Глава 25 · Весна осталась в юности

– Дюжину букетов… – пробормотал Лучано себе под нос, выходя из портала и жадно вдыхая воздух Вероккьи.

Глупость, наверное, но ему действительно казалось, что пахнет здесь иначе, чем в Джермонто. То ли свободой, то ли родным домом, то ли просто привычнее – в воздухе нет морской соли и запаха водорослей, зато слышится речная сырость от близости Ромериньи.

– Я обещал Всеблагой Матери принести «Весне» дюжину букетов, если получится уговорить Айлин. Ну и что, если не получилось? Грандсиньору Всеблагую очень даже можно понять, я бы сам жутко обиделся, если бы у меня попросили благосклонности, а награду за нее пообещали потом. Чем я вообще думал, когда ляпнул этакое?! Известно же, сначала букеты, конфеты и прочие знаки внимания, а уж потом поцелуи и все остальное, если дело пойдет как надо. А я?! Идиотто! Как есть идиотто! Оправдаться могу только тем, что Всеблагую в любом случае почитаю от всей души, а уж в облике Весны!

Он с горячей истомой предвкушения подумал, что еще немного – и увидит свою первую любовь. Белоснежное воплощение чистоты и красоты, неподвластное ни времени, ни человеческим порокам. Весна… Недоступная, как и положено богине, но дарящая всему миру улыбку так искренне, что сердце замирает от счастья просто на нее смотреть. Совсем как на синьорину…

Лучано стремительно прошагал широкой улицей, ведущей к площади, прошел под аркой и, по-мальчишески оттягивая самый сладкий момент первого взгляда, торопливо повернулся к ряду цветочных лотков. Несмотря на позднюю осень, буйство красок здесь радовало взгляд.

Цветы на любой вкус и кошелек покрывали прилавки, торчали из плетеных корзин и деревянных ведер, прятались в ворохах влажной соломы, так что наружу торчали одни лишь яркие венчики, и надменно раскрывали пышные веера букетов. Розы, лилии, тюльпаны и новомодные чинские хри-зан-те-мы гордо предлагали себя состоятельным клиентам, а фиалки, анемоны, колокольчики скромно ждали покупателей победнее. Всеблагая принимает любые дары, лишь бы они шли от сердца!

Бывало, что Лучано, бегом заворачивая сюда по дороге на рынок, приносил ей веточку цветущего апельсина, которым в Итлии не удивишь даже посудомойку из бедной траттории – этих апельсинов на обочинах растет предостаточно, не говоря уж о садах. И знал, что его подношение, сделанное с благоговением и нежностью, будет принято так же благосклонно, как туго набитые розами корзины, ведь хозяйка всего живого смотрит в души, а не в кошельки.

Но это было в детстве, потом-то он на букеты не скупился, а сегодня и вовсе случай особый. «Прости, Всеблагая, что навещаю второпях, – повинился Лучано, оглядывая цветочный ряд. – Я бы пришел завтра со всем почтением и провел здесь побольше времени, да только не знаю, будет ли у меня это «завтра». А должником оставаться не хочется, да и повидать вашу милость я всегда рад, ведь если что – из Претемных Садов сюда уже не заглянешь. Какие же цветы поднести?»

– Фиалки, свежие фиалки! – загомонили цветочницы, увидев нарядного дворянина. – Лучшие розы для благородного синьора! Купите мои лилии – они так пахнут, что Всеблагая точно учует! А вот редкие цветы из самой Чины! Всего по скудо за штуку – ни одна дама не пройдет мимо такой красоты, даже Всеблагая Матушка! Купите хризантемы, благородный синьор, порадуйте нашу «Весну»!

У прилавка с хризантемами Лучано ненадолго остановился, огромные тугие шары белоснежных лепестков смотрелись изумительно. А вот запах ему не понравился – резкий и какой-то тревожный. Лилии лучше, но благоухают слишком сильно, одуряюще. Да и осыпаются быстро, вскоре от них останутся только голые венчики на длинных стеблях. А вот розы…

Роскошные поздние розы ало-белым облаком укрывали прилавок, за которым стояла миленькая синьорина в голубом платье под цвет глаз. Подошедшему Лучано она заулыбалась робко, без умелого кокетства, которым всегда славились цветочницы. Новенькая, наверное, вот и товар предложить стесняется.

– Почем розы, красавица? – улыбнулся Лучано в ответ.

– Полскудо за дюжину, – пролепетала девчонка и тут же умоляюще заторопилась: – Купите, благородный синьор! Я уступлю! Если возьмете три дюжины, отдам за один скудо!

– Да кому твоих роз надо целых три дюжины? – хмыкнула дородная тетка за соседним прилавком. – Вот деревенщина глупая, навезла кривуль целую телегу, нет бы подумать, что за день-два не продашь, без тебя цветов на рынке довольно. – И тут же добавила, заискивающе улыбаясь: – Возьмите лучше мои лилии, благородный синьор! Я вам такой букет соберу, сама Всеблагая залюбуется.

Лучано, мельком глянув на нее, снова посмотрел на девчонку. Та мяла пальцами край белого передника и молчала, в голубых глазах плескалось отчаяние. Розы выглядели недавно срезанными, но соседка по прилавку права, побудут они такими пару дней, а что потом? У других цветочниц имеются всякие приспособления для сохранения свежести дорогого товара, а эти букеты стоят в обычных ведрах, ничем не прикрытые… Да и стебли не слишком ровные, и лишние боковые бутоны не выщипаны заранее, чтобы первый цветок вырос крупнее… Явно не из оранжереи розочки, а такого же деревенского происхождения, как и сама синьорина. И такие же свежие, налитые жизненной силой. Алые и белые вперемешку, а между ними кое-где попадаются золотистые, словно веснушки Айлин.

Он наклонился, вытянул из ведра первый попавшийся стебель с пучком атласных белых лепестков на макушке, уткнулся в него носом. Запах сразу заполнил весь мир вокруг – нежный, чистый, напоенный жарким итлийским солнцем…

– Беру… – выдохнул Лучано, выныривая из душистого марева и оглядывая прилавок. – Сколько их тут у тебя?

– Много, благородный синьор, – захлопала девчонка ресницами и с надеждой уточнила: – Вы дюжину возьмете? Или… больше?

– Все, – хмыкнул Лучано, с удовольствием глядя, как вытягивается физиономия тетки с лилиями, а в глазах девчонки разгорается огонек счастья пока еще пополам с неверием. – Считай, милая.

И запустил руку в поясной кошелек, выгребая монет, сколько поместилось в ладонь.

Взвизгнув от восторга, девчонка кинулась считать розы, связанные цветными шерстяными нитками по двенадцать штук. Второпях ошиблась, принялась пересчитывать, Лучано с умилением наблюдал, как она тыкает пальцем в букеты, с опаской поглядывая в его сторону – вдруг уйдет или скажет, что пошутил? Потом вытащила счетную доску и, шепча себе под нос, начала перекидывать костяшки… Сбилась, едва не заплакала…

Лучано вздохнул и высыпал на прилавок целую горсть новеньких блестящих скудо, которыми предусмотрительно запасся у знакомого банкира. По самым скромным прикидкам, здесь было куда больше, чем стоили розы. Посоветовал:

– Спрячь подальше, милая, и одна по улицам не ходи, Вероккья – опасный город.

Наклонившись, выгреб влажные душистые пучки из ведер, набрав целую охапку – едва в руки поместились. Несколько стеблей упали под ноги – поднимать их Лучано не стал. Обняв огромный колючий ворох, пошел к «Весне», ничего не видя перед собой – к счастью, ноги знали здесь наизусть каждый камешек.

Цветочные ряды аж притихли от такой щедрости, только кто-то из мастеровых, что придирчиво выбирали рядом букетики фиалок, длинно присвистнул и то ли восхищенно, то ли издевательски заметил на всю площадь:

– Гляди-ка, Маттео, вот это благородный синьор нагрешил! Это что ж надо было сотворить, чтобы так замаливать?

– Дурак ты, Вито! – жизнерадостно отозвался невидимый Маттео. – Синьор, наверное, просит у Всеблагой невесту получше. За такую охапку можно и на принцессу облизнуться, если Всеблагая смилуется.

Вот сразу понятно, что из чопорного Дорвенанта вернулся в родную Вероккью, здесь хоть дожа, хоть принца приложат насмешливым словечком, если даст малейший повод. А то и без повода – просто для веселья.

– Так принцесс на выданье у нас вроде и нету, – усомнился Вито, пока Лучано, про себя от души желая синьорам заняться своим делом, тащил розы через залитую солнцем площадь. – Джанталья перемерли, у Риккарди и Солаццо все сплошь мальчишки, Гвадерини, говорят, в долгах и вот-вот разорятся, а от Пьячченца сохрани Семеро. Эй, благородный синьор, кого вы там сватать собрались?! Может, мы чего подскажем, если кружечку нальете? А то и сватами за вас пойдем!

Зубоскалы загоготали ему вслед, а Лучано внутренне передернулся. Сватать принцессу? Не дай Благие! Единственная знакомая ему принцесса, провалиться бы ей к Барготу, к счастью, замужем за другим, и это единственное, в чем Лучано горячо сочувствовал Альсу. Правда, есть еще девочки, ее дочери, но если на миг предположить, что Альс рехнулся и решил выдать одну из них за Лучано, то… Это же тогда Беатрис ему станет тещей! Нет-нет, подобного он даже своей грешной и преступной жизнью точно не заслужил! Уф-ф-ф-ф, а вот и подножье фонтана…

Выбрав место посвободнее, чтобы не заваливать чужие букеты, Лучано уронил охапку роз на мраморный парапет, за которым плескалась вода, и поднял голову. Привычно замер, вдохнув прохладный воздух, полный мелкой водяной пыли, посмотрел на белоснежное чудо, парящее над серебристыми тугими струями, и… задохнулся изумленным разочарованием.

На первый взгляд она была все такой же. Изящная, полная прелестной женственности, с лукавой улыбкой и летящим взмахом руки… Но каменная! Неживая!

Лучано стоял в облаке розового аромата, не слыша гудение площади вокруг, и едва сдерживался, чтобы не заплакать, слезы сами навернулись на глаза. Конечно, она и должна быть каменной, но всякий раз, приходя к «Весне», он чувствовал скрытую в ней жизнь. Она улыбалась как живая девушка, смотрела на него живыми глазами, ее ноги готовы были вот-вот сделать шаг, а руки – шевельнуться. Ему казалось, что пряди ее волос могут в любой миг разлететься по ветру! А теперь…

Хуже всего, что Лучано понимал и всю глубину своего самообмана, и его причину. Он мог сколько угодно считать «Весну» живой, пока не увидел действительно живое воплощение Всеблагой. И теперь понимал разницу. Той же самой, правильной, была только вода, но в ней должны были отражаться тяжелые мощные еловые лапы, превращая серебро в темный изумруд. И по берегам нужен был не белый мрамор, а заросли камыша, в которых трещала бы стеблями огромная собака… Собака-то где? Где огромный меховой сугроб, который будет плескаться в озере, поднимая неисчислимое количество брызг и обливая свою хозяйку?! Ну вот как Всеблагой без елок, без камыша и собаки, без узких лесных тропинок и запаха прелой хвои?!

И девушка… Да, фигура невероятно похожа, но тело слишком безупречное, гладкое, без единого пятнышка. Где веснушки? Где сливочная теплота кожи и чуть заметно выступающие косточки? Где мокрые рыжие волосы, разметавшиеся по плечам, золотые ресницы и брови над зеленью глаз, чуть припухлые розовые губы… Лучано на миг увидел синьорину так явно, словно какой-то зловредный иллюзорник пошутил над ним, заменив мраморный идеал на живую девушку, – и опять едва не застонал. Не то… Прекрасная, безукоризненная – и каменная.

«Простите меня, госпожа, – подумал он, не видя и не слыша ничего вокруг – только ставшую вдруг грустной улыбку статуи да пенье водяных струй вокруг нее. – Мое восхищение по-прежнему принадлежит вам. Но любовь… Любовь, кажется, уже нет. Я не могу любить камень, как бы он ни был безупречен. Может, именно потому и не могу. Я благодарен вам за все эти годы, когда ваш образ хранил мою душу. Но тот мальчик, что был влюблен в самую прекрасную на свете девушку… Он вырос и понял, что любить можно только живое. Пусть оно никогда не ответит на страсть. Неважно! Любовь, которая невозможна без обладания, это не любовь, а просто жадность. Но то, что любишь, непременно должно быть живым. Теплым, способным улыбнуться и уйти – а потом вернуться к тебе, если пожелает. Несовершенным, не вознесенным на пьедестал… Прости меня, «Весна»… Я по-прежнему не знаю ничего красивее тебя. Но оказалось, что одной красоты мало».

Наклонившись, он набрал в исколотые розами ладони воды из фонтана и плеснул в разгоряченное лицо. Потом еще раз и еще. Виновато улыбнулся «Весне» и постарался запомнить ее такой, как видел. Бесконечно прекрасной, молодой, не знающей печали и разочарований. Что богине мысли какого-то человека? Лучано уже давно не будет на свете, а «Весна» останется, восхищая и влюбляя в себя других. И, наверное, это правильно. Сказки должны оставаться в детстве, а любовь, закончившись, превращаться в тихую благодарность, а не в разочарование.

Снова улыбнувшись, глубоко вдохнув и выдохнув, Лучано повернулся и ушел от фонтана. Ему все время казалось, что пока он снова пересекает площадь, выходя к нужной арке, «Весна» глядит ему вслед с мудрой, лукавой и грустной улыбкой без тени разочарования и обиды.

К палаццо мастера Ларци он шел в странном настроении, изо всех сил пытаясь опять почувствовать себя дома. Оказывается, раньше он и не замечал этого чувства, как не замечаешь собственной молодости и здоровья, пока они с тобой, а стоит заболеть, сразу понимаешь, как прекрасно жил раньше.

Вот и сейчас он шагал по извилистым улочкам Вероккьи, поражаясь, что по-прежнему знает здесь каждый камешек, но почему-то родной и любимый город больше не кажется единственным местом на земле, где можно жить. Хотя дома здесь все равно красивее и ярче, чем в Дорвенне, сады – пышнее, разговоры прохожих и перекличка из окон – громче и забавнее. Так что все по отдельности намного лучше, а вот вместе… Почему-то он запомнил Дорвенну не нарядно-летней, а зимней, какой увидел впервые, серой и пасмурной, словно глаза Альса, когда тот сердится. Но ведь это же не причина, чтобы не любить его и в эти моменты, м?

На Мосту Поцелуев было по-прежнему шумно, журчала внизу серебристая гладь воды, и одуряюще пах товар лоточников, что выстроились вдоль ажурных каменных перил. Лучано сглотнул слюну, поняв, что чудовищно проголодался. Та чашечка шамьета и несколько виноградин в гостях у Риккарди – это все, что оказалось у него во рту за целый день. И этого было совершенно недостаточно!

«Меня, может быть, убьют сегодня вечером, а я думаю о еде? – язвительно спросил он сам себя и тут же ответил: – А что изменилось? Меня могли убить в любой день за эти двадцать шесть с лишним лет, начиная прямо со дня моего рождения. Думать о еде и прочих нужных и приятных вещах это мне никогда не мешало!»

– Купите жареных колбасок, благородный синьор! – оживились, как и положено, торговцы. – А вот пироги для вашей светлости! С вишней, с ревенем, с телятиной, с яйцом! Окажите милость, благородный синьор, попробуйте мое вино! Конфеты, медовые конфеты с орехами! Цукаты апельсиновые, вишня в амарилье! Щедрый синьор, купите корзинку конфет вашей прекрасной даме! А лучше – три корзинки! У такого красивого нарядного синьора не может быть всего одной дамы!

Последний аргумент Лучано искренне восхитил, хоть и заставил грустно усмехнуться про себя. Ну, положим, одну корзинку можно привезти в подарок Альсу – монсиньор обожает сладкое. Еще одну послать Айлин и не забыть добавить к ней апельсинов, как обещал. А третью придется разделить с Лионелем и Перлюреном. И никаких дам! Вот ведь как бывает. Ни молодость с красотой, ни титул с богатством, ни удачливость – ничто не служит залогом, что тебе непременно повезет в любви.

Конечно, сговорчивую красотку, чтобы успокоить кровь, можно найти и в Дорвенне, иначе Лучано за эти полгода уже на стену полез бы. Но это же так… почти как самому себя порадовать, только приятнее. А потом даже встречаться с этими девицами второй раз не хотелось, хотя они-то как раз были не против…

– Три так три, – хмыкнул он, снова запуская руку в кошелек, где еще оставалось прилично денег. – Насыпь-ка всего разного и побольше. Хм… пожалуй, даже четыре… Нет, пять! Набери пять корзинок!

Точно, одну надо послать Вальдеронам, а еще одну – грандсиньору Дункану. Он, правда, сладкое не очень любит, но наверняка найдет, кого угостить. Синьору Элоизу, например.

– О, благородного синьора ждет прекрасный вечер! – восхитился торговец, глянув на Лучано с искренним уважением. – Целых пять дам! Да поможет вам Всеблагая Мать, великолепный синьор! Осмелюсь посоветовать, тут на соседней улице есть аптека старого Гвальтерио, он делает особую настойку! Несколько капель, и ваши дамы останутся в полном восторге! Только умоляю, не заглядывайте ко всем пяти за одну ночь. Молодость молодостью, но сердце надо поберечь. Не хотелось бы потерять такого щедрого клиента!

Лучано, который умел делать эту самую настойку не хуже синьора Гвальтерио и прекрасно знал ее действие, только усмехнулся и кивнул, расплачиваясь.

– Благородный синьор прикажет куда-то отправить? – деловито поинтересовался кондитер, и стайка мальчишек, что околачивались неподалеку, навострила уши.

– Обязательно, – невозмутимо отозвался Лучано и вытащил еще пару медяков. – Эй, синьорино, кто знает палаццо мастера Фарелли?

Действительно, нет никакой необходимости самому тащить увесистые корзинки. День сегодня жаркий, шелковый камзол и так уже измялся, а еще эта рапира на боку… С одной стороны – удобно, никто тебя не толкнет в толпе, разве что кошелек срезать попытаются, но в Вероккье нет настолько тупых карманников, чтобы обокрасть Шипа, как бы он ни вырядился. С другой – рапира тяжелая, да и с пятью корзинами конфет будет смотреться попросту нелепо. О том, что благородные синьоры предпочитают ездить верхом или в карете, Лучано, оказавшись дома, забыл напрочь.

Вручив монету подлетевшему мальчишке, он пошел дальше, не обращая внимания на удивленный взгляд кондитера – тот явно не ожидал услышать этот адрес.

Так, снова пироги… Может, купить домой парочку? Лучано впервые задумался, кто носил мастеру Ларци свежую выпечку, пока его не было? Да, мясник, зеленщик и молочник у мастера свои, постоянные. Прекрасно знают вкусы почтенного клиента, продукты доставляют на дом. Но вот выпечка… Почему-то не хотелось думать, что Ларци достаточно попросить о том же пекаря. Все эти годы покупать хлеб и печенье было святой обязанностью Лучано, которую он любил и искренне гордился ею! И никогда не задумывался, как легко заменить его в доме мастера. Может быть, мастер уже взял нового ученика?! Должен ведь кто-то подметать ему двор, убирать в лаборатории, варить простые зелья и готовить ингредиенты для сложных?

Настроение начало портиться на глазах, как погода в Дорвенанте – с той же легкостью и стремительностью. И к знакомому булочнику Лучано подходил уже с желанием побыстрее разделаться с покупками, которые его и так никто не заставлял делать.

– О, синьор Фортунато! – встретил его почтенный хлебопек с немалым удивлением. – Давненько вас не было видно! А… разве сегодня где-то карнавал?

– Что? – растерялся Лучано. – Почему?!

– Ну как же… – Булочник со значением оглядел его с ног до головы. – Дело молодое, мой юный синьор, но вы бы поосторожнее. За незаконное ношение дворянской одежды можно и в колодки под плети угодить. Что, поспорили с кем-то? Или к девице собираетесь? Нехорошо, юный синьор, нехорошо… – повторил он с мягкой, почти отеческой укоризной. – Выдавать себя за кого-то другого, еще и дворянина, последнее дело. Сняли бы вы этот камзол, юный синьор, да и перстни с рапирой тоже – подальше от греха! И послушайте совета старика – девушка, которой можно задурить голову фальшивыми драгоценностями да чужим камзолом, не стоит подобных стараний.

Несмотря на раздражение, Лучано едва не рассмеялся. Ну конечно! Для жителей Вероккьи, которые знали его раньше, он по-прежнему приемный сын и подмастерье обычного горожанина – не больше. И перстни на его пальцах фальшивые, как же иначе? И камзол – чужой. И понятно, что почтенный хлебных дел мастер, который при встречах с достоинством раскланивается с Ларци – таким же почтенным парфюмером, имеет право пожурить дерзкого мальчишку, что напрашивается на немалые неприятности.

– Спасибо за совет, мастер, – улыбнулся он, кланяясь. Правильно кланяясь, как подмастерье, а не как благородный синьор. – Обязательно переоденусь и больше не буду. Вы правы, с друзьями поспорил, что пройдусь по Вероккье в таком вот виде. – И развел руками под милостивый кивок булочника. – А теперь можно мне как обычно?

– Вот и хорошо, вот и славно, – одобрил тот, успокаиваясь. – А фокаччу с вафлями я уже утром отправил вашему мастеру! Булочки-то он не брал, пока вас не было… Да они, кстати, сегодня закончились, день-то к вечеру.

– Что, совсем закончились? – сам удивившись, что голос дрогнул, спросил Лучано.

Пекарь, увидев его расстройство, покопался в большой корзине и с триумфом заявил:

– Одна осталась! Прямо как вас дожидалась! Вот, берите, да не забудьте передать мой поклон мастеру Ларци.

– Непременно, – кивнул Лучано, забирая выпечку, завернутую в полотенце. – Непременно передам.