Глава 26 · Грандмастерский гамбит

Легко сбежав по ступеням, он оставил Мост Поцелуев позади и свернул в нужный переулок. Дверь оказалась открыта, ключ доставать не пришлось, и от этого простого знака, что его ждали, на душе потеплело. Заперев за собой садовую калитку, Лучано пошел к дому, каждое мгновение ожидая, что вот-вот из кустов на него прыгнут, поймают мягкими лапами, заглянут в глаза – что ты нам принес с такой долгой охоты? Но кошек не было, и когда он подошел к дому, то понял почему. С террасы слышался негромкий разговор – мастер принимал гостя. И кошки, конечно, крутились там, причем не столько ради угощения, сколько из вечного любопытства, присущего этому племени.

– Грандмастер Лоренцо, мое почтение! – поклонился Лучано, входя на террасу. – Мастер…

Положив сверток с выпечкой на накрытый стол, он встал на колени и поцеловал руку Ларци, а потом замер, не торопясь выпрямляться.

– Ну-ну, мальчик мой, – улыбнулся Ларци, погладив его по слегка растрепавшимся волосам. – Вставай и садись к нам. Вижу – глаза голодные. Неужели их высочество Риккарди тебя не покормил?

– И не подумал, – наябедничал Лучано, подходя к умывальнику в углу террасы и ополаскивая руки. – Угостил только чашкой шамьета и разговорами.

– Бережливость – главная добродетель торговца, – усмехнулся Лоренцо, бесцеремонно разворачивая сверток. – О, мое любимое!

И сцапал булочку с корицей, от которой тут же откусил! Единственную булочку, с таким трудом найденную Лучано! Не съеденную им по дороге, хотя запах от нее был такой, что в глазах темнело, а в животе урчало! И только потому не съеденную, что Лучано собирался запивать ее шамьетом, который хотел сварить для себя и мастера!

Проглотив глупую обиду, он вытер руки полотенцем, а повернувшись, увидел, что мастер Ларци смазывает ломоть фокаччи сливочным маслом, укладывает на него здоровенный кусок ветчины, сыр, зелень и накрывает еще одним слоем фокаччи.

– Балуешь ты его, Ларци, – хмыкнул Лоренцо, запивая остатки мгновенно съеденной булочки. – Молодых надо держать впроголодь, они от этого злее.

– Вот своих и держи, – добродушно парировал Ларци. – Мне мой ученик нужен сытым и здоровым, а от долгого голода портится желудок. Ешь, мальчик.

И подвинул этот слоеный ломоть к Лучано, который вцепился в роскошное угощение, изнемогая от благодарности.

– Да уж, натворил дел твой мальчик, – снова усмехнулся Лоренцо, откидываясь на спинку плетеного из лозы кресла. – Вляпался в Дорвенанте так, что о нем вся Итлия говорит. Хорошо еще у нас думают, что Фарелли-наемник из Дорвенанта и Фарелли-приказчик из Вероккьи – это два совсем разных Фарелли.

– Ну а с чего людям думать иначе? – пожал плечами мастер Ларци и отломил кусочек вафли. – Как будто в Итлии мало Фарелли! Ты ешь, Лучано, ешь. Совет мастеров – штука долгая, рано нас не отпустят.

У Лучано разом свело желудок, а очередной проглоченный кусок едва не застрял в горле. Он торопливо плеснул себе сангретты из большого кувшина, стоящего тут же на столе, и запил мягкий липкий хлеб.

Словно почувствовав что-то, из-под нависающих над краем террасы ветвей вылезла Мандрагора, подошла и потерлась об его ноги. Лучано погладил ее, посмотрел туда, где развалились на прогретом солнцем полу остальные кошки. Аконит лениво ловил лапой паука, уже лишившегося половины ног. Рыжая пушистая красавица, в которой с трудом можно было узнать прежнюю облезлую Наперстянку, подставила солнцу брюхо, бесстыдно раскинув лапы. А Белена выросла чуть ли не вдвое, став крупнее даже немаленького Аконита и превратившись в белый меховой шар, который напомнил Лучано дорвенантские сугробы. Конечно, до размеров Дона Леона ей было далеко, но такой большой кошки Лучано среди обычных городских мышеловок не встречал.

– А что, этот молодой король и правда так хорош с оружием? – лениво спросил Лоренцо, раскачиваясь на кресле. – Говорят, он сам дрался с демонами и перебил их столько, что даже для слухов как-то чересчур.

– Дрался, – скупо уронил Лучано. – И перебил немало.

– Он хорош, – подтвердил мастер Ларци. – Северная кровь, причем старая, издалека породу видно. А натаскивал его бретер-фраганец. То еще зелье получилось, немудрено голову потерять.

И покосился на Лучано, который мрачно подумал, что это мастер не видел синьорину Айлин. И грандсиньора Дункана, который Альсу точно не уступит, хотя бы потому, что заматерел раньше и успел набрать полную мужскую силу и красоту. Было бы у него, Лучано, три головы, как у сказочного дракона, потерял бы все три и нисколько этого не постыдился!

– Ну-ну, – врастяжку проговорил Лоренцо, продолжая раскачиваться, так что кресло противно заскрипело. – Может, голова твоему мальчику не особо и нужна, а? Не похоже, чтобы он ею дорожил, если сует нос в политику. Кстати, Ларци, а ты знаешь, что твой ученик сегодня продал историю о резне в Капалермо за такие деньги, что двум торговым принцам пришлось ради этого скинуться?

Лучано похолодел. Сад! Значит, там были люди не только Риккарди?! Или, что проще, кто-то из них работает на Шипов?! Идиотто! Если мастер разозлится… И нужно же ему было распустить хвост перед этими старыми крокодилами!

– Неужели? – вскинул брови мастер Ларци и как-то по-новому посмотрел на обмершего Лучано. – Ну что ж, я приятно впечатлен. Запустить лапу в два таких кошелька и уйти с добычей – дорогого стоит. Надеюсь, мальчик, ты не собираешься принести этот жирный кусок его величеству Аластору, как Белена носит мне крыс на крыльцо?

Лучано молча помотал головой. Что, и это все?! Да, он действительно не совершил прямого преступления перед гильдией, но если посмотреть на дело так, как его подал Стилет, выглядит все и вправду некрасиво. А главное, он же просто не успел рассказать все мастеру! Глупая детская обида на бесцеремонность грандмастера Лоренцо стремительно перетекла в холодную и уже вполне взрослую ярость. Какого Баргота Стилет все время пытается его поддеть?! Что ему неймется?! Может, недоволен намерением младшего мастера покинуть гильдию? Но для этого достаточно высказаться на Совете, а такие вот уколы – как-то слишком мелочно.

– Он собирается построить фонтан в Дорвенне, – сладким голосом подсказал Лоренцо и гнусно ухмыльнулся. – А я говорил, что от твоего воспитания добра не будет. Сначала он играет на лютне и поет, потом заводит собственного короля, а теперь вот, изволь посмотреть, грабит стариков Риккарди и Джанталью, чтобы построить фонтан в свою честь! Что дальше?

– Что, правда, фонтан? – уточнил Ларци, дождался, пока Лучано, стиснув зубы, кивнул, и рассудительно сказал: – Что ж, дело хорошее. Опять же, у кого еще ученик может построить целый фонтан, чтобы выкупать в нем енота?

– Кого? – пораженно переспросил Стилет. – Какого еще енота?

– Собственного, – усмехнулся Ларци. – То есть про короля ты слышал, а про енота – нет? Сделай тогда внушение своим шпионам, плохо работают. Фортунато, мальчик мой, ты наелся? Солнце к закату, нас уже ждут.

– Подумаешь, пять грандмастеров дожидались, пока твой мальчик нагуляется и поужинает, – фыркнул Лоренцо, искоса глянув на Лучано. – Ты на него посмотри, у него же глаза горят и зубы щелкают! Какой Совет? Ему бы сейчас подраться или в чью-то постель завалиться…

– Ваша проницательность, грандмастер, просто поразительна! – выдохнул Лучано. – Может, хотите предложить мне свое общество? Позвольте только узнать, для первого или для второго?

И снова заледенел от ужаса, поняв, что сказал. Само сорвалось с языка! Извиняться уж точно бесполезно. Он даже не идиотто, просто самоубийца. Ведь не получится объяснить, что просто накопилось за день! Танцы с Риккарди и Джантальей, разочарование от встречи с «Весной», странная злая тоска, которая до сих пор не прошла совсем, затаившись где-то внутри, ожидание – о проклятое ожидание! И все вот это, скрутившись тугой пружиной, развернулось и наотмашь хлестнуло отчаянной глупой дерзостью человеку, который не прощает даже тени подобного.

Несколько мгновений на террасе было так тихо, что слышалось мурчание кого-то из кошек. Из Лучано словно выдернули мучительно ноющую огромную занозу, которую он до этого не замечал рассудком, а вот теперь она пропала – и получилось свободно вздохнуть. Той свободой обреченности, о которой он рассказывал утром торговым принцам. Как забавно получилось… Сам бы посмеялся, но внутри оказалось совершенно пусто, никаких чувств. Он испортил все, даже не дожидаясь Совета. И винить некого.

– Нагле-е-е-ц… – медленно и с каким-то непонятным удовольствием протянул Лоренцо Стилет. – Нет, Ларци, ты посмотри, каков наглец, а?! Может, мне тоже послать своих идиотти в Дорвенант? Я смотрю, там зубы хорошо отрастают. – А потом хмыкнул и уже совершенно обычным тоном, без тени издевки, которая звучала в нем все время, поинтересовался: – Ну что, полегчало?

Лучано посмотрел в прищуренные глаза цвета гречишного меда, блестящие под светлыми, словно выгоревшими бровями. Понимание, а вместе с ним чудовищный стыд навалились так же, как до этого – отчаяние. Действительно, если бы он вот так сорвался на Совете… Он встал из-за стола и согнулся в почтительнейшем поклоне, сказав:

– Спасибо за урок, грандмастер.

– Повзрослел, – уронил Лоренцо, обращаясь то ли к нему, то ли к Ларци. – Ну и чего мы тогда ждем? Поехали!

Палаццо, в котором собирались для Совета грандмастера гильдии, знал, разумеется, каждый Шип. Небольшое, но уютное, оно располагалось в приличном районе, где селились купцы и состоятельные мастера. Затейливая кованая решетка окружала сад, в глубине которого виднелся двухэтажный дом из красного кирпича с черепичной крышей. Посмотришь со стороны – и точно решишь, что живет здесь человек почтенный, любящий порядок и удобство. Вон как выметены дорожки между разбитыми по ниточке клумбами, как ровно подстрижены кусты, и даже сторожевая собака, что лениво гавкнула из будки во дворе, лоснится от сытости и довольства жизнью.

Почтенный немолодой синьор здесь действительно жил, в этом особнячок ничуть не обманывал. Для соседей он именовался Каспаром Руландом, негоциантом, отошедшим от дел, а для тех, кто знал истинное положение дел, грандмастером Каспаром, бессменным казначеем гильдии Шипов уже больше тридцати лет. И славу имел не менее мрачную, чем у Ларци Тысяча Ядов или Лоренцо Стилета, хоть и более тихую.

Это грандмастер Каспар решал, кого из покалеченных Шипов добить, а кто еще может принести пользу гильдии, служа на конюшне или на кухне. Это он выделял деньги на покупку новых приютских выкормышей, на лекарства и еду для учеников, на снаряжение и лекарей для взрослых бойцов. И он же платил палачам городской тюрьмы, чтобы неудачнику, взятому живым на задании, передали глоток милосердной смерти или попросту ткнули его ножом во время допроса. Только полный идиотто посчитал бы, что грандмастера Каспара стоит бояться и уважать меньше, чем того же Тино, к примеру.

И потому, когда Лучано почтительной тенью проследовал по безупречно чистым, аж вымытым садовым дорожкам за двумя грандмастерами, на душе у него скребли кошки. В Совете пять человек, а он даже мнение мастера Ларци до сих пор не знает, не говоря уже про остальных. И то, что Лоренцо оказал ему огромную услугу, приведя в чувство, ничего не значит!

Молчаливый слуга, встретивший гостей в холле, принял у них береты и протянул руку за рапирой. Лучано беспрекословно отцепил ее и отдал, но слуга, явно бывший Шип, выразительно оглядел его с ног до головы. Под смешок грандмастера Лоренцо пришлось расстаться со стилетом, спрятанным на запястье, со вторым – из поясного ремня – и даже выдернуть из волос шпильки, которые Лучано ревниво проводил взглядом.

– А вот во времена моей молодости таких строгостей не было, – насмешливо сообщил Стилет, небрежно вытряхивая нож из рукава. – Ничего ни с кого не снимали!

– То-то мы помним, чем это закончилось, – сварливо сообщил Ларци.

Лучано поставил бы свой дворянский титул против корзины уличной торговки рыбой, что Лоренцо расстался с ничтожной долей того, что на самом деле на нем спрятано. Молчаливый слуга явно считал так же, судя по выражению лица, но настаивать и тем более обыскивать грандмастера не посмел. Вместо этого взял подсвечник с дюжиной свечей и пошел впереди, раскрывая одну за другой тяжелые резные двери. Лучано снова шел позади всех и старался не ежиться от ощущения взгляда в спину. Наверняка поверх арбалетного прицела смотрят! А грандмастерам хоть бы что…

– Ну наконец-то! – встретил их в очередном зале, на этот раз уютно освещенном, сварливый голос грандмастера Тино. – А вы не торопитесь, почтенные собратья! Можно подумать, у нас нет иных дел, как ждать вас!

– Что ж, – равнодушно пожал плечами Ларци, – значит, постараемся управиться побыстрее.

И первым сел в одно из двух кресел, оставшихся пустыми за круглым дубовым столом. Лучано торопливо скользнул ему за спину и бросил быстрый взгляд на три занятых. Прямо напротив Ларци в одном из них как раз и развалился Тино Темный Омут, неприятно оплывший, с болезненно-желтым лицом и тяжелым ледяным взглядом, под которым Лучано как всегда захотелось передернуться от смеси страха и брезгливости, словно он коснулся ядовитой гадины.

По левую руку от Тино выпрямился, не опираясь на спинку кресла, сухопарый смуглый старик с глубокими залысинами – грандмастер Каспар. По правую – уютно устроился в кресле невысокий толстячок с добродушным лицом то ли опытного наставника, то ли просто любящего дедушки. Это был грандмастер Паоло Тарантул, пришедший на смену грандмастеру Джакомо, покровителю Алессандро. Насколько знал Лучано, грандмастер Паоло держался особняком, насколько это было возможно при его должности главного наставника, и в интригах остальных грандмастеров не участвовал. Предсказать, на какую сторону он встанет сегодня, Лучано не рискнул бы.

В последнее свободное кресло опустился Лоренцо Стилет и расслабленно откинулся в нем, заложив руки за голову, словно по-прежнему сидел на террасе у мастера Ларци.

– Почтенные собратья, – скрипучим голосом произнес грандмастер Каспар. – Мы собрались по просьбе нашего собрата Ларци, чтобы обсудить и решить судьбу его ученика, Лучано по прозвищу Фортунато, Шипа Претемных садов, младшего мастера гильдии. Весной этого года Фортунато отправился в Дорвенант по заказу ее величества Беатрис на полугодовой контракт. Плата за его работу была достаточной и своевременной. И, насколько мне известно, ее величество осталась полностью довольна услугами.

«Еще бы нет, – мрачно подумал Лучано. – А вот я знакомством с ней – не слишком».

– Недавно собрат наш Ларци, – продолжил казначей все так же скрипуче и размеренно, – сообщил, что его величество Аластор Дорвенн, король Дорвенанта, желает выкупить Фортунато в полную собственность и осведомляется о цене. Однако Фортунато – личный ученик Ларци. Нечасто, но случалось, что гильдия отправляла на пожизненный контракт не только рядовых Шипов, но и младших мастеров, однако личного ученика грандмастера – никогда. Если Ларци откажет по праву наставника, то и говорить не о чем.

– Не откажу, – негромко и совершенно равнодушно уронил Ларци, а у Лучано, для которого эти два слова прозвучали отменой приговора, перехватило дыхание от восторга и благодарности.

Мастер его отпускает!

– О каком пожизненном контракте может идти речь? – бросил Тино, сплетая перед собой опухшие пальцы с узловатыми суставами. – Мальчишка решил, что ему все позволено? Поймал удачу за хвост, получил дворянский титул и забыл, чем обязан гильдии! Более того, он еще и прославился на весь Дорвенант! – В голосе Тино прозвучало столько ядовитого ехидства, что если бы Лучано мог его собрать – хватило бы отравить всех крыс Вероккьи. – Стал королевским побратимом и, по слухам, любовником. А главное, заработал чудное украшение, к которому прилагается магическая клятва верности. Не гильдии, как вы понимаете!

Вспыхнув, Лучано открыл рот, чтобы возмутиться, и… тут же сомкнул губы поплотнее, от души возблагодарив грандмастера Лоренцо. Полезнейшее дело, оказывается, вовремя приоткрыть крышку кипящего котла, чтобы стравить пар. Главное, делать это в нужное время и с нужными людьми.

– Что-то не припомню, чтобы Шипам на задании полагалось хранить целомудрие, – фыркнул из своего кресла Стилет, потягиваясь, как огромный кот. – Если даже мальчишка переспал с королем, кому какое дело? Значит, ему так было удобнее работать.

– Давать магическую клятву ему тоже было удобно? – все так же ядовито уточнил Тино. – Фортунато, красавчик, не покажешь ли нам свою руку? А заодно расскажи, что эта прелесть означает!

– Простите, грандмастер, не могу, – бесстрастно отозвался Лучано, с трудом разомкнув губы. И тут же уточнил: – То есть показать – могу, а что там за штука – сам не знаю. Как и все маги, что меня осматривали. Известно только, что я теперь связан с королем Дорвенанта. Когда его величеству плохо, я это чувствую. И наоборот.

Про синьорину он умолчал, раз уж не спрашивают. Хотя очень интересно, откуда Тино узнал про заклятие и что именно. Паоло, с интересом разглядывающий Лучано со своего места, заметил:

– Что ж, тогда понятно, зачем он королю. Если бы вас, почтенные собратья, связали с кем-то магией, вы бы тоже предпочли держать этого человека поближе. Почему бы нам не оказать услугу его величеству? Фортунато теперь слишком известен, чтобы гильдия могла его использовать. Еще немного, и его станут узнавать в лицо все, от гуардо до последнего нищего, какая уж тут работа? Хочет король его купить – пусть покупает, хоть что-то получим напоследок.

– А тайны гильдии мы продадим вместе с ним? – не унимался Тино. Он выставил в сторону Лучано палец с массивным перстнем и потребовал: – Кому в Дорвенанте известно, что ты – Шип?

– Его величеству Аластору и ее величеству Беатрис, – так же бесстрастно отозвался Лучано, безошибочно опознав артефакт правды – спасибо урокам Саграсса. – Грандсиньору канцлеру Дорвенанта. Двум ближайшим королевским советникам. И синьоре магессе, которая была с нами в том походе. Смею заметить, что никому из них, кроме короля, я об этом не рассказывал.

– Даже магессе? – фыркнул Тино и поглядел на перстень, который ровно светился, подтверждая, что Лучано говорит чистую правду. – Кто же ей тогда сказал?

– Мастер Алессандро, – с непредставимым удовольствием сообщил Лучано, наблюдая, как вытянулись лица сидящих напротив. – Тот самый, которого я убил в десять лет. Он, оказывается, все эти годы таскался за мной призраком и имел глупость выложить синьоре некромантке и про гильдию, и про мой заказ от ее величества. Синьора его, конечно, выслушала, а потом отдала Провожатым, которые мастера заждались.

– Удивительный человек, – в полной ошеломленной тишине пробормотал Стилет. – Что от живого, что от дохлого сплошные неприятности. Ну и Баргот с ним. Думаю, почтенные собратья, канцлера и королевских советников Шипом не удивить, а если женщина шагнула в Бездну и вернулась из нее, то и она не так уж проста.

Давление трех взглядов, которое Лучано чувствовал прямо всем телом, слегка ослабло, и он незаметно перевел дух. Можно ли надеяться, что Лоренцо Стилет на его стороне? Пока что все выглядит именно так, но… это же грандмастера! С ними ни в чем нельзя быть уверенным.

– Что ж, собратья, давайте вернемся к обсуждению, – сухо попросил грандмастер Каспар. – Ларци, правильно ли мы поняли, что ты не против расстаться с учеником? Прошу, подумай хорошо. Не ты ли утверждал, что Фортунато чрезвычайно талантлив и принесет гильдии большую пользу? Да, мы вряд ли сможем использовать его на контрактах, но от мастера ядов это и не требуется. Пусть работает у тебя в палаццо. Ты ведь не молодеешь, пора назвать гильдии будущего преемника. Если Фортунато отправится в Дорвенант, уверен, что успеешь подготовить другого?

Лучано затаил дыхание. Стоя за спиной мастера, он не видел его лицо, но даже если бы видел… Если Ларци Смерть-с-улыбкой не хочет, чтобы по его лицу что-то прочитали, так оно и будет.

– Все в воле Претемной, – ровно отозвался мастер Ларци. – Фортунато и вправду хорош в нашем деле. Но если Госпожа пожелает, я успею подготовить кого-нибудь ему на замену.

– Еще дюжину лет или больше учить нового мастера ядов? – нахмурился Каспар. – Да мальчишка ингредиентов за эти годы потратил больше, чем заработал на контрактах. Ему всего двадцать шесть, останься он в гильдии, возместил бы расходы на свое обучение с лихвой. А так мы едва покроем убытки, даже если запросим с короля Дорвенанта двойную цену пожизненного контракта.

– Можно и не двойную, – уронил мастер Ларци, словно размышляя. – Фортунато, мальчик мой, скажи, кто именно за тебя платит и сколько.

– Дом Риккарди, – сказал Лучано в заинтересованной тишине и осторожно достал из внутреннего кармана камзола заветный лист, сложенный вчетверо. – Если грандмастерам будет угодно, я стану подарком королю Дорвенанта от его жены. Очень дорогим подарком.

Он аккуратно положил документ на стол, и мастер Ларци, не глядя, толкнул его дальше, в сторону казначея. Тот поднял, вчитался.

– Открытое платежное поручение, – сообщил он через несколько томительно долгих мгновений. – Сумма не указана, можно вписать любую, насколько я понимаю. Весьма щедро. Что ж, тогда у меня нет возражений против пожизненного контракта для этого Шипа.

Еще одна увесистая гиря упала на невидимую чашу весов, и сердце Лучано опять дрогнуло в надежде, которой он суеверно не позволил расцвести.

– Позволение запустить руки в казну Риккарди и унести, сколько загребем? – поразился Паоло и расплылся в ухмылке. – Мальчик, что ты сделал, чтобы его заполучить? Поимел Беатрис Риккарди?!

– Нет, грандмастер, – почтительно поддержал Лучано шутку, про себя попросив прощения у Альса. – Я спас того, кто делает это гораздо лучше, чем смог бы я. Ее мужа.

Смешки Паоло и Лоренцо были ему ответом, Каспар только дернул уголками рта в подобии улыбки, Тино скривил губы.

– Ларци, ты избаловал своего ученика до безобразия, – бросил он желчно.

– Что поделать, – снова пожал плечами мастер. – Зато я все еще спокойно пью свой шамьет.

В его голосе слышалась улыбка, и Лучано снова напрягся, ловя каждый вздох, интонацию, взгляд людей, решающих его судьбу. Вот теперь, кажется, начинается настоящий разговор.

– Что ж, поглядим, будешь ли ты так спокоен, если он уедет в Дорвенант, – съязвил Тино.

– А ты думаешь, он перестанет быть моим учеником, всего лишь сменив дом, где живет? – безмятежно парировал Ларци.

– И руку, которая его кормит!

Тино даже вперед подался, вглядываясь в лицо Ларци, пока Лучано глядел на него самого с искренней холодной ненавистью.

– Тино, Тино, – покачал мастер Ларци головой и мягко добавил: – Ну откуда тебе знать, как ведут себя настоящие ученики? У тебя же их никогда не было. Давайте вернемся к делу, собратья. Наш почтенный казначей не против исполнить просьбу его величества Аластора. Я – тоже. Грандмастер Паоло?

Странно, что он не спросил сначала Лоренцо Стилета, но Лучано тут же признал, что это разумно. Всегда следует иметь что-то в запасе.

– Почему бы и нет? – хмыкнул наставник Шипов. – Пожизненный контракт – дело обычное. Нельзя упускать возможность ощипать Риккарди, раз уж они сами на это согласны.

– А я – против! – резко бросил Тино. – Ларци хочет отослать мальчишку, чтобы и дальше спокойно пить свой шамьет! Шестнадцать лет он морочил нам всем голову, заверяя, что Фортунато – будущая надежда и слава гильдии! Носился с этим наглецом, не брал других учеников, из которых могли вырасти мастера! Все мы помним историю с Капалермо, верно? Очень удобно отправить в Дорвенант единственного ученика, которого воспитал, и дальше рассказывать нам, что остальные ни что не годны. Кто виноват, если у нашего дражайшего Ларци даже коты управляются с ретортами лучше, чем будущие мастера ядов? Уж конечно, не Ларци, он ведь так старается ради гильдии!

– И чего же ты хочешь, Тино? – тихо и почти нежно спросил мастер Ларци в наступившей снова тишине. – Убеждать я тебя ни в чем не собираюсь. Но остальным советую хорошенько подумать. Что, если завтра эта их магическая клятва сделает Фортунато бесполезным для гильдии? Убьет его или сведет с ума? А мы откажем королю Дорвенанта, обидим Риккарди, которые пообещали ему подарок, потеряем огромные деньги… И все потому, что почтенный Тино заподозрил меня в трусости? В том, что я боюсь ученика, которого сам же взял в дом и растил шестнадцать лет? Я готов расстаться с ним ради гильдии, но Тино и этого мало, правда, друг мой? Так чего же ты хочешь на самом деле?

Лучано чувствовал себя взведенным арбалетом, с которого вот-вот слетит болт. Струной лютни, напряженной до предела. Кипящим зельем в запаянной реторте. О, как он понимал теперь Лоренцо, который пустил в ход нож прямо на Совете! Правда, будущий грандмастер Лоренцо убил своего наставника, а Лучано дорого дал бы за несколько мгновений наедине с мастером Тино!

– Что ж, если это не ради того, чтобы избавиться от мальчишки, – холодно сказал Тино, снова откидываясь в кресле, – пусть едет в Дорвенант. Но пусть отправляется туда старшим мастером. Должен ведь у гильдии появиться хоть один старший мастер ядов за четверть века?

– Ему двадцать шесть! – возмутился Лоренцо. – К чему эта спешка? Пусть учится дальше, хоть бы и на пожизненном контракте. Мало ли, как жизнь повернется! Может, королю Дорвенанта разонравится иметь рядом Шипа, и Фортунато вернется к нам. Тогда и поговорим о звании старшего мастера.

– И это говоришь ты, Лоренцо? – Тино развернулся к нему в кресле со скоростью и гибкостью гадюки, несмотря на распухшее тело. – Смешно!

– Ну, давай посмеемся, – огрызнулся Стилет. – Очень будет смешно, если новоиспеченный старший мастер захочет подняться еще на одну ступеньку. Из Дорвенанта это делать даже удобнее!

«Зачем он это говорит? – искренне поразился Лучано. – Неужели и правда так думает?! Что я – и убью мастера Ларци?! Ради чего? Ради титула грандмастера, который мне и даром не нужен?! Да не хочу я взваливать на себя такую ношу! Тем более сейчас! Я просто хочу в Дорвенант! К Айлин с Аластором, к новым друзьям, службе… К Перлюрену, в конце концов! К новой жизни, в которой смогу быть не убийцей, а хранителем порядка при лучшем на свете короле! И променять это все на проклятую лестницу гильдии?! Возможность и даже обязанность стать палачом своего наставника? Почти отца?! Не может грандмастер Лоренцо всерьез думать, что я этого хочу, он же меня знает!»

Глаза Тино блеснули пронзительно и хищно, но спустя всего мгновение грандмастер спрятал этот острый взгляд и растянул губы в улыбке, фальшивей которой Лучано вряд ли видел.

– Вот и поглядим, – сказал он, чеканя каждое слово, – чего стоит знаменитый выкормыш Ларци. Пусть едет. Но – старшим мастером. Со всеми положенными правами. Он ведь так предан своему наставнику, правда, мальчик?

– Да… грандмастер… – выдавил Лучано под снова обращенными на него взглядами. – Я предан… моему мастеру. И гильдии…

– Вот и чудно! – Тино хлопнул в пухлые ладоши. – Заодно не придется краснеть перед королем, почему мы отправили ему за такие деньги всего лишь младшего мастера! Собратья, вы согласны?

Казначей гильдии молча достал из кармана белый платок и уронил его на стол. Рядом опустился второй – от Лоренцо, и Лучано вздрогнул. Да что здесь творится?!

– Это… имеет смысл, – задумчиво подтвердил Паоло. – Прости, Ларци, но Тино прав. Никто из нас не вечен, а гильдия должна жить дальше. Ты сам сказал, что твой ученик – лучшее, что ты воспитал за шестнадцать лет. Значит, кому как не ему быть старшим мастером? Если успеешь подготовить других – тем лучше. Вряд ли этот мальчик станет торопиться, ему пока и своих забот хватит. Верно, Фортунато?

Усмехнувшись, он достал и бросил на стол третий платок – тоже белый. Несколько мгновений – и рядом с ним появился еще один – брошенный Тино.

– Я?! Да никогда! – Лучано почувствовал, что краснеет, так невозможно фальшиво это прозвучало, хотя он был совершенно искренен. – Мастер, я…

– Поезжай в Дорвенант, Фортунато, – вздохнул мастер Ларци с горечью. – И да пребудет с нами воля Претемной. Я… согласен с моими почтенными собратьями.

Он медленно разжал занесенную руку, и последний клочок белой ткани опустился на стол, покачиваясь, как огромная бабочка, развернувшая крылья. Лучано до боли закусил губу. Разве не этого он хотел?! Почему же сейчас так больно?! Неужели мастер правда верит…

Глубоко вздохнув, мастер Ларци поднялся из кресла и поклонился.

– Благодарю, почтенные собратья, – сказал он торжественно. – Идем, Фортунато.

Лучано вышел следом, от обиды и отчаяния не замечая, кто идет за ними. И только когда сгреб свои ножи и шпильки, прицепил снова на пояс рапиру и, выйдя на улицу, распахнул перед мастером Ларци дверь экипажа, не выдержал:

– Мастер! Вы это всерьез?!

Ларци вздохнул, посмотрел на него знакомым взглядом и тихо попросил:

– Лезь в карету, идиотто.

– Да-да, сделай милость, лезь в карету, – раздался оттуда ехидный голос Лоренцо. – Сколько можно было тащиться, вы же вышли первыми. А я вас обогнал и дождаться теперь не могу!

– Ну и ехал бы домой, – хмыкнул Ларци, залезая в экипаж и устраиваясь на скамье. – Представление кончилось, ничего интересного больше не будет.

– Как это? А физиономия твоего ученика? Эй, Фортунато, что ты там говорил о моем обществе для драки и постели? Пожалуй, самого меня ты пока не заработал, – продолжал глумиться Лоренцо, пока Лучано мрачно забивался в угол рядом с мастером Ларци. – Но знаешь, пару своих ребят я тебе пришлю, так уж и быть. А для чего – ты с ними сам разберешься.

– Премного благодарен, – огрызнулся Лучано и повернулся к Ларци. – Мастер, я… – И осекся, увидев, что плечи наставника трясутся от беззвучного смеха. – Мастер?!

– Я тебе шестнадцать лет мастер, идиотто! – выдохнул Ларци, задыхаясь от прорвавшегося хохота. – И ты до сих пор… никак… Ох, какой же ты идиотто, мальчик! Неужели ты думаешь, что Тино согласился бы просто отпустить тебя в Дорвенант?! А вот подвесить над моей головой постоянную угрозу – совсем другое дело. Ну же, Фортунато! Подумай хорошенько!

– Да не умеет он пока думать, – фыркнул Лоренцо, отдергивая занавеску и выглядывая из окна тронувшегося экипажа. – Зато красивый и везучий. Может, потом научится, если доживет. А с тебя причитается, Ларци! У меня аж скулы болят – так хотелось рассмеяться Тино в лицо. Претемная и Пресветлый, какой же он болван! Хитрый и подлый болван, а считает себя величайшим умником!

«Они провели всех! – с тихим восторженным ужасом подумал Лучано. – Разыграли меня как пешку в арлезийских башнях, но самое главное – разыграли мастера Тино! Заставили его думать, что Ларци боится меня, как когда-то наставник Лоренцо боялся своего ученика. Боится – и потому держит при себе в младших мастерах! И Тино поверил! И согласился отправить меня в Дорвенант, повысив до старшего мастера, потому что теперь я имею законное право убить Ларци. Конечно, я должен ждать, пока он состарится или заболеет – по традиции. Но Тино не верит, что я стану ждать, как не верит в преданность своих учеников – потому и избавляется от всех, кого считает опасными. Как поверить в любовь, уважение и верность тому, кто сам давно убил в себе эти чувства? И теперь грандмастер Тино убежден, что я буду ждать удобного случая, чтобы избавиться от мастера Ларци. Мастер и Стилет убедили его в этом. А я… я свободен!»

Он рассмеялся, но смех тут же перешел в отчаянный всхлип. Лучано сполз с качающейся скамьи, уткнулся лицом в колени мастера Ларци, прижался щекой к его горячей сухой руке и замер.

– Ну-ну, мальчик мой… – Второй рукой мастер потрепал его по голове и снова вздохнул: – Только попробуй теперь не стать счастливым, паршивец этакий! Слушай, Лоренцо, как обычные люди ухитряются воспитать несколько детей, а потом еще вовремя выгнать их из дома? Тут с одним-то с ума сойдешь.

* * *

К экипажу лорд Ангус проводил ее сам, как и обещал. Помог подняться на ступеньку, еще раз поблагодарил и лично закрыл дверцу кареты, не позволив лакею увидеть, кто уже сидит внутри. Айлин едва дождалась, пока кучер тронет лошадей.

– Дарра! – воскликнула она, порывисто протягивая ему обе руки. – Как я скучаю! Мне так жаль, что получилось нехорошо…

– Милая Айлин, это мне следует сожалеть и просить у вас прощения.

Ладони, затянутые в белоснежные печатки, осторожно приняли ее руки, и Айлин вздрогнула – даже через ткань кожа Дарры показалась ледяной. Она словно к умертвию прикоснулась!

– Дарра, ты ни в чем не виноват, – запротестовала Айлин и чуть сильнее сжала его руки, пытаясь их согреть.

Конечно, она знала, что Дарра часто мерзнет, в их с Саймоном комнате всегда стояла магическая жаровня, и даже летом камзолы и мантии Дарры были плотнее обычного. Но сейчас все как-то совсем плохо! И вид у него усталый, даже больной – бледное осунувшееся лицо, темные круги под глазами заметны даже в полумраке кареты, освещенной изнутри маленьким магическим шаром.

– Дарра, милый, ты нездоров? – спросила она невольно дрогнувшим голосом. – Может, не следовало беспокоиться ради этой поездки?

– Милая Айлин… – Узкие губы Дарры, сегодня не просто бледные, а какие-то обескровленные, дрогнули в его обычной улыбке, такой быстрой и сдержанной, что мало кто вообще ее замечал. – Поверьте, эта поездка – лучшее лекарство для меня. Если бы не запрет вашего мужа, я давно бы навестил вас и попросил прощения за случившееся. Леди Эддерли объяснила, какому риску я вас подверг, и как непростительно было мое легкомыслие…

– Дарра, ты – и легкомыслие? – Айлин покачала головой. – Это мне следовало подумать, что многое изменилось, и я не должна распоряжаться собой так же свободно, как раньше. Ты ни в чем не виноват! Я… так надеюсь, что скоро снова смогу видеться с тобой и Саймоном! Как он, кстати?

– Тоже переживает, – вздохнул Дарра. – Говорит, что ему, сыну целительницы, следовало больше думать о вашем здоровье. Нам действительно так жаль, милая Айлин…

Он продолжал держать ее ладони, которые тоже замерзли, словно руки Дарры были не человеческой плотью, а льдом, как у Снежной Девы из северных сказок. Но Айлин, несмотря на неприятное ощущение, ни за что бы их не бросила.

– Забудь, – просто сказала она. – И передай Саймону, что все обошлось. Я очень благодарна его матушке, она чудесная целительница. Тем вечером я сама была виновата, что испугалась…

Она запнулась, не зная, как описать ощущение мерзкого ужаса от призрачной свиты Морстена, но Дарра понимающе кивнул:

– Это моя вина. За годы нашей дружбы, милая Айлин, я привык видеть вас умелой и сильной некроманткой. Мне следовало помнить, что вы еще и благородная леди.

– В походе к Разлому я видела куда более страшные вещи, – тихо сказала Айлин. – Там, в подвале, я просто не ожидала…

Она положила руки на колени, чтобы удобнее было держать ладони Дарры, и заметила, что друг наклонился к ней, словно боясь разорвать это странное и, честно говоря, совершенно неприличное прикосновение. Ему давно следовало самому отпустить ее, но Дарра вдруг напомнил Айлин смертельно замерзшего человека, который нашел тепло и отчаянно пытается согреться.

– Ваш поход к Разлому – великий подвиг, – негромко сказал Дарра, не сводя с нее взгляда, который у кого-то другого Айлин назвала бы болезненно жадным. – Но я бы дорого дал, чтобы его никогда не случилось в вашей жизни. Рисковать собой – дело мужчин, его высочеству следовало обратиться за помощью к любому некроманту с достаточной силой и опытом. Уверен, никто из Ордена не отказался бы послужить Дорвенанту даже ценой своей жизни. Это чудо, что вы вернулись, а ведь могли бы…

Он осекся, словно сам испугался своих слов.

– У чуда, которое меня спасло, есть имена, – так же тихо, но твердо сказала Айлин. – Аластор Дорвенн, Лучано Фарелли, Дункан Роверстан. Это их заслуга в том, что я вернулась, но пойти к Разлому было моим решением. Дарра, неужели ты не понимаешь, почему я это сделала?

Ей впервые пришло в голову, причем совершенно неожиданно, что Дарра не гордится ее поступком так же самозабвенно и восхищенно, как Саймон, а… чуть ли не осуждает его. Только потому, что она женщина?! Но ведь Орден принимает присягу от магов и магесс на равных условиях! Или все дело в том, что Дарра за нее беспокоился? Наверняка так и есть.

– Потому что вы отважны и благородны, моя милая Айлин, – снова едва заметно улыбнулся Дарра. – Простите, я не хотел напомнить о тяжелых испытаниях.

«Да вы с лордом Бастельеро сговорились, что ли? – вспыхнула она про себя. – Он тоже то и дело твердит, что я должна все забыть, залечить душевные раны, стереть воспоминания о том ужасном времени. А если я не хочу забывать?! Если оно было не только ужасным, но и прекрасным временем тоже?! Ладно, лорд Бастельеро, но Дарра! Он же мой друг! Мы вместе проказничали, и он никогда не пытался запихнуть меня в рамки приличий! Когда все изменилось и почему? И как мне теперь быть с этим новым Даррой? Если еще и Саймон при встрече заговорит об этикете… Впрочем, я скорее поверю, что Перлюрен перестанет красть печенье и начнет исповедовать воздержание».

Она вдруг заметила, что руки Дарры немного потеплели, а еще через несколько мгновений он с изумлением глянул на них и поспешно убрал. Похоже, все-таки вспомнил об этих несчастных приличиях! Айлин же вспомнила кое-что, не дававшее ей покоя с того самого дня, и решила сменить тему:

– Дарра, могу я тебя спросить об одной вещи? Мне, право, неловко…

– Я полностью к вашим услугам, милая Айлин, – заверил ее друг, сплетя длинные пальцы на коленях перед собой и снова откидываясь на обитую бархатом спинку сиденья напротив.

– Тогда в подвале я заметила одну странность, – решилась она. – Ты ведь знаешь, я вижу призраков как материальные объекты, разве что с небольшими особенностями. Запах, ощущение холода… – Она дождалась кивка Дарры и ободренно продолжила: – Но когда ты разговаривал с Морстеном, я увидела за твоим плечом… призрака. То есть там был не сам призрак, а то, каким его видят другие некроманты. Полупрозрачное подобие человека. Совсем не такое, каким я их вижу обычно, понимаешь?

– Возможно… – чуть нахмурившись, уронил Дарра. – За моим плечом? И… что же это было за видение?

– Мальчик, очень похожий на тебя. Судя по внешности, тоже Аранвен, только лет семи-восьми. Глаза, волосы, черты лица… Знаешь, будь у тебя брат, он бы выглядел точно так же! – Айлин смутилась, вспомнив трагическую историю леди Этайн, и неловко закончила: – Извини, я не хотела…

– Вам совершенно не за что извиняться, милая Айлин, – отозвался Дарра своим обычным ровным тоном. – У меня нет брата, напоминание о котором могло бы стать неприятным. Хотя была сестра, как вам, конечно, известно.

Айлин поспешно кивнула. Об Этайн и Дилане ей рассказал Саймон, с небывалой деликатностью убедившись, что Дарра их не слышит. Но сам Дарра никогда о сестре не говорил, не считая того вечера, когда они с Саймоном пришли ее утешать после смерти отца.

– Я очень ее любил, – продолжил Дарра, и Айлин поразилась – это «любил» прозвучало так равнодушно!

Видит Претемнейшая, о задачах по теоретической некромантии Дарра говорит с куда большей нежностью!

Она тут же одернула себя – конечно, дело в том, что ему больно вспоминать о так рано ушедшей сестре, как ей самой – об отце.

– Я понимаю, – шепнула она, однако Дарра ответил неожиданно странной улыбкой.

– Нет, не думаю. Простите, милая Айлин. Я почти не помню Этайн, хотя и понимаю, что она была похожа на наших родителей. Как бы там ни было, много лет назад я любил ее, и когда она ушла вслед за погибшим мужем, я не смог с этим смириться. Должно быть, ее смерть показалась мне чудовищной несправедливостью. Во всяком случае, у меня очень рано проснулся дар – от потрясения, как это случается не так уж редко. И тогда я совершил немыслимую глупость – попытался вернуть Этайн к жизни. Это и в самом деле было глупостью: сестра упала с такой высоты, что удайся мне задуманное, и ее душа не продержалась бы в теле даже нескольких минут. Разве что поблизости оказался бы целитель, равный магистру Бреннану… Впрочем, нет; ни один целитель не в силах вернуть к жизни того, кто твердо решил умереть.

Айлин затаила дыхание, слушая этот ровный бесстрастный голос, а Дарра говорил так спокойно, будто всего лишь объяснял Воронам очередной сложный аркан:

– Оправданием моей недальновидности может служить разве что возраст, мне едва исполнилось восемь лет. Разумеется, мне не хватило ни сил, ни умения выполнить задуманное, однако… – Он на мгновение умолк, переводя дыхание, а потом снова наклонился вперед, взял руки Айлин, легонько их сжал и продолжил с лихорадочной торопливостью: – Я не помню ритуал. Не могу вспомнить, как ни стараюсь. Точно так же ускользает лицо сестры. Серые глаза, бледная кожа, тонкие губы – все это не лицо! Восьмилучевая звезда, руны, найденное в библиотеке заклятие – это все еще не ритуал. Нет, я не помню ничего, кроме темноты и холода. Помню только, что очнулся я через две недели после гибели Этайн. Первым, кого я увидел, был совсем молодой мэтр-разумник. Он показал мне руку и спросил, сколько пальцев я вижу? С этого момента я помню все; помню так ясно, словно это было вчера…

– Этот мэтр-разумник… – шепнула Айлин, и Дарра кивнул.

– Это был магистр Роверстан, тогда еще обычный преподаватель. Он поселился у нас на полгода и почти не оставлял меня, разве что когда отправлялся на службу. Мы много разговаривали, он рассказывал увлекательные истории и приносил мне задачки, которые просил решать. Некоторые были очень любопытными, а некоторые казались нелепыми или совершенно непонятными. Магистр мне объяснил, что некоторые задачи не имеют решения или, напротив, имеют несколько ответов – и все правильные. И что его заботит не столько то, смогу ли я их решить, сколько способ, которым я буду это делать. Еще мы занимались арлезийским и древними рунами, у меня почему-то стала гораздо лучше память. А может, я просто перестал отвлекаться на всякие пустяки во время уроков… Когда эти полгода прошли, магистр уехал из нашего дома, но продолжал часто меня навещать. Отец и матушка принимали его с исключительной любезностью, и случалось, что магистр проводил у нас все вакации, кроме нескольких дней, когда навещал своих родных. Даже уроки у фраганского бретера, которого выписал отец, мы брали вместе, а когда я поступил в Академию, магистр сказал, что я могу в любое время обращаться к нему с любыми вопросами. Признаться, мне и вправду многое казалось непонятным, да и до сих пор кажется…

По его губам снова скользнула тень улыбки, на этот раз странной и задумчивой, а потом Дарра глянул на Айлин, словно пытаясь определить, как много она поняла из его рассказа.

– Вы должны знать, милая Айлин, – сказал он еще тише. – После ритуала, который я так безрассудно провел в детстве, во мне многое изменилось. Насколько я могу вспомнить, до него меня гораздо меньше раздражали окружающие люди. Еще меня не боялись лошади и собаки, с которыми сейчас мне нелегко иметь дело…

– Но Пушок тебя не боится! – запротестовала Айлин.

– Ваш пес – исключение, – согласился Дарра. – Возможно, дело в том, что он в принципе никого и ничего не боится, умертвиям не свойственно это чувство. Но собаки в особняке Эддерли при моем приближении обычно прячутся. Есть и другие признаки изменений. Когда я приехал в Академию, меня поселили с мальчиком моего возраста, и вскоре он заболел. Магистр Бреннан исключил возможность проклятия, мэтр Денвер тоже это подтвердил, но больному становилось все хуже, и болезнь исчезла только после того, как его положили в лазарет, а потом перевели в другую комнату.

– А Саймон? – выдохнула Айлин. – Саймон жил с тобой в одной комнате… сколько?!

– Десять лет, – все с той же слабой странной улыбкой подтвердил Дарра. – Он пришел в академию в следующем году, хотя ему было всего одиннадцать. Но на семейном совете мои родители и родители Саймона решили, что нам будет полезно учиться и жить вместе. Саймон… чрезвычайно энергичен. В детстве он был настолько неусидчив, что с огромным трудом осваивал все, что не было прямым объектом его личного интереса. Когда мы стали жить вместе, я… перестал постоянно мерзнуть, а он стал спокойнее настолько, что смог сосредоточиться на учебе. Некоторая потеря лишней жизненной силы весьма этому способствует.

– Дарра, погоди! – прошептала Айлин с ужасом, наконец-то понимая, о чем он так осторожно говорит.

Страх лошадей и собак, потеря жизненной энергии у окружающих вплоть до тяжелой болезни… А еще странный характер Дарры, слишком хладнокровный и сдержанный даже для Аранвенов… И разумник, который так долго его наблюдал, пытаясь определить изменение в мышлении… И еще множество мелочей за все эти годы, ранее просто странных, а теперь откровенно пугающих!

– Дарра, ты ведь не хочешь сказать, что…

Она замотала головой, боясь произнести это вслух. Дарра! Такой умный, благородный, справедливый! Лучший ее друг, ближе брата! Он просто не может быть тем, о чем она подумала…

– Я провел запрещенный ритуал по возвращению души, – последовал тихий бесстрастный ответ. – Неважно, что мне было всего восемь, ответственность за подобное не зависит от возраста или положения в обществе. Если магу достаточно лет, чтобы решиться на это, значит, он способен отвечать за свои поступки. Но ритуал остался незавершенным, а я потерял слишком много сил, чтобы самостоятельно вернуться в мир живых. Заблудился на сумеречных тропах между нашим миром и Претемными Садами. И неминуемо остался бы там, если бы меня не вернули. Увы, к тому времени я уже умер.

– Но кто?! Кто тебя…

Выдернув у него одну руку, Айлин тут же зажала себе рот ладонью. Нельзя такое спрашивать! Любому некроманту известно, что возвращение души в мертвое тело карается лишением всех прав, выжиганием магического дара и либо казнью, либо каторгой – по усмотрению суда Ордена. А оказаться рядом с маленьким Даррой и совершить подобное, рискуя жизнью и честью, могли всего два некроманта, либо лорд Эддерли-старший, либо леди Немайн, его матушка. Один – лучший в Ордене мастер призраков, а ведь что такое призрак, если не заплутавшая между бытием и небытием душа? Вторая – умелый и сильный маг, а главное – мать, которая кинется за ребенком хоть в Претемные Сады, хоть в Бездну. Но кто бы ни спас Дарру, он не смог вернуть его полностью…

– Вижу, вы поняли, – тихо сказал Дарра и отпустил ее вторую руку. – Моя матушка едва перенесла смерть Этайн и не смогла бы вынести еще и мою. Она вернула меня, преступив законы короля и Ордена, человеческие и божественные. Конечно, ей помогли скрыть следы ритуала… У Аранвенов, к счастью, верные друзья и любящие родственники. Но тот, кто вернулся из Претемных Садов, уже был не совсем мной. Точнее, совсем не был. Вы же знаете, почему этот ритуал запрещен? Без позволения Претемнейшей Госпожи вернуть можно только личность человека, которая присуща ему именно в этом воплощении. Сочетание разума, характера и темперамента. Но бессмертная душа, которая перерождается из воплощения в воплощение, всякий раз выращивая новую личность, остается в Садах. И возвращенец оказывается лишен самой важной части человека – того, что именно и делает его человеком. Понятия о добре и зле. Того, что люди называют моралью, вкладывая в это слово свое понимание приличий, а на самом деле все гораздо глубже.

– Дарра… – прошептала Айлин, прерывая эту бесстрастную лекцию. – Но это не может быть правдой. Нам рассказывали о возвращенцах! Это чудовища, не способные чувствовать! А ты не такой! Ты дружишь со мной и Саймоном, любишь родителей и Эддерли, переживаешь о Дорвенанте! Ты столько лет заботился о Воронах! Как ты можешь быть чудовищем, не знающим привязанностей?!

– Очень просто, милая Айлин. – И снова эта быстрая странная улыбка, которая уже начала ее пугать. – Когда отец узнал, что случилось, он поставил условие, что я должен сохранить достаточно человеческого, чтобы жить среди людей. Иначе… прямой ветви Аранвенов пришлось бы пресечься. Но он любил меня даже тогда, поэтому нашел единственного человека, который разбирался одновременно в магии разума и медицине, причем на должном уровне.

– Магистра Роверстана… – прошептала Айлин.

– Именно, – кивнул Дарра. – Помните, недавно вы сказали, что у вашего чуда три имени? В этом мы с вами похожи, только мое спасение зовется именем одного человека. Матушка вернула мою личность, но если бы не магистр Роверстан, того Дарры, которого вы знаете, не было бы. Он заново научил меня быть человеком и преуспел в этом настолько, насколько вообще можно было преуспеть. Увы, я действительно не знаю разницу между добром и злом, в этом легенды о возвращенцах не лгут. Но магистр приучил меня руководствоваться разумом и определенным кодексом этических правил. Не скажу, что это легко, но в большинстве случаев у меня получается. И хотя я не умею любить или ненавидеть… во всяком случае, как обычные люди… я знаю, что такое привязанность и верность. Теперь вы понимаете, почему я всегда считал своим единственным настоящим наставником Дункана Роверстана? Того, кто стал моим вторым отцом и первым другом.

– А как же… Ну хорошо, лорд Эддерли все знает, правда? Поэтому ты смог учиться в Академии… Но как же лорд Бастельеро?! Неужели он за все эти годы не понял, не распознал… Ведь должны же быть изменения в магической оболочке, признаки!

– Изменения и признаки, безусловно, есть, – согласился Дарра. – Но искра у меня осталась, это свойство тела и личности, а не души. И вы удивитесь, как много значит для людей словосочетание «родовая магия», если произносить его достаточно многозначительно. Возвращенцев не видел никто из ныне живущих, это, к счастью, огромная редкость, поэтому особенности магической оболочки легко объяснить кровью Аранвенов. А признаки… Чтобы их разглядеть, нужно быть внимательным и непредубежденным, способным поверить, что такое вообще возможно. Тот же лорд Бастельеро, вы думаете, он способен допустить мысль, что проглядел умертвие прямо у себя под носом? Не распознал его в адепте, с которым видится каждый день? Уверяю вас, даже сообщи ему кто-нибудь правду, лорд Бастельеро посчитал бы это совершенным бредом.

«Не увидел же он аккару в мастере Витольсе, – молча согласилась Айлин. – Потому что трактирщик не может быть легендарным чудовищем. Как и наследник Аранвенов».

– Так никто не знает? – растерянно уточнила она. – Кроме твоих родителей, лорда Эддерли и магистра Роверстана?

– Еще леди Эддерли, – педантично уточнил Дарра. – Когда стало понятно, что мое здоровье тоже изменилось, а для некоторых людей я стал представлять опасность, леди Эддерли научила меня некоторым приемам, которые позволяют управлять… я называю это «холодом». Не брать от людей больше силы, чем они могут дать без вреда для себя. И понимать, когда это становится опасным. Поверьте, милая Айлин, иначе я никогда не осмелился бы сесть в одну карету с вами… в вашем положении, – добавил он с болезненно исказившимся лицом, которое тут же снова стало непроницаемым. – Вы сказали, что я кажусь вам нездоровым, и отчасти это действительно так. Раньше мне достаточно было проводить время в вашем обществе или рядом с Саймоном, чтобы чувствовать себя хорошо. Но теперь вы живете в доме мужа, Саймон закончил Академию, и мы лишь иногда встречаемся. Для меня пришло время обходиться своими силами, и это… нелегко. Отец позволил мне увидеться с вами, потому что беспокоится о моем здоровье. Но я клянусь вам всем, что для меня важно – благополучием родных, дружбой с вами и Саймоном, расположением магистра Роверстана… Никогда, милая Айлин, я не видел в вас один только источник жизненной силы. Вы… всегда были для меня особенной…

Его голос прервался и дрогнул – Айлин никогда не слышала этого у Дарры. Решительно подавшись вперед, она снова взяла его руки в свои, сжала и ободряюще улыбнулась.

– Я ведь тоже вернулась из-за грани нашего мира, – сказала, поймав его взгляд. – Если это делает меня чудовищем, что ж… Зато ты всегда можешь быть уверен, что я понимаю тебя, как одно чудовище – другое. Ты мне очень дорог, Дарра! Я никогда не пожелала бы себе лучшего брата и друга!

– Брата и друга… – эхом повторил Дарра и глубоко вздохнул, а потом снова улыбнулся – и у Айлин отлегло от сердца, потому что это была прежняя улыбка прежнего Дарры, такого, каким он был в Академии. И резкие тени под глазами смягчились, почти исчезли, а руки наконец-то потеплели по-настоящему. – Милая Айлин, вы не представляете…

Склонившись, он коснулся губами одной ее ладони, затем – другой. Айлин хотела сказать еще много всего! Заверить, что все это неважно, что она всегда будет любить его и никогда не предаст. Но поняла, что ход кареты замедляется, а в краешек окна, не прикрытый занавеской, видны башни особняка Бастельеро. Еще пара минут – и придется расстаться!

– Дарра, я никогда! Никому! – торопливо выпалила она. – Обещаю!

– Я знаю, милая Айлин, – кивнул он, не выпуская ее руки и с каким-то отчаянным блеском в темно-серых глазах. – Вы же понимаете, это не только моя тайна, она способна погубить и мою семью, и еще одного человека… который дорог нам обоим. Но не узнай вы ее от меня, ваш пытливый ум потребовал бы искать разгадку в другом месте. И вы могли нечаянно… Я не знаю, почему вы увидели то, что увидели. Этот мальчик… Он не может быть ничем иным, кроме как моей душой. Но он должен был оставаться в Претемных Садах, там, где ему навсегда восемь лет, пока мой жизненный путь не закончится, и я не стану снова цельным. Право, я не знаю – почему. Только прошу вас никогда ни с кем об этом не говорить. Особенно с лордом Бастельеро.

– Клянусь честью и своим даром, – кивнула Айлин и с горечью добавила: – Поверь, это не единственная тайна, которую я привыкла от него скрывать. Но… до встречи?

– До встречи, – эхом отозвался Дарра и с явным сожалением отпустил ее руки, а потом движением пальцев пригасил магический шар. – Простите, что не смогу вас проводить. В этом доме я нежеланный гость и не могу винить в этом никого, кроме себя. Но прошу вас помнить, что моя любовь… и дружба, – добавил он торопливо. – Они всегда принадлежат моей милой Айлин.

Сдерживая подступившие к глазам слезы, Айлин кивнула. Карета остановилась, и лакей распахнул дверцу. Дарра откинулся на спинку сиденья, в полумраке он был так похож на своего отца, что вряд ли чей-то быстрый взгляд распознает замену.

«Я научилась обманывать, – с болью подумала Айлин. – Скрывать свои и чужие тайны, умалчивать, откровенно лгать. Это и есть взрослая жизнь? И никогда-никогда я не смогу вернуться к себе прежней? К той Айлин, самой страшной тайной которой были проказы в Академии? Как же горько…»

– Милорд Грегор давно лег? – спросила она у дворецкого, снявшего с ее плеч накидку.

– Его светлость еще не изволил отойти ко сну, – сухо сообщил тот и очень неодобрительно покосился на часы, как раз показавшие половину первого.

– Тогда передайте ему, что я вернулась домой и немедленно иду спать, – бросила Айлин.

К Барготу все объяснения с обиженным и разгневанным супругом. Она, конечно, поговорит с ним утром и даже извинится, пожалуй, но третий напряженный разговор за эту ночь – уже слишком.

* * *

Ночная Вероккья пахла фиалками, речной сыростью, уличной грязью и свободой. Самый прекрасный запах в мире! Пожалуй, лучше пахнут лишь волосы синьорины и кожа Альса после тренировки. А еще – мокрый мех Перлюрена, шамьет с медом по любимому рецепту Аластора, чернила и сургуч в его, Лучано, личном кабинете, и земляничный ликер в особняке Вальдеронов… Скоро, совсем скоро все это снова будет принадлежать ему!

– Кошак весенний… – услышал он краем уха и вскинулся:

– Мм-м?!

– С ума, говорю, сошел, словно кошак весенний, – с удовольствием повторил грандмастер Лоренцо. – Нет, Ларци, ну ты посмотри на него, а? Глаза прикрыл, улыбается и ничего вокруг не слышит и не видит. Совсем идиотто!

– Завидуешь? – хмыкнул Ларци, пока Лучано краснел, надеясь, что в полутьме экипажа это останется незамеченным.

– Еще бы! – отозвался Стилет. – Как не позавидовать молодому наивному идиотто, который думает, что все закончилось хорошо. И что теперь у него вся жизнь будет похожа на карнавал – сплошное веселье. Так ведь ты думаешь, верно, Фортунато?

Лучано промолчал. Только поразился, сколько едкой горечи слышалось в голосе грандмастера. Но тут же, словно опомнившись, Лоренцо хмыкнул и продолжил обычным своим слегка насмешливым тоном:

– Отпусти мальчика погулять, Ларци. Кольцо старшего мастера нужно хорошенько обмыть в подходящей компании. Есть у тебя такая компания, Фортунато?

– Есть, грандмастер, – уверенно отозвался Лучано, мгновенно вспомнив Фелипе.

– Вот и брысь туда! А мы с твоим наставником посидим за бутылочкой, помянем шестнадцать лет, которые он на тебя потратил без всякой пользы и прибыли.

– Иди, Фортунато, – кивнул мастер Ларци и едва заметно кивнул на дверцу замедлившего ход экипажа. – Лоренцо прав, попрощайся с Вероккьей и друзьями.

– Разве мне нужно ехать прямо завтра? – Лучано вдруг растерялся. Только что он предвкушал, как вернется в Дорвенант, увидит все, что стало таким дорогим… Но осознание, что для этого придется расстаться с тем, что останется здесь, резануло по сердцу неожиданной подлой болью. – Мастер, я могу задержаться… ненадолго…

– Можешь, – кивнул Ларци. – Но поверь мне, мальчик, сколько бы времени ты здесь ни провел, такого вечера, как сегодня, у тебя больше не будет. Не трать его напрасно, наши с Лоренцо старые скучные физиономии ты еще увидишь. А последние часы твоей юности не вернутся никогда.

– Да что ты ему объясняешь? – фыркнул Стилет. – Сам знаешь, такие вещи никогда нельзя понять вовремя. Их понимаешь потом, когда уже поздно. Брысь, говорю, кошак королевский, а то за шкирку выкину.

И медленно, с показной ленцой потянулся, делая вид, что собирается осуществить угрозу.

Лучано ухмыльнулся, протяжно мяукнул, толкнул каретную дверцу и выскочил в благоуханную сырую ночь, что разом обняла его со всех сторон, обрушилась звуками и запахами, пропитала насквозь. Экипаж, даже не замедлив хода, покатил дальше, только хлопнула дверца, а Лучано, глупо улыбаясь, запустил пальцы в кошель, прикидывая, где сейчас можно купить лучшую выпивку и закуску. Фелипе живет совсем рядом – пару кварталов пройти! Надо было, конечно, заскочить домой за лютней, которую собрался ему подарить, но теперь уже самому не терпится увидеть приятеля. Хоть бы он сегодня ночью не работал!

…Окно в мансарде над ювелирной мастерской, где Фелипе иногда изображал примерного подмастерье, светилось ровным теплым сиянием. Лучано пригляделся к задернутой занавеске, дождался, пока за ней мелькнет расплывчатый силуэт, и запустил в окно мелкий камешек. Рядом загавкала собачонка, и Лучано прижался к забору, который перемахнул, не тратя времени на разведку, скользнул поближе к наружной лестнице, ведущей в мансарду. Но не поднялся, а шагнул в круг света от висящего на ней фонаря и негромко позвал в темноту:

– Фелипе! Иди сюда! Я это, я, можешь не приглядываться.

Ну, в самом деле, не ждать же, что опытный Шип спустится по лестнице, словно обычный подмастерье, даже не проверив, кто это его навестил. Дураком Фелипе никогда не был.

Быстрая темная тень метнулась к нему откуда-то сбоку, и не успел Лучано вздохнуть, как его стиснули, приподняли и двинули им в стену под лестницей. Дыхание перехватило, он только и успел, что перехватить крепкие руки, сжавшие его предплечья, а потом просипеть:

– Пиппо…

– Скотина! – яростно выдохнул Фелипе, оторвав его от стены и снова от души влепив спиной туда же. – Кошак блудливый! Я же за тебя, дурня, полгода с лишним боялся! А ты даже не писал, мерзавец! Если бы грандмастер Ларци не говорил, что ты еще жив… Я бы… Я бы… Тебя что, под замком все это время держали?! Не мог пару минут выбрать – весточку послать?! Ты… Ты… Верблюд ты мауритский, Фортунато!

– К-к-кто? – выдавил Лучано, мотаясь в руках друга, как тряпичная кукла, откуда только у Фелипе столько сил взялось? – Вер-р-рбля… Верблюд?!

– Это все, что тебя интересует? – ядовито осведомился Фелипе, на прощание встряхнул его так, что у Лучано зубы лязгнули, и отпустил. – Скотина это вьючная и верховая! На тебя похож, такой же упрямый и наглый!

– В Арлезу работать ездил? – понял Лучано и тут же виновато взмолился: – Прости, Пиппо! Дурак, признаю! И мерзавец! И этот, как его… вер… вер… Осел, в общем! Прости, а?

Уже сам шагнув к другу, он крепко его обнял, слыша возмущенное сопение Фелипе и действительно горя от стыда. Надо было, надо было написать! И вправду скотина!

«Останусь у него сегодня, – решил Лучано, хотя настроения на любовные игры не было. – Надо же как-то загладить…»

– Барготовы подштанники, – ругнулся он, пытаясь скрыть неловкость. – Амарилья разбилась!

Действительно, корзину с выпивкой и закуской они нечаянно толкнули, и резкий запах крепкого ликера из апельсинов теперь плыл по двору.

– Думаешь, не найду, чем тебя угостить? – фыркнул Фелипе все еще обиженно. – Пойдем наверх, а то хозяин вылезет, начнет ругаться.

У пожилого ювелира Фелипе работал не столько подмастерьем, сколько охранником, доставляющим заказы. Непыльная работа, а если ювелир и подозревал, где его охранник проводит большую часть свободного времени, то благоразумно помалкивал. В Вероккье все отлично знают, на что стоит закрывать глаза.

Подхватив корзину, из которой сочилась амарилья, Лучано вслед за Фелипе поднялся по лестнице, пятная ступени янтарными каплями, густыми, как кровь.

– Кстати, – вспомнил он. – А что там Вито? Голос вернулся?

– Не успел, – отозвался Фелипе. – Погорел Вито на заказе через месяц, как ты уехал. Сам лег и напарника в Претемные Сады прихватил. Если б не ты, Фортунато…

Договаривать то, что и так было понятно обоим, он не стал. Если б не заступничество Лучано, в Претемные Сады вместе с дураком Вито мог бы отправиться не другой Шип, а Фелипе. А Лучано узнал бы об этом только сейчас…

– Заходи. – Фелипе распахнул перед ним дверь и уже без упрека сказал: – Давно тебя жду, с того дня, как грандмастер Ларци в Дорвенант уехал. Что пить будем, амарилью или карвейн?

«С радости пьем или с горя?» – правильно понял Лучано этот деликатный вопрос и улыбнулся.

– Амарилью, – успокоил он друга и вытащил из корзины еду, раз уж бутылка приказала долго жить. – Между прочим, наши мастера сегодня тоже пить изволят. Отмечают шутку, которую сыграли над Тино. Ох, Фелипе, мне столько тебе рассказать надо!

Он расплылся в улыбке, чувствуя, что наконец-то вернулся домой. Точнее, в то место, которое тоже было его домом благодаря невысокому плечистому парню с некрасивым, но живым лицом и ручищами молотобойца. Лучано с умилением воззрился на Фелипе, и тот, хмыкнув, достал из шкафчика пару стаканов, тарелки и бутылку темного стекла.

– Что празднуем? – деловито осведомился, расставляя на небольшом столике у кровати.

Одобрительно глянул на копченое мясо, сыр и прочие закуски, принесенные Лучано, вогнал штопор в пробку и выдернул ее. Запах амарильи в комнате стал еще гуще, и Лучано с беспечным удовольствием подумал, что это славный запах для того, что им предстоит. И для разговора, и для любви. И что он, пожалуй, соскучился по Фелипе больше, чем сам думает. Присел на кровать, потянулся порезать сыр и вскинулся, проводив мелькнувшее на руке друга кольцо потрясенным взглядом.

– Пиппо, ты… Младший мастер?!

– Надо же, заметил, – усмехнулся Фелипе, не переставая накрывать стол. – Ну да, пару месяцев назад кольцо получил.

– И даже… – начал Лучано и осекся. Он сам не писал Фелипе, а куда тот мог присылать письма? В королевский дворец? – Пиппо, ты же не хотел в младшие мастера, – сказал он растерянно вместо того, что собирался сказать.

– Ну, не хотел, – пожал плечами Фелипе, наклоняя бутылку над стаканом. – А потом подумал хорошенько и захотел. Надоело совсем уж бесправной скотинкой быть. Да и мастер Лоренцо сказал, что пора.

– Кровь Барготова! – выдохнул Лучано. – Если б я знал! Я бы тебе про экзамен рассказал.

Рассказал бы! Ни на мгновение не задумавшись, что за такое нарушение правил гильдия карает сурово. Лишь бы Пиппо не пришлось проходить через такой же ужас, как ему в свое время.

– Зачем? – Фелипе закупорил бутылку, чтоб амарилья не выдыхалась. – Думаешь, я сам бы не справился?

– Нет! Что ты! Справился, конечно, просто…

Вот как объяснить, что хотел помочь, защитить от самого страшного? Лучано подавленно замолчал, понимая, что теперь-то его слова немногого стоят. Когда Фелипе уже вернулся из тяжелого безмолвия и душного мрака могилы.

– Да ладно тебе, Фортунато. – Фелипе улыбнулся и протянул ему стакан, полный жидкого янтаря. – Может, и хорошо, что не рассказал. А то ведь я потом всю жизнь думал бы, чего на самом деле стою без твоей помощи да подсказок. Да и перед мастером стыдно было бы. Как будто я ему не доверяю. А он сказал, что из молодых я единственный, кто заслуживает потраченного на меня времени. Понимаешь?

Лучано попытался соотнести тон друга, не просто почтительный, а благоговейный, точно такой, каким он сам говорил бы о мастере Ларци, с образом Лоренцо Стилета – резким, острым и ядовитым. Получалось не очень. Что Лоренцо мог найти в Фелипе? Славном, надежном, умном, даже мудром порой, но таком… простом парне. Или это Лучано в нем чего-то не видел, ослепленный собственной лихостью и удачливостью?

– Ну, за твое кольцо тогда! – сказал он от всей души, звякая стаканом о стакан. – Я рад, Фелипе! Претемной клянусь, от всей души рад.

А внутри снова потянуло неправильной и ненужной сейчас болью. Конечно, теперь никто не запретит ему наведываться из Дорвенанта в Вероккью. Навещать мастера Ларци, видеться с Фелипе. Но это все будет уже не то. Фелипе станет старшим над дюжиной-другой простых Шипов, у него появятся совсем новые заботы, а потом, чем Баргот не шутит, он может выйти и в старшие мастера, если уж сам Стилет ему благоволит.

Или… безжизненным окровавленным телом остаться на мостовой Вероккьи, пытаясь выполнить очередной заказ – бывает с младшими мастерами и такое, даже с самыми умелыми и опытными. Или получить порцию яда от завистника, который решит, что Фелипе занял его место на невидимой лестнице гильдии. Или… Да мало ли что может случиться с Фелипе? Как и с самим Лучано, между прочим. И потому вряд ли их дружба переживет испытание временем, постоянной разлукой и такой разной жизнью, которая ждет обоих.

– Пиппо, я уезжаю. – Лучано глотнул густой терпко-сладкой амарильи и словно в холодную воду разом кинулся. – В Дорвенант. Насовсем. Старшим мастером. Ларци меня отпустил, гильдия – тоже. Буду служить его величеству Аластору.

На языке теснились сотни слов, бессильных описать Альса, объяснить, какой он и почему Лучано так страстно хотел именно этого исхода.

– Это хорошо? – уточнил Фелипе и, прочитав безмолвный ответ в его взгляде, улыбнулся. – Ну и славно, Фортунато. У нас говорили, что ты стал большим человеком. Благородный синьор, фаворит короля, герой! Не зря Ларци тебя приметил, ты всегда был особенным.

– Особенным идиотто я был, – с досадой признался Лучано. – Ничего не понимал про жизнь! Да и сейчас… Тоже, откровенно говоря, ничего не понимаю. Фелипе, я… скучать буду, – неловко выдавил он, чувствуя, как начинает краснеть. – Понимаешь, я ведь думал, что вот-вот вернусь, поэтому и…

– Не оглядывался назад, да? – подсказал друг, и Лучано снова поразился, как легко Фелипе видит его насквозь.

Именно, что не оглядывался. В дурацком суеверии не писал, не возвращался в Вероккью, не напоминал о себе, словно боялся, что невидимые узы дружбы и любви помешают сорваться с другой привязи, более прочной и жесткой, с привязи-удавки гильдии. Это как перед заказом нельзя говорить о том, что сделаешь, когда вернешься. Плохая примета.

– Фелипе, хочешь, я попробую тебя вытащить к себе? – решился он на первое, что мгновенно пришло в голову. – Сразу не получится, но если постараться…

Досадливо мелькнуло в мыслях, что раньше, пока Пиппо был рядовым Шипом, а не младшим мастером, такое могло получиться куда легче. В крайнем случае, можно было бы выкупить его на постоянный контракт – вот деньги Джанталья с Риккарди и пригодились бы! А теперь грандмастера наверняка увидят заговор там, где его и близко нет… Лучано поймал себя на том, что пытается придумать, как использовать подозрения Тино – в точности как сегодня это сделали Ларци с Лоренцо. А может, поговорить со Стилетом? Или со своим мастером? Ларци сам сказал когда-то, что Лучано понадобятся верные люди. Он-то имел в виду другое, но если в Дорвенант уедут два Шипа вместо одного, гильдия не обеднеет!

– Не хочу, – преспокойно заявил Фелипе, разбивая гору уже выстроенных им в мыслях интриг и хитросплетений. – Там, конечно, поспокойнее будет, от мастеров подальше. Но грандмастер Лоренцо перестанет меня учить. А еще мне Вероккья нравится. Арлезу с Фраганой я уже посмотрел, а в этом твоем Дорвенанте, говорят, ничего нет интересного, кроме магии. Ну так я-то не маг, что мне там делать? Рапирой махать? Этого добра мне и здесь хватает, но здесь я каждую улочку знаю, каждую девчонку-цветочницу. Может, у меня и не такая красивая жизнь, как у тебя, Фортунато, зато вся моя, насквозь понятная.

– Не твоя, а мастеров, – буркнул слегка уязвленный Лучано. – Так что в любой момент может закончиться.

– А твоя, будто, нет? – хмыкнул Фелипе, укладывая ветчину на ломоть хлеба. – Или король добрее грандмастера? Да сиди ты, – усмехнулся он вскинувшемуся Лучано. – Ладно, верю, к тебе он добрый и щедрый. Может, и побережет, если уж рядом держит. Но это к тебе, а я что ему, что грандмастерам нашим – разменная монета. Только здесь я все-таки на своем месте, сам знаешь, никогда я другой судьбы не хотел. А там все чужое будет. Нет, Фортунато, повидаться с тобой я всегда рад, а уехать из Вероккьи… Не хочу.

– Ну, как знаешь, – вздохнул Лучано. – Только если передумаешь или жареным запахнет, не тяни, пришли весточку. Да я и сам постараюсь… ну, почаще.

Его все еще мучила неловкость за эти полгода, но Фелипе просто кивнул, принимая обещание как должное, и подлил амарильи в незаметно опустевшие стаканы.

– Слушай, – сказал он, азартно блеснув глазами, – а ты правда с демонами дрался? Какие они?

– Мерзкие. – Лучано передернулся. – Когти, зубы, шипы… А главное, быстрые и злые, словно… крысы. Да, точно, представь голодных помоечных крыс, только величиной с волка. Арбалетом хорошо снимать издалека, близко подпускать не стоит. Доспехи они, пожалуй, не прокусят, но в доспехах от них и не отмашешься. В общем, гадость редкостная, я с ними пару раз всего дрался, и если бы не мои спутники, точно на обед этим тварям пошел бы.

Он запил амарильей привкус, появившийся во рту при воспоминании о мертвой деревне и барготовом холме. Фелипе слушал завороженно, для него это явно было чем-то вроде страшной, но увлекательной сказки, и Лучано, вздохнув, заговорил опять:

– Представь себе самый серый город, который ты когда-нибудь видел. Совсем серый, понимаешь? Стены, дома, люди… Отовсюду пахнет гарью и страхом. Торговцы закрывают лавки, благородные синьоры ездят под охраной. Настоящей охраной, не парадной. А беднота делится на тех, кто грабит, и тех, кого грабят, пока горят окраины и торговые кварталы победнее. И магия, да, она везде. Только от этого не легче. Королевский дворец в трауре, коридоры и залы почти пустые. И королева – самая красивая на свете женщина – тоже в трауре. Опасная, как наша болотная гадюка, и такая же тихая…

Он говорил и говорил, снова выплескивая память о тех днях, но иначе, чем с мастером Ларци. Не менее откровенно и все-таки немного по-другому. Опять умолчал о проклятии Беатрис, но рассказал о своем пути через тлеющую пожарами и ненавистью Дорвенну. О виселице с телами мародеров, о бегущих из города людях и двуногих шакалах на тракте.

О рыжей девчонке, совсем не похожей на роковую красавицу, с двенадцати лет чарующую мужчин, чтобы использовать их. О плечистом парне, который хмурится и улыбается одинаково искренне. О белом пушистом умертвии, у которого внутри скелет – а у кого, между прочим, его нету? О бесконечной дороге, о тепле, которым с ним щедро делились, о ледяной мгле омута и багровой горячке болезни. О руках Айлин и Аластора…

А еще он говорил о мертвой деревне, трех ребятишках и старухе, о Денвере, который был страшен, но не страшнее всего остального, о слезах Аластора, когда тот добивал загнанного коня, и о договоре с Айлин. О еноте в котелке, о неправильном арлезийце, о легендарном аккару с его блинчиками и непристойно сладким укусом, о последней ночи перед холмом и цветах в гриве гнедой лошади. О Барготе, который появился, чтобы спасти, а не погубить, о лазарете, где они были все еще единым целым, хотя остальные уже видели в них короля, благородную магессу и наемника. О том, что они этим целым и остались – что бы там ни видели остальные.

– Вот поэтому я уезжаю, понимаешь? – выдохнул он, поднимая на Фелипе глаза от незаметно опустевшего стакана. – Ты вот говоришь, что твое место здесь, а мое, получается, теперь там. Я и не думал…

Фелипе молча кивнул. А дальше все получилось само собой. Стакан Лучано поставил на стол, потянулся за второй бутылкой, непонятно когда появившейся из шкафа, но Фелипе потянулся туда же, и руки их встретились в воздухе. И когда ладонь Фелипе легла на предплечье Лучано, обжигая его через тонкую рубашку, словно клеймо, оказалось, что вторая бутылка уже и не нужна – можно подумать, им своей дури не хватит, чтобы занимать ее у амарильи.

Лучано привычно подставил губы, так же привычно ответил на поцелуй, позволил уложить себя на постель поверх тонкого покрывала. Успеют еще расстелить, а начать можно и так, пока кровь у обоих горит, и тело жжет изнутри желанием немедленной близости.

Умело и правильно выгибаясь, он принимал поцелуи и ласки, отвечал сам, прекрасно зная, как и что любит Фелипе. И в ответ получал тоже именно то, в чем так нуждался сейчас – восхищение, нежность, безусловное принятие и отчаянное желание порадовать. И все было хорошо, замечательно, горячо и сладко… И совсем-совсем неправильно! Не так! Не с тем… или не с той. Не с теми, в общем.

Задохнувшись на миг от этого простого понимания, Лучано не позволил себе даже вздрогнуть. Его ладони все так же ласкали крепкие плечи Фелипе, с которых он уже снял рубашку, а внутри нарастало странное чувство, что еще немного, и случится что-то отчаянно нехорошее. Будто он предаст кого-то. Понять бы только – кого?! Все хорошо, все по согласию! Все как раньше.

И вообще, у него же в Дорвенанте за эти полгода были любовные связи! Три дворцовые камеристки, две молодые вдовы-фрейлины из дальнего круга королевы, несколько девочек из «Страстоцвета» и даже один симпатичный гуардо, которому страстно хотелось попробовать мужскую любовь, а в бордель парень пойти боялся. И со всеми у Лучано замечательно получалось! Без осечек, с полным взаимным удовольствием, пылкими поцелуями на прощание и заверениями, что если милорду захочется новой встречи, то они всегда готовы! Даже гуардо, который распробовал забавы по-итлийски и был в полном восторге, что спать можно не только с женщинами.

А вот с Фелипе оказалось не так. Хотя уж ради него Лучано сейчас наизнанку вывернулся бы! Из чувства вины, из благодарности за все годы дружбы и нежности, и из любви. Того ее подобия, на которое Лучано только и был способен раньше. Пока не встретил Аластора с Айлин, он ведь искренне считал, что ничего другого не может быть между двумя разумными и приятными друг другу людьми, которым просто хорошо вместе. Ну а какая еще любовь может быть у Шипа, м?

Он прикрыл глаза, отчаянно убеждая себя, что сейчас эта внезапная дурь пройдет. С другими же и намека на нее не случалось! «Потому, – понял он с внезапной тоскливой ясностью, – что на них мне было плевать. Просто красивые лица и упругие тела, просто удовольствие, чтобы утолить потребности организма – ничего больше. Это не измена, если та, кого укладываешь в постель, безразлична тебе настолько, что окажись вдруг вместо нее в твоих объятиях другая, ты и ухом не поведешь, лишь бы замена была не хуже. Ну, в самом деле, мне бы в голову не пришло думать, что с той грудастой блондиночкой я изменяю синьорине! Или с тем гуардо – Альсу. Противно и смешно. А вот Фелипе… Он-то мне как раз не безразличен. И если кто-то заслужил, чтобы с ним я был целиком, и телом, и душой, то как раз он».

А дурь не проходила. Напротив, изнутри накатывала горькая тоска, и все сильнее мучило чувство, что все не то! Запах не тот, хотя пахнет от Фелипе приятно – чистым и здоровым мужским телом. Вкус не тот, хотя с чего бы? Амарилья на чужих губах Лучано всегда нравилась! Не то ощущение кожи под пальцами, не те руки его обнимают, не то тело рядом, даже горячее быстрое дыхание – неправильное! И что с этим делать, совершенно непонятно!

Не скажешь ведь любовнику, который уже стаскивает с тебя штаны, что вдруг передумал. Нет, просто любовнику можно сказать, но Фелипе – дело совсем другое. Нельзя делать ему больно. Даже если прямо сейчас отдал бы что угодно, лишь бы оказаться подальше от человека, лежащего рядом. Да хоть в ночной лес к демонам! Только бы избавиться от этой смеси вины перед другом, отвращения к самому себе, стыда перед теми, кто никогда ничего не узнает, но…

Лучано еще сильнее зажмурился и уткнулся лицом между плечом и шеей Фелипе, нашел губами такую знакомую ямку, что будь он скульптором, вылепил бы ее, не открывая глаз. Немного повернулся, чтобы удобнее было его раздевать, глубже вздохнул, поклявшись себе, что никакой разницы Пиппо не заметит и пусть получит хотя бы удовольствие, раз уж большего Лучано ему дать не может… И замер. Потому что руки, умело гладившие его тело, тоже замерли. А потом Фелипе обнял его уже как-то иначе, прижал к себе, уткнувшись лицом в макушку, и спокойно, даже слишком спокойно поинтересовался:

– Фортунато, ты меня совсем за осла держишь? Не знаю, с кем ты сейчас, но точно не со мной.

– Что? – выдохнул Лучано. – Пиппо, ты чего?!

– Идиотто, – хмыкнул Фелипе, обнимая его за плечи. – Слушай, я ведь не слепой. И мозги мне отшибло не совсем. Ну что ты мне тут старание изображаешь, а? У тебя на лице написано, что ты сейчас лучше с грандмастером Тино переспал бы, чем со мной.

– Пиппо!

– Ладно, насчет Тино, это я перегнул, пожалуй, – признал Фелипе, чуть отодвигаясь от него и вглядываясь в это самое лицо. – Но и со мной ведь точно не хочешь. Что случилось, Фортунато?

– Ничего, – тихо сказал Лучано, изо всех сил не отводя взгляда, потому что это сейчас было бы хуже, чем предательство, чем все, что он уже натворил до этого и собирался натворить сегодня. – То есть случилось, но ты ни при чем. Клянусь, Фелипе, ты самый лучший! Это я, понимаешь? Я – никчемный идиотто, который сделал такое…

– Ну и что ты сделал? – невозмутимо поинтересовался Фелипе, поглаживая его по плечу ровным спокойным движением горячей ладони.

– Влюбился, – едва слыша сам себя, выдохнул Лучано. – Глупо, невозможно влюбился. Нельзя было! Только не в нее! И не в него… Не в них, в общем. Они никогда! Ни за что! А я не могу. Не могу перестать! Не думать о них не могу. Не мечтать – тоже не могу! И сделать не могу ничего, совсем ничего, Пиппо. Он не любит мужчин, она – любит другого. А я им просто друг, и это так много, ты не представляешь! Я такого не заслуживаю! Но мне все равно мало, и я не могу, не могу… Пиппо… Прости!

Он захлебывался словами и своей горячечной больной искренностью. Не плакал, но слезы текли сами, и облегчения это не приносило, однако не будь этих слез, и сердце, может, разорвалось бы пополам, потому что Лучано не знал, как такое можно чувствовать и оставаться живым, здоровым, обычным… Так больно ему было лишь однажды, когда он стоял, прижавшись к дереву, потому что ноги подкашивались, а два чистых негромких голоса выводили проклятый «Шиповник». Тогда Лучано был уверен, что рыжая девчонка с телом «Весны» и сердцем, полным любви, не переживет следующий день, а им с Альсом придется жить с этим остаток жизни, кому уж сколько отведено. И боль от этого казалась непереносимой. Он думал, что никогда не испытает ничего подобного.

Оказалось, еще как может испытать. Но, конечно, не потому, что его поманили, как ребенка, двумя лучшими в мире игрушками, но не дали ни одной, объяснив, что это не для таких, как он.

– Я люблю их, Пиппо, – снова горестно выдохнул он. – И знаю, что мне никогда ничего… Но дело-то не в этом! Я просто до смерти боюсь их потерять! До смерти… – Он болезненно усмехнулся, жалко растягивая губы. – Я их не заслуживаю! Только не я. Сколько жизней у меня на счету? Я же и сам не знаю, понимаешь? Я… просто не помню! Не считал никогда… И разве могу я заслужить их? Чтобы всегда рядом, чтобы на всю жизнь?! А если она умрет родами? А если его сбросит лошадь или убьет какой-то… вроде меня?! Он же король, у него столько врагов! А она благородная синьора, красавица, королева ее ненавидит. А я ничего не могу сделать, потому что если кого-то хотят убить, его убивают, мне ли не знать! Я ничего не смогу сделать, если боги захотят их забрать, разве что кинуться следом в Сады, но какие мне Сады, а? Никогда я не жалел о том, что стал Шипом, а сейчас как подумаю, что мне с ними больше не встретиться… Они же такие… такие… Им в Садах точно лучшее место, а мне к Барготу… И никогда, никогда… А эта жизнь такая короткая, и если что-то случится…

Теперь он уже рыдал в объятиях Фелипе, захлебываясь и слезами тоже. Глупо, позорно выплакивая свои страхи, которые даже сам себе боялся назвать и встретить лицом к лицу. Что однажды окажется ненужным, несмотря на всю свою преданность. Или, что еще хуже и гораздо страшнее, бесполезным. Вокруг сотни опасностей! Тысячи! О которых эти двое даже не подозревают, наивные как дети. Потому что люди – жадные, жестокие, завистливые твари, для которых чужая жизнь дешевле… да чего угодно. Доли в наследстве, оскорбленного самолюбия, ревности или мести… Если бы Лучано мог, он бы рассыпался на сотню невидимых Шипов, чтобы уберечь этих двоих, чтобы не подпустить к ним никакую беду хотя бы в этой жизни, пока он еще может быть рядом. И плевать, что никогда ему не оказаться с ними в постели, как вот сейчас с Фелипе. Потому что любовь – она не об этом! Совсем не об этом…

– Осел ты, Фортунато, – вздохнул Фелипе, обнимая его и гладя уже совсем иначе, почти как мастер Ларци. – Вот уж точно верблюд мауритский, скотина упрямая. Что ж ты с собой делаешь, а? Ну с чего ты взял, что боги их заберут лично у тебя? Знаешь, не такая ты важная птица, чтобы аж целого короля и благородную синьору отправили в Претемные Сады. И зачем? Чтобы наказать одного несчастного Шипа? Идиотто! Возомнил о себе, понимаешь ли.

– Ты… думаешь? – пролепетал Лучано, которому такая простая мысль действительно в голову не приходила.

– А как иначе? – удивился Фелипе. – Люди, конечно, помирают и погибают, но это их судьба, а не чья-то. Если кого-то наказать, отняв у него любимого человека, это же несправедливо! Сам-то этот человек ни при чем. Нет, Фортунато, на такую дурость и подлость боги не способны, только люди. Вот они – сколько угодно. Сам вспомни, сколько у нас таких заказов бывает? Но если этих твоих кто-то закажет, то уж точно не из-за тебя. Ты столько не стоишь, чтобы на другой чаше весов аж целый король оказался. Значит, что?

– Что? – с замиранием сердца спросил Лучано, не сводя с него взгляда.

– Значит, езжай в этот свой Дорвенант и делай, что можешь, – хмыкнул Фелипе. Отпустил его, потянулся за бутылкой и разочарованно покачал ее. – Ты теперь при короле вроде охраны, вот и охраняй. Только помни, что люди не всесильны, даже ты. И насчет Претемных Садов не загадывай. Может, найдется, кому за тебя словечко замолвить, а может, и сами боги решат по-своему. Дури в тебе много, Фортунато. И гордости – тоже дурной. Потому тебе в Шипах и не ужиться, правы наши мастера. Лоренцо ведь тоже за тебя сегодня был?

– Лоренцо твой – тот еще ядовитый аспид, – буркнул Лучано, чувствуя стыд пополам с невероятным облегчением. – Весь вечер надо мной издевался… И булочку мою съел, между прочим!

Сам нервно рассмеялся, почти всхлипнул, понимая, как это глупо и жалко прозвучало, но Фелипе только кивнул с удивительно серьезным лицом и сообщил:

– Это он может, ага. Вечно поесть забывает, а потом нет бы послать кого-то за едой, это ему невкусно. Неинтересно! Я нарочно на тренировку еды побольше беру, чтобы он половину забрать мог. А он ворчит, что я проглот, и если меня не спасти, то я так разжирею, что рапиру поднять не смогу. – И осекся. Смутился от нечаянно прозвучавшей в голосе нежности, которую Лучано услышал впервые, и выдавил: – Ты только ему не говори.

Лучано молча кивнул, пораженный так, словно на его глазах мастер Лоренцо исполнил непристойный танец из тех, что в борделе показывают. А Фелипе снова вздохнул и заявил:

– Ну что, одевайся и пошли.

– Куда? – растерялся Лучано.

– Пить будем, – пожал плечами Фелипе, надевая рубашку. – Раз уж остального не получилось. Я за кольцо младшего мастера проставлюсь, ты – за старшего. Хотя нет, надо сначала кольцо получить, а так не считается. Значит, сегодня пьем за мои.

– Мне Ларци с Лоренцо велели пить в хорошей компании, – пробормотал Лучано. – Так что я ставлю. За твое кольцо мы уже здесь выпили, помнишь?

– Ну, как скажешь, – ухмыльнулся Фелипе и взлохматил ему волосы. – Эй, а я шутку придумал! Заходят как-то в тратторию старший мастер гильдии, благородный синьор и приказчик парфюмерного дома. А старый Беппо им и говорит: «Здравствуй, Фортунато!»

– Пиппо… – простонал Лучано, сгибаясь, пряча лицо в ладони и смеясь с немыслимым облегчением. – Я тебя люблю, мерзавец ты этакий! Барготом клянусь – люблю! Пошли пить!

В траттории у Беппо, о котором так вовремя вспомнил Фелипе, оказалось шумно. Лучано окинул наметанным взглядом два угла, в одном из которых гуляли кондотьерро из вольного отряда, в другом – гуардо из городской стражи, и понял, что драка – это лишь вопрос времени и того, кто первый начнет.

Их с Фелипе проводили взглядами, но двое парней, одетых как дворянин и как ремесленник, никого не заинтересовали. Мало ли зачем может завернуть в тратторию такая пара? К тому же, камзол с дворянской цепью Лучано оставил в мансарде, и благородного в нем теперь выдавали только отросшие ниже плеч волосы, рапира да перстни на пальцах, а их еще разглядеть надо, так что издалека Лучано мог сойти за обнаглевшего наемника, к примеру.

– Драка будет, – подтвердил Фелипе его мысли. – Может, в другое место пойдем?

– Нет уж, – заупрямился Лучано. – Гулять так гулять!

И, подойдя к стойке, высыпал на нее все, что нашлось в кошельке, включая несколько золотых скудо. Беппо ловко накрыл их ладонью, сберегая от чужих взглядов, и вопросительно приподнял густые брови:

– Вы же столько не выпьете, мальчишки. За что?

– За беспокойство, – уверенно сообщил Лучано, немного подумал и добавил, вспомнив историю о загуле грандсиньора Роверстана, которой восхищенно делились в дворцовой караулке: – Ну и на ремонт, если потребуется.

– Заранее платишь? – восхитился Беппо. – Неужели сам додумался?

– Нет, у одного мудрого синьора научился, – невозмутимо ответил Лучано.

– О, ты начал общаться с достойными людьми, – одобрительно кивнул Беппо. – Идите за столик, а то все комнаты сегодня заняты. Что есть будете?

– Все! – Лучано вспомнил, что долгий-предолгий день ходил голодным, один перекус у Ларци и немного ветчины у Фелипе – это не в счет. Амарилья, правда, сладкая, но аппетит разжигает еще сильнее. – А пить амарилью, раз уж с нее начали.

Снова кивнув, Беппо указал им на последний свободный столик ровно посередине зала. Фелипе только хмыкнул, еще раз оглядев по очереди обе развеселые компании. Когда они проходили мимо, наемники затянули разухабистую песню, после каждой строчки грохая кружками по столу, а гуардо заорали, чтобы хозяин траттории прикатил еще бочонок и послал за девочками.

– Какие им девочки? – тихо пробормотал Фелипе. – Лично я настолько жадных и отчаянных шлюх даже в портовых борделях не видел. Тут же скоро такое начнется… Вон, смотри, Беппо уже посуду убирает.

Действительно, невозмутимый трактирщик спокойно снимал со стойки и убирал подальше все, что могло разбиться. Однако о новых посетителях не забыл, через пару минут миленькая подавальщица выскочила из кухни и молниеносно расставила на их столике несколько больших тарелок. И тут же умчалась, потому что ее появление вызвало в зале прямо-таки пугающий восторг.

– О, колбаски! – обрадовался Фелипе, тоже алчно глядя на еду. – И курица жареная! Давай хоть поедим, пока не началось!

Беппо уже нес им амарилью – наверное, выпускать в зал девиц больше не решился. Поставил на стол слегка запотевшую бутылку и два глиняных стакана, блюдце с тонко нарезанным маринованным имбирем и орехами, открыл крышку на большом блюде, и оттуда немедленно поднялся ароматный пар.

– Морские гады! – выдохнул Лучано. – Барготом клянусь, как же мне их не хватало!

– Эй, хозяин, еще вина! – заорали гуардо, а Фелипе, разрезая сочащуюся горячим жиром колбасу, попросил:

– А расскажи еще что-нибудь, а?

Лучано вздохнул, улыбнулся и разлил по стаканам жидкое золото.

…И вот сижу я, – говорил он уже заплетающимся языком спустя некоторое количество времени, две бутылки амарильи и опустевший стол. – И думаю, как к ним подобраться так, чтобы не погнали, а тут входит серая стража… ну, люди дорвенантского дожа, то есть канцлера. И сразу к их столику! Арестовывать, но со всем почтением!

– И что ты сделал? – полюбопытствовал Фелипе, глядя с восторженным ожиданием, точно ребенок в магателли.

Лучано мотнул головой и решил больше так не делать – закружилась она изрядно.

– Не я! Она… синьорина Весна. Там еще гуляли эти… медведи, вот! То есть вольфгардцы… И тут она как закричит…

Лучано сделал еще один глоток, осмотрелся. Гуардо как раз принесли очередной кувшин, наемники смотрели с откровенной завистью и недовольством, девицы в зале так и не появились… Ну что ж… Привстав, он ухватил обе пустые бутылки и разом швырнул их влево и вправо. Судя по звуку – попал, причем дважды. В обрушившейся на зал тишине глубоко вздохнул и завопил врезавшееся в память:

– Наших бьют!!!

После чего предусмотрительно нырнул под стол. С другой стороны туда же юркнул Фелипе. По полу загрохотали сапоги, где-то над головами прощально зазвенела бьющаяся посуда, воздух наполнился азартным ревом, и Лучано захотелось пониже натянуть скатерть, которая свисала с края стола всего лишь на половину его высоты.

– Вот! – удовлетворенно кивнул он, подняв перед собой палец и указывая им вверх через крышку. – Вот там тогда такое же началось! И-и-ик…

– Фортунато! – Фелипе безнадежно покачал головой. – Идиотто! И что мы теперь делать будем?!

– Как что? – удивился Лучано. – Выбираться. Нет, можно и подраться, если хочешь, но мне что-то лень. Отменные гады были, после такой еды полежа-а-ать бы…

Он зевнул под взглядом Фелипе, полным какого-то священного ужаса, но тут стол слегка приподнялся, и под него с двух сторон нырнули еще двое, в которых Лучано узнал Шипов из боевой ветви.

– Старший мастер Фортунато, младший мастер Фелипе, наше почтение! – Парочка ухитрилась поклониться, чуть приподняв спинами стол, а потом один из них что-то протянул на ладони и выпалил: – Грандмастер Лоренцо желает приятного вечера, шлет вам кольцо и… нас.

– Вас-то зачем? – в первый миг не понял Лучано, а потом вспомнил дневной разговор и взвыл: – Я же пошутил!

Да-да, он пошутил, а вот грандмастер Лоренцо – посмеялся. Можно не сомневаться, эта парочка и в самом деле согласна на все, вон как восторженно глядят, прямо-таки влюбленно. Как же, такой молодой – и уже старший мастер! Живое доказательство, что гильдия ценит лихость и преданность!

– Кольцо возьми, – нервно посоветовал Фелипе, приподнимая скатерть и пытаясь выглянуть в зал. – А то еще закатится куда-нибудь.

Лучано сгреб с чужой ладони железное кольцо – изящную колючую веточку с распустившейся розой. Не глядя, надел на палец, почувствовав, как оно село точно по размеру. Словно на него и ковалось. От кольца грандмастера кольцо старшего мастера почти не отличается. Роза на них одинаковая, только грандмастера носят кольца без шипов, потому что уже не выполняют заказы сами. «Потому что мы бедные и беззащитные старички, – словно услышал он глумливый голос Лоренцо и хихиканье Ларци. – Это молодым положены зубы, когти, шипы и прочие орудия силы, а нам остались только разум и опыт…»

– Опоздали вы, синьоры, – хмыкнул он, глядя в азартно блестящие глаза молодых Шипов, почти их с Фелипе ровесников, может, года на два-три помладше. – Пришли бы чуть раньше, выпили бы за наше здоровье, сколько влезет, а теперь здесь как-то неуютно.

Сверху что-то пролетело и разбилось с таким грохотом, что Фелипе поежился и предложил:

– Может, выйдем на воздух? Пока синьоры гуардо и кондотьерро не вспомнили, кто это устроил?

Один из Шипов выглянул из-под стола и тут же спрятался – над его головой опасно свистнуло лезвие рапиры. Мерзавца, нарушившего святой закон кабацких драк и обнажившего оружие, тут же покарала чья-то рука, но Лучано покачал головой, с неожиданной рассудительностью велев:

– Берем стол с собой! Мне моя голова дорога, да и за ваши не хотелось бы отвечать перед Стилетом. Не для того он вас мне одалживал. Раз, два, пошли!

Словно гигантский паук, стол приподнялся на восьми ногах, обутых в четыре пары башмаков, и двинулся к выходу, угрожающе размахивая скатертью. Кто-то заорал вслед, кто-то попытался преградить дорогу, но после первой же неудачной попытки их остановить стол набрал такую скорость, что остальные предпочли убраться с пути живого тарана. В дверях, правда, он неминуемо должен был застрять, но разошедшийся Лучано вовремя скомандовал, три выкормыша Лоренцо сработали с виртуозной четкостью, словно долго тренировались, и стол приподнялся, развернулся, намертво заклинил дверной проем, прикрывая их отход, а четыре Шипа выкатились из-под него на простор двора.

– Вырвались, – удовлетворенно сказал Лучано, поднимаясь на ноги, и вздохнул с неподдельной обидой: – Ну что за люди, а? Такой хороший вечер был, пока не началось! Ну что, Фелипе, еще погуляем или по домам?

В голове вдруг зашумело уже всерьез, он покачнулся и оперся на плечо мгновенно оказавшегося рядом Фелипе, который заглянул ему в лицо и ласково, со всем положенным почтением, но твердо сообщил:

– Синьору старшему мастеру уже хватит. Эй, парни!

Лучано даже возмутиться не успел. Впрочем, ноги подкашивались, а руки у ребят Лоренцо оказались крепкие и надежные. Фелипе маячил где-то поблизости, и Лучано с удовольствием расслабился, предоставив парням Стилета вести его с двух сторон в обнимку. Время давно перевалило за полночь, и только теперь Лучано полностью отпустили утренняя тоскливая тревога, напряжение дня и страхи вечера.

Шипы о чем-то спрашивали, и краем сознания Лучано понимал, что они хотят рассказов о его подвигах в Дорвенанте. Он даже ухитрялся отвечать – весело, разухабисто, лихо – именно так, как от него ждали. А как еще может вести себя Фортунато – Счастливчик? Самый молодой старший мастер со времен Лоренцо Стилета, которого, конечно, не превзойти, да никто и не захочет себе подобного, зная о цене.

Только на миг его кольнула странная ледяная игла, когда прошли Мост Поцелуев, и два Шипа почтительно то ли свели, то ли снесли Лучано по ступеням, поддерживая так умело, что ему оставалось только ноги передвигать. Мраморные ступени ровно светились в лунном свете, и на Лучано вдруг повеяло цветущей вишней – невозможный, несвоевременный запах сейчас, осенью.

Он втянул воздух, пытаясь понять, правда это или жестокая шутка памяти, однако ночь пахла сыростью Ромериньи, крепким мужским потом, амарильей, цепкими запахами траттории – и больше ничем.

И Лучано решил, что ему все-таки почудилось. Даже успешно себя в этом убедил, но, когда его уже довели до нужной калитки и уважительно попрощались на пороге, а внутрь с ним пошел только Фелипе, аромат вишни вернулся снова. Дыша им, Лучано ввалился на террасу и заявил двум грандмастерам, сидящим за столиком в тусклом круге света от масляного фонаря:

– А вот и мы! Добр-р-рой ночи…

– Доброй-доброй, – отозвался чей-то голос, про который Лучано под страхом остаться в Вероккье не сказал бы, кому из двоих он принадлежит: – Фелипе, мальчик мой, отведи его в спальню. И сам иди спать, это был долгий день.