруг сжался до размеров даже не тренировочной площадки, а всего нескольких шагов. Потом – еще сильнее! Глаза противника, пляшущее острие его рапиры… Нет, на рапиру смотреть нельзя, это Аластор знал давным-давно! Просто сегодня… что-то… слишком жестко… Он пропустил удар в грудь и закусил губу, понимая, что не выдерживает взятый фраганцем темп. Слишком засиделся в эти дни… за бумагами… Надо чаще… тренироваться… И бегать! Непременно снова начать бегать…

Тяжело дыша, он шагнул назад, и наставник, сбавив скорость, вопросительно поднял бровь, предлагая сделать перерыв. Аластор упрямо мотнул головой и, едва переведя дух, сам попер в атаку. Месьор д’Альбрэ одобрительно улыбнулся, едва заметно кивнул.

Выпад, еще… Аластор упрямо атаковал и через несколько мгновений понял, что втянулся. Тело разогрелось, дыхание выровнялось, а рапира заплясала в руке быстрее, но все-таки… все-таки не настолько, чтобы отразить новый укол – уже в живот, и следующий… проклятье, следующий! В горло! Да что же такое, он ученик бретера или итлийского танцовщика?! Для чего месьор ставил ему обе руки?! Разозлившись на себя, Аластор взмахнул левой, принимая на нее удар, зашипел, когда рапира хлестнула по предплечью – но, по крайней мере, не по горлу! Так себе повод для гордости, конечно.

– Вы только что потеряли руку, юноша, – неодобрительно поведал дАльбрэ, и Аластор возмущенно фыркнул.

– Я уже трижды убит, месьор! Не думаю… что в этом случае… стоит беспокоиться о руке… тем более левой!

Говоря, он шагнул вперед и закрутил хитрый финт, подсмотренный у Лучано еще в походе. Успел мысленно поморщиться – вышло не так быстро, как хотел…

И замер – закругленное острие рапиры коснулось рукава фраганца немного выше запястья. Аластор всем телом почувствовал, как оно уткнулось в твердые мускулы под тонким сукном. В следующий миг он поспешно дернул руку назад, пытаясь осознать, что случилось, и проваливаясь в невозможность этого.

– Туше, – спокойно произнес месьор в звенящей тишине, упавшей вдруг на площадку, и внутри у Аластора похолодело.

Пять с лишним лет он мечтал хотя бы однажды услышать это «Туше»! И даже предположить не мог, что, услышав, вместо радости испытает леденящий ужас.

– Месьор, – прошептал он, сжимая рукоять рапиры так, что заболели пальцы. – Месьор, что с вами?

– Да вы нахал, юноша! – фыркнул д’Альбрэ с такой привычной язвительностью, что Аластору непременно должно было полегчать – но почему-то не полегчало. – Вы всего лишь задели мою руку. Неужели я так плохо вас учил, что вы на это неспособны?

– Вы учили прекрасно, – твердо ответил Аластор. – И потому я точно знаю, на что способен. Чтобы задеть вас, мне пришлось бы учиться еще не один год, и то – если тренироваться как в поместье. Так что же случилось?

– Общение с канцлером и вашим итлийским другом принесло свои плоды. Вы стали отвратительно проницательны, – усмехнулся фраганец, опустив рапиру. – О, не бледнейте, я вовсе не болен неизлечимой болезнью и даже не проклят. Однако… я вынужден просить вас об услуге, ваше величество, – добавил он, почтительно склонив голову, и у Аластора екнуло сердце.

Месьор д’Альбрэ еще ни разу не называл его королем наедине! И никогда ни о чем не просил, хотя он рад был бы выполнить любую просьбу наставника.

– Я слушаю вас, – проговорил он каким-то чужим голосом.

– Я прошу предоставить мне отпуск, – отчетливо произнес д’Альбрэ, выпрямившись. – На год, а лучше на два. Я намерен провести их где-нибудь подальше от столицы и поместья вашего достойного отца.

– Отпуск? – поразился Аластор и наконец-то разжал пальцы. – На год? Месьор, но зачем?! То есть конечно… если таково ваше желание! Но как же… вы хотите меня оставить? Сейчас? И потом, я думал, что сударыня Арментрот… Да еще и подальше от столицы! Месьор, вы представляете, что будут говорить придворные?!

– Что я утратил ваше расположение? – подсказал фраганец, и Аластор молча кивнул, как-то вдруг растеряв слова. – И прекрасно. Пусть думают именно так.

– Почему? – упрямо спросил Аластор. – Зачем вам это нужно? Я… Простите! – поспешно добавил он. – Вы не обязаны отчитываться, но мне хотелось бы понять!

– Что ж, возможно, вам действительно следует это знать, – ответил д’Альбрэ, разглядывая свою рапиру так внимательно, словно никогда ее не видел. – Неделю назад у посла Фраганы сменился помощник. Вместо месьора де Гризе в Дорвенант прибыл Жером д’Альбрэ. Мой старший брат, глава нашей семьи. Он был чрезвычайно рад, узнав, какое положение я занимаю при вашем дворе, и выразил надежду, что я как наставник имею на вас определенное влияние.

– Вот оно что, – протянул Аластор, наконец-то все поняв и вдруг разозлившись. Не на месьора, конечно! На д’Альбрэ-старшего! – И чего же он хочет?

– Он надеется, что из почтения к наставнику вы благосклонно отнесетесь к предложениям месьора посла, – ответил д’Альбрэ без улыбки. – И, разумеется, я бы мог пренебречь его надеждами, будь Жером просто моим братом. Но он – помощник посла и имеет определенные полномочия, а я… я по-прежнему подданный Фраганы. Не знаю, известно ли вам это, но после заключения мира я просил об отставке, чтобы иметь возможность остаться в Дорвенанте и выполнить договор с вашим отцом. Фрагане тогда не было дела до простого пехотного капитана, и меня легко отпустили со службы. Но если теперь Жером потребует моего содействия не как старший брат у младшего, а как посол короля у подданного, боюсь, я не найду в себе желания это сделать. Отказов же не любит никто, и вряд ли его величество Флоризель – исключение. Зато вдали от вашего двора я бесполезен для интриг. Теперь вы понимаете причины моей просьбы?

– Вполне, – кивнул Аластор, про себя решив, что предложения посла непременно выслушает, но вот неизвестный пока месьор Жером крепко пожалеет, что так не вовремя вспомнил о своих родственных связях и решил их использовать. – Месьор д’Альбрэ… А что вы скажете о дорвенантском подданстве?

Бретер ничего не ответил, но его черные глаза выразительно блеснули, и Аластор понял, что такую возможность д’Альбрэ наверняка обдумывал. А еще – что у него всего один шанс изменить намерение наставника. Если уж месьор решил, что лучший способ избежать неловкой и опасной ситуации – вовсе избавить ученика от своего присутствия, именно так он и поступит! А потом отпуск может затянуться, да и вообще, какого Баргота?!

Это его любимый учитель и друг! А Фрагане следовало вспомнить про свою потерю раньше. Месьору ведь даже никто не писал эти шесть лет! Не навестили ни разу, хотя Вальдероны были бы рады принять таких гостей.

– Я… слишком люблю вас, чтобы отправить в отпуск, больше похожий на опалу, – откровенно сказал он, ловя взгляд фраганца. – Будь это вашим собственным желанием, что поделать, я бы согласился. Но даже вся Фрагана не заставит меня расстаться с человеком, которого я… считаю вторым отцом.

– Мальчик мой…

Узкие губы месьора д’Альбрэ дрогнули, а взгляд разом утратил насмешливость.

– Прошу, месьор, подумайте! – с жаром продолжил Аластор. – Может, наша страна не такая теплая и красивая, как ваша белль Фрагана! Но мы умеем ценить друзей. Я хоть сегодня подпишу документы на ваше подданство и дворянство Дорвенанта. Наследное, разумеется. Из уважения к вашему происхождению и заслугам перед короной! А еще, – добавил Аластор в порыве вдохновения, – почему бы вам не открыть в Дорвенанте фехтовальную школу? Я подпишу вам королевский патент. Вы же личный фехтмейстер короля, но мы оба понимаем, что я научился всему, чему мог, и выше не поднимусь. А такой мастер, как вы, должен передать свое искусство настоящим ученикам!

– Ни слова о настоящих учениках, мальчик мой, – дрогнувшим голосом попросил фраганец, и в его глазах блеснуло что-то… уж не слеза ли? Которую он поспешно сморгнул. – Клянусь Пресветлым, настоящий и любимый ученик у меня останется один.

– Так вы согласны?! – возликовал Аластор и в порыве чувств обнял фраганца. – Остаетесь?! Ух, и поговорю же я с месьором послом! – протянул он мечтательно и хищно.

– Разве можно… отказать… – просипел д’Альбрэ, и Аластор поспешно его отпустил. – Ф-фух! Я говорю, разве можно отказаться от такого великодушного предложения? – улыбаясь, повторил он и предусмотрительно отступил на шаг, одергивая камзол. – Значит, королевский патент? Юноша, а вы знаете, что даже во Фрагане всего три школы учат фехтованию под покровительством королевского дома? Это огромная честь.

– Которой вы достойны как никто другой, – твердо сказал Аластор, у которого с плеч только что упал целый дворец, не меньше. – Итак, мы договорились? Считайте, дворянская грамота и королевский патент у вас в кармане. Поместье вы, наверное, захотите рядом с нашим?

– Ну, зачем мне поместье, мальчик мой? – вздохнул д’Альбрэ, все-таки сморгнув коварно блеснувшую слезинку. – В хозяйстве я ровно ничего не смыслю и не собираюсь на старости лет учиться, а если захочу поохотиться, ваш батюшка, надеюсь, всегда примет меня в гостях. Если хотите сделать мне подарок, пусть это будет сама школа – просторный дом в столице, который можно переделать для занятий.

– Решено, – радостно согласился Аластор. – Думаю, с тренировкой на сегодня хватит! Почему бы нам не выпить шамьета, пока лорд Аранвен не явился с докладом? И обсудим вопрос, в каком районе Дорвенны будет ваша школа. Если подходящего особняка не найдется, велю построить. – И добавил вкрадчиво: – Но вы, наверное, пожелаете что-нибудь поблизости от купеческих кварталов? Например, напротив Арментротов, чтобы некая особа могла вечерами слышать, как вы играете на лютне у себя на балконе.

– О, на этот счет можете не беспокоиться, – фыркнул дражайший наставник, ставя их рапиры на место. – Я совершенно не сочту за труд прогуливаться под балконом этой особы, как только она снимет траур. И, конечно, прихватывать с собой лютню.

Так, перешучиваясь, они вышли с площадки. Аластор скинул тренировочный камзол, оставшись в одной рубашке – день был все жарче. И плевать на этикет, к тому же привилегия королей – вести себя как хочется, а не как положено. В серьезных случаях он приличия не нарушает, но такие мелочи не стоят того, чтобы портить себе ими настроение.

Кивнув караулу у дверей своего кабинета, он провел месьора д’Альбрэ внутрь, дернул за шнурок, вызывая Джастина, и попросил у мгновенно появившегося камердинера шамьет. Жестом предложил наставнику присаживаться и пожаловался в шутку, но изрядная доля серьезности в этой шутке была:

– Лучано нет всего пару часов, а мне его уже не хватает! Все же так, как он, шамьет здесь никто не варит. Про его умение узнавать новости я и вовсе молчу.

– Ваш друг наделен многими талантами, – согласился месьор, опускаясь в кресло. – Искренне надеюсь, что его визит домой завершится успешно и достаточно скоро.

– Уже не беспокоитесь на его счет? – усмехнулся Аластор, отодвигая документы, которые подписал вчера вечером, но еще не успел отдать лично Аранвену. Самым важным из них был приказ лордам о передаче крестьян для строительства мануфактур на землях короны. – Что он меня убьет или дурно повлияет?

– Что убьет – нет, пожалуй, – задумчиво отозвался месьор д’Альбрэ. – Кажется, он действительно вам предан. Что дурно повлияет… Мальчик мой, я бы счел себя отвратительным наставником, если бы на вас, в вашем возрасте, с вашим умом и силой воли, можно было дурно повлиять кому угодно. К счастью, воспитание вашего почтенного батюшки и мои скромные усилия принесли должные плоды.

– Кажется, я за всю жизнь не получал от вас такого количества комплиментов, как за это утро. – От растерянности и смущения Аластор неловко пошутил: – Значит, вы считаете, что дурному влиянию я поддаться не способен?

– О, что вы, ваше величество! – с ехидцей отозвался бретер. – Как я могу сомневаться в ваших способностях? Готов присягнуть, вы можете что угодно! Даже поддаться дурному влиянию, если пожелаете! Но, надеюсь, исключительно по собственному выбору и тщательно обдумав последствия.

– Туше, – рассмеялся Аластор. – Один-один, месьор!

И нахмурился, сообразив, что звуки за дверью какие-то неправильные… Если можно так назвать громогласное поминание Баргота и его связей, столь непотребных, что Аластор начал краснеть. Ежи-то тут причем?!

Ругань стала еще яростнее и громче, разъяснив, что злополучных ежей Баргот лично использует для вразумления гвардейца, не желающего пропустить даму… Даму?!

Только теперь Аластор узнал голос за дверью и похолодел. Леди Мэрли?! Что должно было случиться, чтобы живое воплощение придворного этикета повысило голос, да еще так?!

Тело думало быстрее – мысль еще не успела промелькнуть, когда он, вскочив, толкнул дверь, и та, хотя обычно открывалась медленно, распахнулась и ударилась о противоположную стену…

– Леди Миранда, что случилось?! – выдохнул Аластор. – Что-то с девочками?!

Леди Мэрли отчаянно замотала головой, ее прическа совершенно развалилась, на пол посыпались шпильки, со стуком рассыпаясь по паркету. Аластор отвлеченно удивился, что все его внимание вдруг приковало не мучнисто-белое лицо старой леди, и не ее дрожащие руки, а именно эти шпильки с жемчужными головками. Они катились так медленно, словно во сне…

– Ее величество, – прохрипела леди Мэрли надсадно, словно сорвала голос. – Она упала… на лестнице! Ваше величество, целители…

И, закатив глаза, осела на руки месьору д’Альбрэ.

Бег по дворцу Аластор не запомнил. Просто мелькали коридоры и галереи, вытаращенные глаза, мучнисто-белые лица, красно-золотые мундиры стражи и черно-бело-серо-фиолетовые пятна прочих придворных. Цветная круговерть, в которой ничего не разобрать, да он и не пытался. Просто несся мимо, не думая, успеют ли ему уступить дорогу. Сердце стучало где-то в горле – не от напряжения, а от дикого, смертельного страха. И тем же страхом, что заменил сейчас разум, превратившись в звериное чутье, Аластор выбирал направление. Откуда-то он понял, что бежать нужно не к покоям Беатрис, а в комнаты целителей. Наверное, кто-то все же указал ему путь. Или же исступленный, рвущийся из Аластора зверь почуял ужас и боль, разлитые в воздухе, и поспешил туда, где они были гуще всего. Последний коридор! Зеленая дверь – чтобы даже человек, не знающий дворца, мимо не прошел, кто-то рядом…

– Нельзя, ваше величество!

Зверь внутри Аластора хрипло зарычал, удивляясь, как его смеют останавливать, но человек посмотрел – и узнал ту, что это сказала. Рывком смирил зверя и хрипло выдавил, с трудом вспомнив, как напрягать горло и губы для человеческих слов.

– Что… с ней? Миледи Немайн, что?!

– К ней нельзя, – повторила жена канцлера, вся в бело-серебряном, как обычно, и безупречно аккуратная, но отчего эта изысканная величественность показалась Аластору глубоким трауром? – Ваше величество, мы вызвали леди Эддерли. Сейчас она лучшая из тех, кто занимается здоровьем беременных женщин и родами. Ваш личный лекарь тоже там. И магистр Бреннан со своим помощником. Этого достаточно, поверьте. Для ее величества сделают все возможное.

– Невозможное… – глухо поправил Аластор и пояснил, видя тень непонимания на ледяном лице леди Аранвен. – Невозможное нужно сделать тоже. Как… Что случилось? Кто виноват?!

– Никто, – тихо сказала Немайн Аранвен, взяв его за руку. Зверь внутри оскалился, но притих, жадно слушая. – Это не проклятие, не яд, не покушение. У ее величества закружилась голова на лестнице, она споткнулась и упала. Очень неудачно упала.

– Фрейлины… – так же монотонно выдавил Аластор, лишь бы сказать что-нибудь. – Почему с ней никого не было? Почему ей не помогли?

– С ней были две фрейлины, – еще тише сказала Немайн. – Все как обычно. Все как положено. Ее величество пожелала идти у перил, и место рядом с ней осталось только для одной девушки. Леди Норвик хотела взять ее под руку, но… ее величество отказалась. Ей не понравились духи леди Норвик. Она велела идти рядом с собой леди Тровери – девице шестнадцати лет. Невысокой и тонкой. Когда ее величество споткнулась, девушка ее не отпустила и пыталась помочь. Она просто… не смогла удержать ее величество и упала вместе с ней. Сломала руку в двух местах. Ваше величество, она не виновата… Фрейлина не виновата, клянусь вам!

– Я понял, – повторил Аластор. – Никто не виноват. Но моя жена упала. Беатрис, она… Она давно там?!

Он кивнул на зеленую дверь, из-за которой почему-то тянуло отчетливой паленой вонью и слышались голоса. Не крики, а просто тихие бубнящие голоса.

– Совсем недавно, – сказала Немайн так мягко и осторожно, словно стояла рядом с диким зверем. – Ваше величество, работа целителей бывает очень долгой. Не следует этого бояться. Ее величество жива, значит, ей помогут. Все остальное в воле Милосердной Сестры… Вы можете подождать у себя… Вам сразу все скажут…

– Уйдите, – снова глухо сказал Аластор и, привалившись спиной к стене возле двери, сполз по ней.

Поставил локти на колени, уткнулся лицом в ладони и замер, пытаясь просто дышать – ровно, медленно, старательно. Нужно успокоиться. Вдруг его позовут к Беатрис? Он не имеет права сходить с ума от страха, если может ей понадобиться. Милосердная Сестра, что же так долго? Ах да, леди Аранвен сказала, что это правильно. Что так и бывает. Что там внутри хорошие лекари, самые лучшие. Магистр Бреннан – он ведь спас и самого Аластора, и Айлин с Лу. Это хорошо… Магистру Бреннану можно верить. И лейб-лекарю, имя которого Аластор вдруг забыл, тоже надо доверять. Просто так лейб-лекарем не становятся. Леди Эддерли – тоже хорошо. Лично ее Аластор не знал, но Айлин говорит, что целительница замечательная. Лучшие из лучших – они просто не могут ничего плохого допустить. Правда ведь, да?

Плечо Аластора стиснули чьи-то сильные пальцы, потом разжались, но ладонь осталась на плече. Аластор покосился и увидел знакомые черные бриджи, заправленные в короткие сапоги. Месьор… Ни одного лишнего сейчас слова, только молчаливая поддержка – благослови его все Благие разом.

Время тянулось так долго, как бывает лишь от страха или боли. Аластор предпочел бы второе, но ему досталось первое. Ужас накатывал волнами, и он пытался успокаивать себя тем, что для Беатрис действительно делают все возможное. За дверью стало совсем тихо… Это хороший признак или наоборот?!

Рука месьора на его плече исчезла, вместо черного пятна рядом появилось белое. Аластор не поднял головы.

– Мужайтесь, ваше величество, – сказал канцлер, склоняясь к нему. – Ваша супруга жива. Если бы она умерла, Немайн бы почувствовала. Но Претемная Госпожа еще не послала за ней Провожатых. Спокойнее…

Его голос растаял в безмолвии, которое окутало Аластора. Вокруг ходили на цыпочках, боясь шуршать одеждой или стучать каблуками. И время тянулось, тянулось, тянулось… Так мучительно и бесконечно, что, когда дверь распахнулась, Аластор не сразу это понял. Но миг – и он вскинулся. Второй – взлетел на ноги! Едва не упал, потому что тело затекло и отозвалось тысячами муравьиных укусов, но плевать.

– Что?! – выдохнул Аластор, жадно смотря на лицо невысокой седовласой женщины.

Очень спокойное лицо, такое бывает у опытных игроков, у бретеров и лучших целителей. У всех, кто держит в руках нити судьбы…

– Ее величество жива, – сказала женщина, и Аластор покачнулся от немыслимого облегчения, потому что она тут же добавила: – Мы сделали необходимую операцию, кровопотеря велика, но ее жизни ничто не угрожает. Ее величеству придется пару недель провести в постели, но это…

– Это пустяки! – вырвалось у Аластора. – Она жива! Жива… А… ребенок…

Лицо пожилой целительницы дрогнуло, она всего на миг прикрыла глаза, и это сказало Аластору больше, чем любые слова.

– Мне жаль, – отозвалась она бесконечно просто и скорбно. – Мне очень жаль. Бедный малыш. На таком сроке он просто не мог выжить, даже если бы…

– Если бы что?!

– Если бы пережил это падение, – уронила леди Эддерли. – Ваше величество, вы должны понять, что королева выжила чудом. Нам пришлось провести очень, очень серьезную операцию. И… есть последствия, о которых я обязана вас уведомить. Но это может подождать. Сейчас вам ни в коем случае нельзя волновать жену…

– Я не собираюсь ее волновать! Но я должен… должен знать, что случилось… Ребенок, он точно?.. Ничего нельзя сделать?!

Думать об этом было так мучительно, словно Аластора изнутри кромсали ножом. Зазубренное лезвие запустили куда-то глубоко внутрь, и там оно рвало плоть, так что багровая боль заливала его, подступая все выше – к сердцу, а потом и голове.

– Уже ничего, – вздохнула леди Эддерли. – И нельзя было сделать с самого начала.

Его ребенок! Их с Беатрис… Беспомощный беззащитный малыш, которого она носила под сердцем, которого они оба так ждали! За что?! Милосердная Сестра, Всеблагая Мать, Претемная Госпожа, за что?! Вы же все – женщины?! Как вы могли так поступить с нами?!

Он безмолвно прокричал это и с трудом вынырнул из багрового тумана, грозящего поглотить его целиком. Ну почему рядом ни одного виноватого?! Никого, чтобы голыми руками разорвать на куски! Никто, совершенно никто не ответит за это?! Просто глупая случайность? Которая лишила их с Беатрис ребенка и едва не отняла у Аластора саму Беа?!

– Так… – сказал он, старательно собираясь с мыслями. – Я понял. Понял… Она потеряла… ребенка. Но это же… не смертельно, да? То есть она жива!

– И будет жива! – торопливо подтвердила целительница. – Опасности для жизни больше нет!

– Так… – повторил Аластор. – Значит, ничего… – Он не мог выговорить, что не случилось ничего непоправимого, потому что еще как случилось! Но что-то сказать все-таки нужно. Краем взгляда он видел застывшее лицо Аранвена и рядом с канцлером – его чуть более тонким отражением – такую же бледную Немайн. Ну что это они все? Зачем это? Беатрис жива, это главное! Она выздоровеет, и у них еще будут дети! Придется подождать, чтобы она полностью восстановила здоровье, но время есть… Еще несколько лет у них точно есть, значит, дети будут. Хотя бы один ребенок… Неважно, сын или дочь!

Он вдруг понял, что бормочет это вслух, а бесконечно усталое, просто до предела измученное лицо леди Эддерли становится еще бледнее, почти полупрозрачным. И застывшим, как тонкий лед, который тронь – и он хрупнет.

– Говорите, – приказал Аластор, слыша свой голос будто со стороны. – Говорите все как есть. Это приказ. Немедленно.

– Да, ваше величество, – ровно отозвалась леди Эддерли.

Леди Немайн едва заметно подалась к ней, и на миг Аластор почувствовал между собой и целительницей разлившееся в воздухе напряжение. Тугое, ощутимое даже ему, профану. «Магический щит, – опознал он это чувство. – Айлин его так ставила… Они что, боятся, что я… Чего они боятся?! Что я наврежу женщине, которая спасла мою жену?!»

– У ее величества Беатрис больше никогда не будет детей, – сказала целительница с тем же застывшим лицом, словно тоже готовилась к чему-то чудовищному. – Природа ее травмы была такова, что нам пришлось удалить значительную часть женских органов. Того, что осталось, достаточно, чтобы забеременеть, но слишком мало, чтобы выносить. Высока вероятность, что беременность, если она наступит, убьет и мать, и плод, не позволив ему даже родиться.

Аластор поднял руку, и леди Эддерли мгновенно смолкла. А он пытался осознать то, что услышал. У них с Беа больше не будет детей. Никогда. Потому что нельзя. Потому что в Бездну все политические соображения, если ребенок будет стоить ей жизни.

– Это абсолютно точно? – спросил он вдруг прорезавшимся очень спокойным и даже рассудительным голосом. – Если я спрошу магистра Бреннана или какого-то другого мага?..

– Магистр Бреннан подтвердит мои слова, как только освободится, – бесстрастно сообщила целительница. – Ничего иного он не скажет, как и мэтр Бюзье. Что до остальных… Ваше величество, я прекрасно понимаю, что не могу запретить вам проверить мои слова самым простым путем. Просто повторю еще раз. Ваша жена более не способна выносить ребенка. Возможно, будь она моложе, мы могли бы провести ряд магических процедур, которые укрепили бы ее тело. Но ей почти сорок. Процедуры такого порядка займут несколько лет. И чем старше она будет, тем сильнее риск при беременности, понимаете? Решать вам, конечно, вы муж и вправе распоряжаться здоровьем жены, даже ее жизнью. Но если кто-то скажет вам, что может исправить случившееся, просто знайте, ради королевской награды он собирается убить вашу жену так же верно, как ядом или скальпелем, только гораздо мучительнее. Я ответила, ваше величество? Или хотите знать что-то еще?

Сквозь растерянность и злость Аластор не мог не почувствовать уважение к этой женщине, которая так четко и бесстрашно объясняла ему жуткие вещи. И он кивнул, выдавив снова пересохшим горлом:

– Я понял. Благодарю вас. И за жизнь моей жены, и… за честность. Когда я смогу ее увидеть?

– Вы же понимаете, что ей сейчас вредны любые переживания? – нахмурилась целительница, а дрожащий вокруг нее воздух стал обычным – леди Немайн сняла щиты так же тихо, как поставила. – Если вы скажете что-то, способное ее расстроить…

– Я скажу, что люблю ее, – твердо пообещал Аластор. – Что она ни в чем не виновата, что главное для меня – ее жизнь и здоровье. Что ей не нужно ни о чем беспокоиться, все будет хорошо!

Целительница одобрительно кивнула и отступила от двери, напоследок предупредив:

– Несколько минут, не дольше. Никаких объятий, самое большее – можете взять ее за руку. И только потому, что ей действительно нужно услышать это все.

Аластор, уже не слушая, рванулся мимо нее. Распахнул дверь и тут же опомнился, вошел в целительские комнаты на цыпочках, шагая так осторожно, словно шел по лесу, полному демонов, где хрустнувшая под ногой ветка будет стоить жизни. Стараясь не глядеть на длинный стол с ворохом окровавленных тряпок, прошел дальше, в небольшую комнату, похожую на спальню – невысокая кровать, столик возле нее, распахнутое окошко во внутренний садик, откуда веяло цветами…

Женщину на кровати он попросту не узнал. Черные волосы связаны в небрежный узел, не для красоты, а только чтобы не мешали. Лицо распухло, веки набрякли, губы, напротив, потрескались… Уродливая старуха? Но вот она распахнула глаза, вцепилась в руку магистра Бреннана, стоявшего у кровати спиной к Аластору, и взвыла, мешая дорвенантские слова с итлийскими:

– Нон! Нет! Уходи! Прочь! Престо… Умоляю, уведите его! Не смотри на меня! Ми аморе, не смотри, прошу!

Отпустив руку целителя, она пыталась прикрыть лицо руками, но Аластор все равно видел эти любимые глаза на измученном, больном, сразу постаревшем лице, и больше ничто не имело значения.

– Беа! Все хорошо! Слышишь меня? – попытался пробиться он к ее затуманенному разуму и подбежал к кровати, но Беатрис рванула на себя простыню, которой была накрыта, и под ней зарыдала, умоляя его уйти немедленно.

Она стонала, как умирающее животное, и плакала, как ребенок. И продолжала выкрикивать, что ему нельзя видеть ее такой. Что она не хотела, что все исправит, что виновата, о, как она виновата, но все исправит, пусть только он уйдет сейчас!

– Ваше величество! – Магистр Бреннан тоже выглядел измученным, как и мэтр Бюзье, подскочивший из следующей комнаты. – Вам лучше уйти. Поверьте, все будет хорошо.

– Беа… – горестно сказал Аластор, едва сдерживаясь, чтобы не схватить ее в объятия. Если бы не предупреждение леди Эддерли! – Я люблю тебя, слышишь? Ты моя жена, моя единственная любовь, моя королева! Почему ты меня прогоняешь? Я просто хотел сказать, что люблю тебя! Милая, мне все равно, как ты выглядишь! Это же ты… Это всегда ты, и я люблю…

Но она не слышала, продолжая рыдать и без конца повторять одно и то же. И Аластор позволил неизвестно откуда взявшемуся Ангусу Аранвену взять себя за плечи и увести, тоскливо и горько не понимая, что сделал не так. Ну почему Беатрис его прогнала?! Он же хотел успокоить ее! Да разве он не понимает, что женщина после выкидыша и тяжелой операции не может выглядеть красавицей?! Он бы целовал ей руки, говорил, что все будет хорошо…

Выйдя в приемную целителей, он тяжело привалился к отделанной мрамором стене, прижавшись к ней лбом и ладонями. Холод мрамора должен был помочь, но не помогал.

– Идемте, ваше величество, – очень ласково сказал канцлер. – Вашей супруге нужно уснуть. Она не в себе, но это понятно – боль от потери ребенка нелегко перенести.

Голос канцлера плыл вокруг, увещевая, объясняя, пытаясь успокоить, и помогал остудить голову гораздо лучше прикосновения к камню. Во всяком случае, был таким же прохладным, хоть и сочувственным. Аластор молча подчинился, позволив отвести себя в собственную спальню. Никогда раньше он не думал, что дворец такой огромный. Пустой – ни одного человека не попалось им навстречу, кроме вытянувшихся и вросших в стены караулов. И при этом полный шепотков за спиной, а стоит обернуться – и снова никого. Но он не оборачивался. Просто шел, подчиняясь твердой заботливой руке Ангуса, и думал, как плохо, что Айлин далеко, да и Лу уехал.

– Я прикажу принести вам шамьета с успокоительным, ваше величество, – сказал канцлер, заведя его в спальню и что-то коротко бросив Джастину. Тот охнул и кинулся прочь. – Прошу, не спорьте, вам это нужно. Потрясения такого рода гибельны для здоровья, а вы нужны нам и королевству. И… мне жаль, поверьте.

Аластор кивнул. Ангусу жаль. И остальным, наверное, тоже. Он уже успел понять, что его красавицу и умницу жену любят при дворе гораздо меньше, чем ему сначала показалось, только до сих пор не знал почему. Неважно. Главное, что его ребенка ждал весь Дорвенант. Наследника Дорвеннов, продолжение священной крови. Теперь… все будет сложнее. Особенно, когда станет известно, что Беатрис больше не может родить. Сложнее для нее, а значит, и для него. И для всего Дорвенанта – тоже. Потому что пройдет совсем немного времени, и от него потребуют развестись с ней, чтобы взять новую жену, способную обеспечить наследника. А он не сможет предать Беатрис. Ни как свою любовь, ни как жену, ни просто как женщину, не заслужившую это последнее и самое страшное предательство. И выхода нет, во всяком случае, Аластор его не видит.

«Я стал королем, – подумал он с ужаснувшим его самого равнодушием, падая на постель. – Мой ребенок умер, моя жена кричит от сердечной боли и не хочет меня видеть, а я… я думаю, что теперь многое изменится. Я стал королем. И больше не могу позволить себе слабости, не могу прятаться от того, что происходит со мной и Дорвенантом. Я люблю ее, видят Благие, люблю! Но не знаю, как теперь защитить. Ничего, я придумаю. Потом. А сейчас нужно как-то пережить это все…»

Рядом неслышно появился Джастин с чашкой в руках, и Аластор послушно выпил горчащий шамьет. Снова вспомнился Лу. И Айлин. Хоть бы они не почувствовали его боли! Целители клялись, что связь достаточно ослабла. Дункан как-то обронил, что теперь даже смерть одного из них не окажется для остальных опасной. Вот и хорошо, не нужно Лу и Айлин это переживать! Но будь они рядом…

Он вдруг понял, что не хочет видеть никого, кроме этих двоих. Матушка и отец его бы утешили, но… Они не любят Беатрис. И ничего с этим не поделать. Вспомнилось, как матушка посылала миртовое деревце Айлин, хотя ее собственная невестка тоже носила дитя и была бы, наверное, рада подарку. Хотя бы в знак, что семья Аластора забыла прошлое и готова примириться ради сына и внука или внучки. Но деревце получила Айлин – с самыми лучшими и нежными пожеланиями. И хотя он верит, что матушка и отец никогда не порадуются несчастью Беатрис, делить с ними горе он не хочет. Только не это горе.

Дункан? Месьор д’Альбрэ? О да, они посочувствуют… Но это все не то! Один – друг и советник, второй – друг и наставник, но перед ними стыдно показаться слабым. Не способным справиться с горем. Отчаявшимся. Перед Айлин и Лу не стыдно. Они его видели всяким – в том походе, который их связал крепче, чем родных или возлюбленных. Ни Айлин, ни Лучано он бы не постыдился. Но… Друг сейчас идет по канату над своей собственной пропастью, и Аластор скорее откусит себе язык, чем потребует помощи от того, кто и так рискует. Айлин мало того что замужем, и муж имеет право не отпустить ее из дома, она беременна! И для нее беда и горе Беатрис особенно ужасны. Нет, Айлин даже звать нельзя, ее нужно беречь.

Значит, что? Он справится и так. Ничего такого уж невыносимого, просто никого не хочется видеть. Беатрис не хочет видеть и слышать его, а он – всех остальных. Логично на зависть Аранвенам!

Джастин еще несколько раз появлялся, пытаясь напоить или накормить его, но Аластор терпеливо отсылал камердинера раз за разом. Тихо, спокойно, даже учтиво – старик не виноват, что переживает. Дважды приходил канцлер – ему Аластор тоже объяснил, что тревожить его не нужно. Разве что Беатрис позовет. Кстати, как она себя чувствует? Спит? Прекрасно. Беллиссимо, как Лу говорит. Проснется – пусть ей скажут, что Аластор просит разрешения зайти. А все остальное – подождет. И если еще раз кто-нибудь сунется с изъявлениями сочувствия… Аластор вспомнил чью-то отвратительную рожу, неведомо как пробившуюся мимо охраны, и поближе подтянул секиры. Да, ему вполне удобно сидеть на полу возле кровати. Нет, обедать он не станет. И ужинать – тоже. И вообще, неужели так сложно просто его не беспокоить?!

Кажется, Ангусу он тоже нагрубил. А может, наоборот, был слишком вежлив – почему-то эти понятия путались и совершенно не различались. Что он точно помнил, это как пообещал гвардейцам с другой стороны двери службу даже не егерях, а в свинопасах, если пустят кого-нибудь… кого-нибудь такого, в кого придется кинуть секирой, раз по-хорошему не понимают.

Слава Благим, канцлер больше не приходил. Джастин тоже где-то прятался, и только Флориморд ткнулся Аластору носом в руки и замурчал. Потом заполз к нему на колени, не переставая мурчать просто-таки исступленно, и замер там большим, теплым, пушистым комком. Аластору очень хотелось расплакаться, запустив пальцы в длинный мех, но слезы будто выгорели, как и весь он изнутри.

Потом за окном вроде бы стемнело. Аластор погладил кота и попытался сказать ему, что вовсе не обязательно сидеть на коленях столько времени. Джастин его покормил бы… Но Флориморд уходить отказался, а звать ради этого камердинера не было ни сил, ни желания. Как и для того, чтобы разозлиться наконец на себя и сделать хоть что-нибудь. Оказывается, на злость нужно очень много сил.

А потом дверь в спальню открылась. Аластор хотел рявкнуть, что никого не звал, но шелест платья вдруг заполнил все вокруг, и каблучки простучали по паркету несколько раз, прежде чем ковер заглушил шаги. Она подошла, встала рядом, положила ему, сидящему с котом в обнимку, позорно скорчившемуся от боли, руку на плечо. И боль не прекратилась, но Аластор вдруг снова смог вдохнуть полной грудью. Он даже удивился, поняв, что раньше никак не получалось. А теперь – да!

– Я пришла, – сказала она и села на кровать прямо за его плечом, погладив Аластора по голове.

Аластор повернулся, не в силах удивиться этому чуду, принимая его с тихой безмерной благодарностью, – и уткнулся лицом в плотный шелк с самым родным и правильным запахом на свете.