Глава 22 · Такие разные принцы

Если сердцем Вероккьи была площадь с фонтаном Весны, то сердцем Джермонто Лучано сразу признал дворец Риккарди. Громадный и величественный, он казался таким легким, что вот подует ветерок – и белоснежное здание поднимется ввысь, будто воздушный змей! Мраморные стены выглядели тонкими, словно яичная скорлупа, узорные арки окон и дверей добавляли изящества, а эти барельефы… Лучано залюбовался переплетением сюжетов и опомнился, лишь услышав голос:

– Благородный синьор Фарелли? Прошу следовать за мной. Позвольте вашу рапиру?..

Нарядный паж лет шестнадцати почтительно замер перед ним, приложив руку с беретом к груди. Кивнув, Лучано отстегнул рапиру и протянул ее второму встречающему – бравому гуардо в форменном мундире Риккарди – черном с алыми позументами. Ничего оскорбительного, обычное соблюдение этикета. Оскорбительно было бы, если б его обыскали, невзирая на положение посла, но Риккарди – люди учтивые, поэтому неизменный любимый стилет Лучано остался в ножнах на его запястье, а такие же неизменные шпильки оружием и вовсе считаться не могли. Очень зря, между прочим.

– Прошу проследовать, – повторил паж, и Лучано проследовал.

Шагая по дорожке между великолепными розариями, он молча порадовался, что последние месяцы провел в королевском дворце, пусть и более варварской страны. Все-таки привык и к роскоши, и к положению благородного синьора, и к почтительности слуг. Летний камзол изумрудного шелка сидит как влитой, перстни давно уже не мешают, как и чужие взгляды, которые Лучано по-прежнему читал со всей настороженностью Шипа, но теперь куда чаще видел в них зависть, чем пренебрежение или опаску. Да, Дорвенант действительно стал для него прекрасной школой, пусть и не такой, как рассчитывал мастер Ларци. Прежний Фортунато трепетал бы перед встречей с одним из могущественнейших людей Итлии, однако нынешнему было безумно интересно – и все.

В полном молчании они прошли по парадной лестнице дворца – широченной, с огромными бронзовыми львами. Львы гордо возлежали на постаментах, держа в передних лапах позолоченные бронзовые корабли с полной оснасткой, и Лучано подивился искусству мастера, который превратил металл в тугие паруса, полные ветра. Знаменитый торговый флот Риккарди – основа их богатства и власти!

Бесконечные коридоры, анфилады комнат, вежливые поклоны-кивки встреченных мужчин, реверансы и очаровательные улыбки дам. Любопытные взгляды и от тех, и от других. Лучано их вполне понимал. По виду он явный итлиец, но герб на его дворянском медальоне здесь совершенно неизвестен. К тому же о таких занимательных событиях, как приезд иностранного посла, нужные люди всегда знают заранее, и теперь по коридорам дворца Риккарди катится вал слухов, сплетен, предположений. Кто таков этот Фарелли, какие выгоды может сулить его расположение, и как бы к нему подступиться…

Шагая за пажом, он невольно потрогал большим пальцем правой руки железный ободок на указательном – кольцо младшего мастера Шипа. В Итлии оно снова вернулось на законное место по совету мастера Ларци – пусть Риккарди помнит при разговоре, что за его гостем стоит не только монарх Дорвенанта, но и гильдия, у которой на севере свои интересы. Железный бутон на шипастом стебельке плохо сочетался с драгоценными перстнями и оттого еще сильнее бросался в глаза. Лучано подумал – и согласился с мастером.

В очередном зале паж остановился и с низким поклоном отступил в сторону, а навстречу Лучано выступил высокий сухопарый синьор, немолодой, с острым взглядом темных проницательных глаз и холеной бородкой. Он поклонился первым и церемонно произнес:

– Его высочество Франческо Риккарди рад приветствовать его величество Аластора Дорвенна в лице его посланника, благородного синьора Фарелли. Прошу следовать за мной. Мой господин примет вас в саду.

Вернув поклон, Лучано в очередной раз проследовал, а по дороге с удовлетворением вспомнил последний разговор с грандсиньором Аранвеном, когда не утерпел и все-таки спросил, какая необходимость посылать к Риккарди именно его, такого прекрасного, но ровным счетом ничего не понимающего в государственных делах? Разве у Дорвенанта нет послов? Настоящих благородных синьоров, которые знают посольский этикет и в придачу множество нужных вещей, от пошлинных ставок до имени чьей-то любимой собачки?

Одобрительно кивнув, словно наставник, услышавший правильный вопрос, канцлер тонко улыбнулся и ответил:

– Милорд Фаррел, официальное посольство накладывает слишком много ограничений. Этикет, как вы верно изволили заметить, требует приема во дворце, вручения верительных грамот, подписания соглашений. Сейчас между государствами Эдора существует определенное равновесие, но Итлия и Фрагана традиционно опасаются друг друга. Если такая значимая сила как Дорвенант проявит слишком дружеские чувства к одной из сторон, вторая может посчитать себя обиженной и… обеспокоиться, скажем так. Много лет симпатии нашего государства склонялись в сторону Итлии благодаря брачному союзу с Риккарди и денежной помощи от них. Фрагана была нашим врагом, и если бы итлийские города-государства были способны на объединение, в Эдоре могла бы вспыхнуть куда более ужасная война, чем та, которую мы пережили.

– Но скорее дождь пойдет вверх, чем торговые принцы объединятся, – пробормотал Лучано. – Так у нас говорят. Простите, что перебил.

– Очень меткое выражение, – благосклонно кивнул канцлер. – Да, именно так. Сейчас положение дел изменилось. Новый король Фраганы не намерен воевать, а его величество Аластор весьма дружественно расположен к нашим фраганским соседям, за что им следует поблагодарить месьора д’Альбрэ, я полагаю. Если Флоризель не совершит какой-то роковой ошибки, у нас есть все шансы на полезный и долговременный союз. Как вы понимаете, это очень не нравится Итлии…

– Но монсиньор женат на Риккарди, – заметил Лучано. – Разве это не склоняет чашу весов на их сторону?

– До определенного момента, – снова одобрительно кивнув, отозвался канцлер. – Скажем так, если ее величество благополучно разрешится от бремени, позиции Итлии значительно упрочатся. Но если что-то пойдет не так… Будем откровенны, милорд, ее величество в том возрасте, когда деторождение представляет опасность. Так вот, если она не сможет произвести на свет наследника или хотя бы наследницу, королю придется расторгнуть этот брак и выбрать между несколькими возможными партиями.

– Пьячченца… – уронил Лучано. – Не дай Благие…

– Да, это не самая удачная партия, – сдержанно подтвердил Аранвен. – Однако у короля Флоризеля две незамужние сестры. Молодые, очаровательные, в самом подходящем возрасте. Еще недавно о браке с ними не могло быть и речи, Фрагана слишком алчно смотрела на Озерный край, но Флоризель гораздо рассудительнее своего отца, и в целом… Конечно, это лишь в том случае, если ее величество Беатрис не исполнит свой супружеский долг, вы же понимаете!

– О да, грандсиньор! – пылко подтвердил Лучано. – Вполне понимаю! Но по-прежнему не могу уловить, почему именно я?..

– Потому что вы, милорд, второй фаворит его величества наряду с месьором д’Альбрэ, – сказал канцлер, ничем не выдавая раздражение от его непонятливости. Святой человек! – Противовес, если можно так выразиться. Не сомневайтесь, все заинтересованные лица прекрасно знают, что вы имеете на его величество довольно большое влияние, и ваше появление во дворце Риккарди воспримут как доказательство его благосклонности к этой семье. Очень весомое доказательство, но не слишком официальное, понимаете? Ничего, способного всерьез насторожить Фрагану.

– Политика, – вздохнул Лучано. – Я вас понял, грандсиньор. Скажите, вам самому не кажется нелепым, что судьба государства может зависеть от того, кто варит королю шамьет или фехтует с ним по утрам? Как-то это странно.

– Судьба королевства порой зависит от поразительных пустяков, милорд, – вздохнул Аранвен. – От красивого женского личика, от сказанного или, напротив, не сказанного слова. И даже от выпитой не вовремя бутылки карвейна. Судьбу страны творят люди, милорд Фарелл, а они редко руководствуются чистым разумом, гораздо чаще – чувствами. Так что почему бы и нет? Ваша скромная роль при дворе Дорвенанта никого не обманывает, ведь тот, кто варит шамьет, может лить не только напиток в чашку, но и слова в королевские уши. Признаться, я рад, что целых три нынешних королевских фаворита доставляют мне гораздо меньше хлопот, чем один прежний. И потому искренне желаю вам удачи с улаживанием семейных дел и скорого возвращения.

– Благодарю, грандсиньор, – с искренним почтением и благодарностью поклонился Лучано, а про себя подумал, что у прошлого короля и вправду было не слишком хорошо с друзьями.

Всего один, если верить слухам, да и тот – грандсиньор Бастельеро. Право, лучше бы король завел еще дюжину котов, с ними хотя бы уютнее.

Услышав про сад, он понял, что канцлер как всегда оказался прав. Это настоящих послов положено принимать в тронном зале со всеми почестями и непременной пышной церемонией. Рядом с Аластором Лучано вдоволь насмотрелся на эту тягомотину.

Одних только северо-восточных княжеств между Дорвенантом и Карлонией оказалось восемь штук, и каждое прислало своего человека! Альс всерьез предлагал принять их всех разом, чтобы не тратить драгоценное время, но грандсиньор Аранвен со вздохом сообщил, что хотя бы в начале правления этикет и традиции следует соблюдать. Княжества – соседи хоть и мелкие, но тем больше в них самолюбия. А за ними – стремительно растущая Карлония и хищная Фрагана, которые с восторгом возьмут любых обиженных под свою руку. Поэтому следует всячески лелеять гордость этих малышей и внушать им, что они должны жить сами по себе, в крайнем случае – по заботливым дружеским советам Дорвенанта, который искренне их уважает.

«Чем жиже похлебка, тем пышнее перо на шляпе, – улыбаясь, добавил грандсиньор Дункан. – Бывал я в тех княжествах, дыра удивительная, но у любого мелкого дворянчика гордости, как у Трех Дюжин».

– Прошу, синьор, – сказал его провожатый, выводя Лучано на просторную террасу, облицованную розовым мрамором.

Ветви огромной старой маслины почти касались ограждения, закрывая от палящего, несмотря на осеннее утро, солнечного жара, и Лучано с особой остротой почувствовал, что вернулся в Итлию. В Дорвенанте уже опадают листья, а солнце греет лишь днем, да и то ему не сравнить с местным…

«Местным? – с недоумением поправил он себя. – Я хотел сказать “родным”, верно?»

Оставив провожатого позади, он неторопливо прошел по кружевным пятнам солнца и тени до другого конца террасы и остановился перед небольшим столиком, за которым сидели два старика. Это что, загадка, м? И кто из них Риккарди?!

Одинаково богатая одежда – черные камзолы по моде полувековой давности, густо расшитые жемчугом и драгоценными камнями. Высокие воротники-стойки, резкие складки на жесткой ткани. И не жарко же почтенным синьорам! Впрочем, стариков, говорят, кровь плохо греет… Одинаково коротко подстриженные волосы блестят чистейшим серебром. Любопытно, почему короткие? Конечно, этих двоих даже слепой не примет за простолюдинов, но что это, привычка к удобству? Или способ показать, что есть вершины, до которых этикет не дотягивается?

А вот глаза разные. У левого – ярко-черные и блестящие, живые. У правого – мутно-желтые, наполовину прикрытые тяжелыми веками. Левый из грандсиньоров смотрит пронзительно, изучающе, правый откинулся на спинку кресла и то ли дремлет, то ли просто болен. Этот рассеянный, обращенный куда-то в себя взгляд и морщинистое лицо напомнили Лучано черепаху, которая ненадолго высунула голову из панциря и хочет лишь одного – снова туда спрятаться.

– Грандсиньор Риккарди, – поклонился Лучано левому из стариков, уверенный, что угадал. – Грандсиньор… – поклонился он правому. – Мое почтение и самые лучшие пожелания от его величества Аластора.

Он сунул руку за отворот камзола и про себя усмехнулся, когда кусты за террасой тут же шевельнулись. Интересно, сколько человек расставлено по безлюдному, на первый взгляд, саду? А еще интереснее, в честь чего такая забота? Послы обычно убийствами не балуются, даже если они из Шипов. Это, в конце концов, дурной тон!

Достав конверт из жесткой вощеной бумаги, он медленно поднял его перед собой, чтобы невидимые наблюдатели хорошо разглядели, и замер.

– Какой вежливый молодой синьор, – одними губами улыбнулся левый старик. – Ну-ну, не извольте беспокоиться. Это мои дети и внуки уверены, что мне еще стоит чего-то бояться. Идите к нам, юноша, не стоит стоять, если можно присесть. Вы, конечно, еще слишком молоды и резвы, чтобы это понимать, но если доживете до моих лет, непременно вспомните.

– Благодарю за приглашение, грандсиньор.

Снова поклонившись, Лучано приблизился и сел в единственное свободное кресло, внутренне передернувшись – обращенную к саду спину так и сверлили чужие взгляды. Отвратительно!

– Кладите ваш конверт, бумаги подождут, – махнул Риккарди унизанной перстнями рукой, которая больше всего выдавала его возраст и худобой, и темными пятнами. – А вот шамьет может остыть.

«Как будто по первому даже не щелчку пальцев, а взгляду не принесут свежий», – усмехнулся Лучано и положил конверт. Риккарди не стал звать прислугу, он сам наклонил кувшин над пустой чашкой, и темная душистая струя полилась в белоснежный чинский фарфор. Надо же, какая честь! И ведь не откажешься, неправильно поймут. Впрочем, как раз правильно, однако от этого не легче.

Лучано пригубил шамьет и покатал на языке первый глоток, вполне искренне наслаждаясь вкусом. Знакомый рецепт, простой, но очень выигрышный, с апельсиновыми корочками и корицей. И никаких, вроде бы, посторонних добавок, что особенно приятно. Хотя леденец-антидот, который он рассасывал, переходя порталом в Джермонто, все равно не лишний.

Наверняка у этой милой семьи есть собственный зельевар для деликатных поручений. Вот так выпьешь замечательного шамьета, а через несколько дней узнаешь, что теперь для долгой и счастливой жизни тебе нужно время от времени принимать лекарство. Которое, вот незадача, знает лишь один человек. Зато готов делиться им по первой просьбе, конечно, пока ты взамен оказываешь ему дружеские услуги. Нет-нет, хороший антидот еще никому не повредил! С ним как-то вкуснее! И вообще, когда собственный наставник угощает тебя подобной конфеткой перед визитом в чей-то дом, только идиотто откажется. Или тот, кого ничему не научило первое знакомство с Риккарди.

– Говорят, вы настоящий маэстро шамьета, юноша, – снова растянул Риккарди губы в улыбке, так и не затронувшей глаза. – Так что вряд ли мой повар вас чем-то удивит.

– Передайте ему мое искреннее восхищение, грандсиньор. Прекрасно сварено.

Что ж, нам тоже улыбок не жалко. Можно и шамьету выпить, и садом полюбоваться, и беседу поддержать. А все-таки, кто этот второй грандсиньор, которого Лучано не представили?

Словно отвечая на его мысли, Риккарди хмыкнул, плеснул тому шамьет и бесцеремонно позвал:

– Просыпайся, Бальтазар. Когда к нам еще занесет в гости такого интересного юного синьора? Говорят, он держал за хвост самого Баргота, пока другой синьор, тоже молодой и не менее интересный, отшибал бедняге рога.

– Богохульник, – не поднимая тяжелых век, скрипуче отозвался его собеседник. – Нет бы подумать, что скоро с ним встретишься, и придержать язык. Может, отделался бы котлом похолоднее.

– Ну что ты, не настолько я плохого мнения о грандсиньоре Барготе, чтобы верить, будто он карает за шутки, – ухмыльнулся Риккарди. – Опять же, если мне выделят котел похолоднее, тебе же будет одиноко в том, что на самом дне.

И подмигнул Лучано.

Да-а-а… сразу видно давних друзей. Когда Лоренцо заглядывает к Ларци выпить молодого вина и сыграть партию в арлезийские башни, эти двое ведут себя точно так же. «Отравитель» и «кишкорез» – это самое частое, что можно от них услышать, а партия может длиться часами, потому что всем понятно, что совершенно не в ней смысл.

Лучано окатило изнутри завистью. Пожалуй, он хотел бы такую старость! Раз уж детей и, соответственно, внуков у него никогда не будет, то пусть хотя бы рядом окажется настоящий друг! Альс и синьорина…

Он поднес чашку к губам, и вдруг зависть сменилась чем-то совсем иным. Тревога… болезненная горькая тоска… Такая мучительная, что на несколько мгновений Лучано испугался – вдруг его все-таки отравили? Но нет, легкий привкус во рту подтверждал, что антидот работает как надо, шамьет казался чистым, просто… Да что ж ему так плохо-то?!

В глазах потемнело, и вслед за тоской накатил страх. Бессмысленный и от этого еще более мерзкий. Когда понимаешь, чего боишься, можно сделать хоть что-нибудь! Бежать, сопротивляться, разговаривать… А что делать, если страх приходит беспричинно?

Спина мгновенно взмокла. Лучано посмотрел в чашку, потом – на обоих грандсиньоров. Бальтазар, кем бы он ни был, снова погрузился в прострацию и дремал в кресле, Франческо Риккарди смотрел на гостя со спокойным веселым интересом, без тени злорадства или ожидания чего-либо. Так, словно понятия не имел, что с ним творится.

«Альс? – подумал Лучано с тошнотворным ужасом. – Или Айлин? Что-то с ними? Проклятье, мне нужно домой! Но… я не могу. Положим, этот визит ненадолго, но вечером встреча с мастерами в Вероккье! Спокойно, если в Дорвенанте что-то случилось, прямо сейчас я все равно ничего не смогу сделать. Пока выйду отсюда, пока доберусь до портала… Во дворце Лионель, он сообразит явиться за мной. Или канцлер пришлет кого-нибудь. Спокойно…»

Спокойствие не желало возвращаться. Никак. Разве что страх стал не острым, режущим изнутри, а глухим, тянущим, но от этого не менее мучительным. Лучано еще глотнул шамьета, понимая, что Риккарди этого показывать нельзя. Причастен он к этому или нет – в любом случае.

– Хотел бы я послушать о ваших приключениях, юноша, – вздохнул торговый принц, как показалось Лучано, вполне искренне. – Думаю, они того стоили. Мой вам совет, напишите мемуары. Если сами не сможете, найдите хорошего книжника и напишите обязательно. В старости и самому будет что вспомнить, когда память начнет подводить, и детям оставите. Вот если бы я не пошел по отцовским стопам, а стал кондотьерро, как мечтал в юности, у меня тоже было бы множество занимательных историй для внуков. А так, разве интересно им слушать, сколько кораблей за всю жизнь я встретил и проводил, сколько налогов собрал, скольких конкурентов разорил… Деньги хороши, когда их тратишь, а зарабатывать их – скучнейшее и пошлейшее занятие!

– Вам ли жаловаться, грандсиньор? – выдавил Лучано, любезно улыбаясь. – Думаю, ваша жизнь для многих может стать примером. А в том походе не было ничего такого уж интересного. Слишком долгая дорога, никакого веселья и много бесплатных убийств. Все как всегда, когда за дело берется дилетанто!

Риккарди вежливо посмеялся его незамысловатой шутке, которая и шуткой почти не была. Ну, в самом деле, из них троих разве что синьорина понимала, куда они идут и что там будут делать, да и то с ней получилось как-то странно. Нет-нет, Лучано счастлив, что она вернулась! Но Бездна, она на то и Бездна, чтобы все, в нее попавшее, исчезало безвозвратно. Так что, сдается, синьорина тоже не слишком хорошо знала, чем все закончится. О них с Альсом и говорить нечего. Дилетанти, как есть дилетанти! Но Риккарди все это не объяснить, да и зачем? А ведь забавно, неужели торговый принц и правда хотел быть наемником?! Надо же… Он бы еще о карьере Шипа мечтал, право слово.

Лучано прислушался к себе – тоска и страх никуда не делись, они свернулись внутри, как огромный еж, и время от времени кололись острыми ядовитыми иглами. Солнце от этого казалось тусклым, и хоть по-прежнему грело, но уже не радовало. Ну, хоть дышать можно свободно.

Риккарди тем временем потянулся за письмом Альса, сломал алую сургучную печать с гербовым львом и пробежал документ глазами. Снова хмыкнул и поднял на Лучано задумчивый взгляд.

– Скажите, юноша, вам известно содержание этого письма?

– Понятия о нем не имею, – искренне признался Лучано. – Могу только предполагать. Заверения в родственных чувствах и просьба ускорить выдачу кредита до наступления холода, м?

– Верно, – посмеиваясь, признал Риккарди. – Ничего нового. Такие письма я получал и от прежнего короля Дорвенанта. Но кое-что отличается. Раньше моя дочь не писала мне, что счастлива в браке. Вот это и вправду приятная неожиданность. – Он замолчал, тоже отпив шамьета, а потом заговорил снова: – Мне всегда казалось, что у Дорвенанта есть нечто общее с Бездной. Сколько туда ни лей золота и сил, все пропадает. Я давно веду дела с синьором Аранвеном, он хороший партнер, умный и честный. Но его страна… За что Благие покарали ее прежним королем?

«А зачем ты выдал за него дочь?» – очень хотелось спросить Лучано, однако выйти от Риккарди живым и невредимым, а потом таким и остаться, ему хотелось гораздо больше, поэтому он промолчал.

– Я тысячу раз пожалел, что согласился на этот брак, – уронил торговый принц, снова поразив проницательностью. Лучано даже вспомнил грандсиньора Роверстана. Ну точно, такое дается от Баргота и никак иначе! А Риккарди продолжил: – Сначала надеялся, что стерпится-слюбится. Беатрис – умная девочка, редкий мужчина не подчинился бы ей. Но то мужчины, а то – животное. Моя дочь – принцесса, а не скотница, чтобы управляться с боровами… – Он брезгливо скривился. – Но она родила мне внуков – наследных принцев Дорвенанта. И сама отказалась вернуться домой, потому что не могла оставить своих мальчиков. Я предлагал. Я бы принял ее после развода. Она могла остаться дома или снова выйти замуж – с ее-то красотой! Да, развод – это позор, но плевать! Кому нельзя заткнуть глотку золотом, тому можно сталью, а у меня довольно и того, и другого. Но Беатрис осталась ради детей, надеялась, что сможет вырастить из них Риккарди, хоть и с половиной крови Дорвеннов. Не вышло… Когда я узнал, что отец прочит им браки с Пьячченцца, снова пожалел, что ничего не предпринял за эти годы. Вы меня понимаете, юноша?

– Более чем, грандсиньор, – склонил голову Лучано. – Возможно, вам известно, что даже Шипы не хотят иметь дела с Пьячченца?

– Это всем известно, – подал голос незнакомый грандсиньор, чуточку оживившись. – Говорят, Пьячченца не заплатили вашей гильдии после резни в Капалермо.

– Ну что вы, грандсиньор, – улыбнулся Лучано. – Если бы Пьячченца не заплатили Шипам, уже бы не было никаких Пьячченца. Нет-нет, они выполнили договор до последнего скудо! Как и мы – до последнего мм-м… клиента.

– Но договоры с ними больше не подписываете, – уточнил Риккарди. – Забавно… Дорого бы я дал за эту историю. Настоящую историю, а не то, что рассказывают они.

– И что же они рассказывают, грандсиньор?

Шамьет уже остыл, и Лучано не стал допивать чуть горчащий остаток. Вместо этого отщипнул от лежащей на блюде грозди и кинул в рот крупную виноградину, розовую, в цвет мрамора террасы, с тугой прозрачной кожицей, налитую так, что сразу лопнула на языке. Чужие взгляды все так же неприятно сверлили спину, и глухая ледяная тоска никуда не делась, но Лучано заставил себя отвлечься от всего, что могло помешать.

– О, какой-то бред, – фыркнул торговый принц. – Что резню в Капалермо устроил один-единственный человек. А после выставил семье Пьячченца добавочный счет за всех, кто не входил в первоначальный контракт. Ну, допустим, про добавочный счет я верю, почему бы и нет? А вот про то, что один Шип, кто бы он ни был, за месяц избавился от сотни человек – и это лишь по основному контракту, не считая тех, кто подвернулся случайно… В это, уж простите, поверить не способен. Мы ведь говорим о человеке, а не о самом Барготе, верно?