Глава 31 · Родню не выбирают

Душившая Аластора злость на дуру сестру почти улеглась по дороге, и поблагодарить за это следовало Алиенору и Беренику. Девочки то и дело выглядывали из окна кареты, Береника – робко, тут же прячась обратно, Алиенора – норовя высунуться как можно дальше – и на их личиках был написан такой восторг, словно их впервые в жизни взяли на ярмарку… Кстати, почему бы и в самом деле не показать им настоящую ярмарку? Конечно, не сейчас, да и откуда в Дорвенне приличная ярмарка? С балаганом и праздничным столбом, на самой верхушке которого заманчиво и вроде бы совсем недалеко от земли покачиваются призы? С горячим глинтвейном, который варят прямо там и сразу же разливают по кружкам? И даже с джунгарами, без которых не обходится ни одна ярмарка! Интересно, понравится ли девочкам дрессированный медведь, который имеется у каждого второго табора?

Мысли о том, как порадуются девочки такому приключению, были столь приятными, что Аластор почти успокоился, но стоило въехать во двор особняка Вальдеронов, как злость вернулась, еще сильнее, чем раньше. У самого каретного сарая стоял новенький, лаково блестящий изумрудной зеленью и серебром герба экипаж Райнгартенов! Мэнди или Лорри? Неважно! Очень кстати!

Аластор выскочил из кареты, не дожидаясь, пока лакей откроет дверцу, и подал руку немолодой фрейлине, которая сопровождала девочек и всю дорогу пыталась им внушить, что истинные леди так себя не ведут. Конечно, истинным леди неприлично высовываться из окна, болтать без умолку, ссориться за единственный апельсин, взятый в дорогу, спорить, кто будет кормить уток, и вообще вести себя как живые дети, а не картинки из учебника хороших манер. Но Аластор был так счастлив, что девчонки хоть немного отвлеклись от происходящего во дворце и оттаяли, что простил бы им даже более страшные с точки зрения этикета прегрешения.

Леди бросила на него испуганный взгляд, но руку приняла и с достоинством выплыла из кареты, не переставая причитать:

– Благодарю, ваше величество! Вы так любезны! Принцесса Алиенора, принцесса Береника, извольте…

Близняшкам Аластор подал сразу обе руки, и девочки, схватившись за них, ухитрились выпрыгнуть из кареты одновременно.

– Ваши высочества! – горестно воскликнула фрейлина, но девчонки тут же исправились, чинно присев в идеальных реверансах и слаженным дуэтом пропев:

– Спасибо, дорогой братец, ваше величество.

И с любопытством заозирались по сторонам, оглядывая каретный двор и уходящие за него конюшни, ведущую к саду и особняку дорожку, высокие деревья, посаженные три или четыре поколения Вальдеронов назад…

– Прошу в дом, миледи, – сказал Аластор, отгоняя жгучую злость на других близняшек, намного старше, но, кажется, гораздо глупее. – Мои матушка с батюшкой будут вам рады.

– Братец, а вы раньше жили здесь? – спросила Алиенора, с изяществом прирожденной кокетки беря его под руку. – До того, как приехали во дворец?

– И здесь тоже, – заставил он себя улыбнуться и подал вторую руку Беренике. – Но больше всего времени я проводил в усадьбе. Когда-нибудь мы и туда непременно съездим в гости, а сейчас…

– Ваше величество! – Месьор д’Альбрэ торопливо подошел к ним со стороны дома. – Ваши прекрасные высочества! Мадам…

Он с сочувствием посмотрел на Аластора и поклонился.

– Месьор! – обрадовался Аластор. – Позвольте вас попросить! Не могли бы вы показать моим сестрам и леди Розамунде сад?

– И уток… – тихонько подсказала Береника и тут же потупилась, будто испугавшись собственной дерзости.

– И уток на птичьем дворе, – немедленно добавил Аластор. – Я обещал, что сам отведу их покормить уток и покататься на качелях, но…

– Сочту за честь и удовольствие! – снова поклонился фраганец. – Если мадам и юные демуазели позволят их проводить, мы заглянем на кухню и возьмем хлеба. Утки очень любят хлеб. А потом я покажу вам дерево, на котором его величество любил сидеть с книгой…

– Сидеть с книгой на дереве?! – ахнула Алиенора и ринулась к фраганцу. – Пойдемте скорее, прошу вас! А можно нам тоже попробовать? Береника, быстрее! Ну что ты там?..

Однако Береника, не отпуская руку Аластора, потянула ее на себя, поднялась на цыпочки и, дождавшись, пока Аластор наклонится к ней, шепнула ему в ухо:

– Спасибо, братец! Вы такой хороший! Самый лучший братец на свете!

И тут же, бросив его руку и заливаясь краской, отбежала к сестре.

У Аластора что-то защемило в груди. Понятно, что Малкольм не любил дочерей Беатрис, видя в них живое свидетельство своего позора. Но как же Криспин с Кристианом?! Девочки простодушно рассказывали, что старшие братья никогда не обращали на них ни малейшего внимания. Да, разумеется, с такой разницей в возрасте у детей мало общих интересов. Но есть же семейные праздники, да и просто можно заботиться о сестрах, даря им приятные мелочи, говоря комплименты, при встрече осведомляясь о их делах и успехах… Батюшка с матушкой всегда строго следили, чтобы Аластор и Мэнди с Лорри были как можно внимательнее друг к другу!

«Все равно не помогло, – мрачно подумал он, проводив принцесс, наставника и фрейлину взглядом. – Да простит меня Всеблагая Мать, но будь Мэнди и Лорри кобылами, я бы ни за что не пустил их в разведение! Красивая стать – это еще не все, любому существу нужно быть умным. И как Райнгартены не боятся испортить семейную породу?!»

Он стремительно прошагал к дому, взбежал на крыльцо и бросил дворецкому в холле:

– Их высочества с фрейлиной и месьором д’Альбрэ гуляют в саду. Накройте для них стол в беседке и принесите дамам теплые шали. Кто у нас в гостях?

– Миледи Лоррейн и миледи Амандина, милорд, – поклонился дворецкий. – Ваша матушка принимает их в малой гостиной.

Обе? Прекрасно! Беллиссимо, как говорит Лу!

Аластор напомнил себе, что с Мэнди нужно быть помягче, она уже дохаживает срок. И в этот раз ничем не провинилась. Однако послушать его разговор с Лоррейн ей будет очень полезно!

Не дожидаясь, пока слуги объявят о его приезде, он сам распахнул дверь гостиной и влетел внутрь. Здесь, как всегда, было уютно, пахло осенними цветами, стоящими в любимой вазе матушки, шамьетом и свежей выпечкой. Матушка, одетая по-домашнему, нарядная Лоррейн и круглая, словно булочка, Мэнди в просторном бархатном платье сидели вокруг столика…

– Аластор, милый, присаживайся! – воскликнула матушка, протягивая обе руки, которые Аластор, подойдя, почтительно поцеловал. – О, дорогой мой, мне так жаль! Хорошо, что ты решил приехать! Мы с Себастьяном и твоими сестрами так переживаем… Садись, прошу! Я велю принести еще одну чашку и свежего шамьета…

– Это подождет, матушка, – сказал Аластор, выпрямляясь. – Я обязательно выпью с вами шамьета, но немного позже. Кстати, я привез Алиенору с Береникой, они в саду с месьором д’Альбрэ. Им нужно было отвлечься.

– Бедные девочки, – вздохнула матушка, и Мэнди с Лорри усердно закивали, словно две разряженные фарфоровые куклы из Чины. – Конечно, они тоже переживают. Как себя чувствует твоя жена?

Аластор вспомнил еще одну кукольную красоту, увиденную сегодня, но не глупую, как у Амандины с Лоррейн, а страшную, с горьким оттенком то ли отчаяния, то ли безумия, и внутри него снова плеснуло яростью.

– Моя жена… – повторил он, поворачиваясь к сестрам, сидящим рядом. – О, матушка, это прекрасный вопрос. Но лучше задать его не мне, а нашей дорогой Лоррейн. Что скажешь, сестрица?

– Ее величеству уже лучше, – пискнула Лоррейн. – Я навещала ее сегодня утром и…

– Вот именно! – Аластор оскалился, чувствуя, как в груди клокочет самое настоящее рычание. – Ты была так любезна, что кинулась навестить ее даже раньше меня, ее мужа. И всем сердцем ей посочувствовала, верно?! А теперь, полагаю, ты приехала сообщить нашим родителям новости? Не смущайся, я и сам охотно их послушаю!

– Мальчик мой? – с испуганным беспокойством взглянула на него матушка. – Случилось что-то еще?

– О да! – согласился Аластор, не сводя взгляда с Лоррейн, которая явно почувствовала себя неуютно и даже открыла рот, но Аластор безжалостно ее перебил: – Оказывается, я собираюсь развестись с супругой, только что потерявшей нашего ребенка, а потом отослать ее в Итлию вместе с дочерьми. И жениться снова на леди Бастельеро, которая, вообразите, матушка, носит дитя от меня, а вовсе не от собственного мужа! Не слишком понимаю, куда в этом случае денется сам лорд Бастельеро – возможно, я планирую все-таки его казнить. Или он благородно покончит с собой? Что скажешь, сестрица?

– Лоррейн сказала тебе все это? – тихо спросила матушка, и Аластор покачал головой, в упор глядя на бледную Лоррейн и Мэнди, приоткрывшую рот.

– Она сказала все это Беатрис! А потом и всему двору! Я… узнал обо всем от девочек. Алиенора и Береника были просто в ужасе! Во имя всех Благих, Лоррейн, ты же никогда не была злой или подлой, как тебе только пришло в голову наговорить таких мерзостей Беа?!

– Я… – снова пискнула сестрица, кашлянула и повторила: – Я должна была открыть ее величеству глаза! Ты ничего не понимаешь, а маменька говорила, что порядочные женщины не рушат чужие семьи! А эта мерзавка специально приехала, чтобы ты…

Звонкая оплеуха оборвала ее слова. Глаза Лоррейн потрясенно округлились, налились слезами, и сестра прижала дрожащую руку к мгновенно покрасневшей щеке. А матушка снова опустилась в кресло, из которого привстала.

– Матушка… вы… меня ударили… – выдохнула Лоррейн неверяще.

Аластор и сам не поверил бы! И матушка, и отец могли быть строги, но никогда не поднимали руку ни на него, ни тем более на девочек. И вдруг! Впрочем, Лоррейн еще как это заслужила!

– Ударила, – сухо подтвердила матушка. – И очень жалею, что никогда не делала этого раньше. Это не прибавило бы тебе ума, но, возможно, научило бы держать язык за зубами. Леди Бастельеро несколько раз спасала жизнь твоего брата! Наша семья обязана ей стольким, что жизни не хватит, чтобы вернуть этот долг! А ты смеешь говорить о ней подобные мерзости?

– Спасала?.. – пробормотала Лоррейн, переводя наполненный ужасом взгляд с матушки на Аластора, на Мэнди и снова на матушку… – Но я… мы… нам никто не говорил! Матушка?..

– За что, по-твоему, леди Бастельеро наградили Орденом Льва? – тихо спросила матушка, и Лоррейн заморгала, став поразительно похожей на рыбу в яркой оранжевой чешуе, а потом дрожащим голосом промолвила:

– За то, что она поехала… потому что палатка… и они вместе… я же не знала! Все говорили, что они… в палатке…

– Все говорили… – эхом отозвалась Мэнди и тут же под взглядом Аластора испуганно зажала себе рот рукой.

– За то, что поехала… – повторил Аластор, закрыл глаза и тщательно, проговаривая каждое слово, досчитал до двенадцати, как советовал Дункан. Болезненные удары крови в висках не прекратились, но разум перестал тонуть в горячей алой бездне. – Я запрещаю тебе появляться при дворе. Слышишь, Лоррейн? С этой минуты ты там не появишься.

– Но это… опала? – пробормотала сестрица, побледнев так, словно вот-вот упадет в обморок.

– Надо же, тебе хватило ума это сообразить! – зло восхитился Аластор.

– Ты не можешь не пускать Лорри ко двору! – взвизгнула Мэнди, очень не вовремя убрав руку ото рта. – Она хотела как лучше! Мы же сестры короля, как мы можем быть в опале?! Матушка, скажите ему!

Матушка медленно покачала головой, словно изумляясь этой невозможной тупости, и Аластор повернулся ко второй сестре.

– Вы – сестры короля, – повторил он. – И вы решили, что это ваша заслуга? Мэнди, сестрица моя любезная, ты помнишь, как тоже распустила язык перед королевой? Как раз в тот день, когда мы отправились к Разлому… Тебе не говорили, к чему это привело? Это из-за тебя лорд Бастельеро послал нам вслед отряд солдат. Из-за тебя был ранен месьор д’Альбрэ, а мог и погибнуть. Из-за тебя мы с Айлин лишились сопровождения, которое могло спасти ее репутацию. Да что там репутация, мы лишились вообще всего, кроме лошадей! У нас даже паршивого котелка не было, пока Лучано нас не догнал! Если бы не он, мы с Айлин месяц ночевали бы под открытым небом! Если вообще смогли бы доехать до портала через метели, демонов и людей канцлера. И все потому, что ты доложила королеве о том, о чем тебя просили молчать!

– Аластор, я…

Она опять прижала ладонь ко рту, и Аластор невероятным усилием заставил себя говорить тише.

– Я не желаю видеть при дворе вас обеих, – сказал он устало. – Ваших мужей опала не касается, так им и передайте. Но вам будет полезнее посидеть дома, пока хоть немного не поумнеете. Просите Всеблагую, чтобы добавила вам разума, и не вздумайте надоедать матушке просьбами заступиться. Узнаю – и ко двору вы больше не вернетесь вообще, слово короля!

– Это и моя вина тоже, – негромко сказала матушка и тяжело вздохнула. – Я слишком берегла их. Старалась воспитывать, как положено воспитывать леди, ограждая от всего страшного, неприятного и неприличного. Но это было ошибкой. Мне следовало научить их, что жизнь бывает подлой и несправедливой, что репутация – это не главное, что следует знать о человеке, и что глупость может стоить жизни, своей или чужой. Аластор, мальчик мой, прости. Я… тоже виновата. Если бы Амандина и Лоррейн больше знали о ваших целях и о том походе, возможно, они…

Ее голос прервался, и она снова сокрушенно покачала головой.

– Братец, простите нас… – прошептала Мэнди, глядя на него огромными глазами. – Я… не смогу сказать мужу, что навлекла на себя опалу… Я так старалась быть хорошей женой! Он же… вдруг он разлюбит меня?..

Аластор хотел сказать, что хорошей жене вовсе не обязательно появляться при дворе, и лорд Райнгартен наверняка это понимает. Но дыхание вдруг перехватило, он встал, покачнулся и толкнул столик, который жалобно зазвенел.

– Аластор?! – В голосе матушки слышалась тревога. – Что случилось?

Он помотал головой, пытаясь прийти в себя. Случилось… Что-то определенно случилось! С Айлин или с Лу – вот в чем вопрос! Неужели Лучано все-таки погиб? Или умирает прямо сейчас… Неужели его мастер не уберег Лу?! Или это Айлин плохо? Она недавно едва не потеряла ребенка, она может снова… А это опасно для женщины! Кто же из них… Главное – чем помочь?!

– Матушка, присмотрите за девочками… – с трудом вымолвил он, как нарочно слыша за окном в саду звонкие детские голоса. – Я пришлю… за ними…

– Конечно, дорогой мой! Боги, ты белый, как снег! Аластор! Целителя!

«Не надо целителя», – хотел сказать Аластор, но трудно было даже дышать, не то что говорить.

Рванувшись к выходу из гостиной, он едва не врезался в стену, потом все-таки попал в дверь, выбежал в холл, а затем на крыльцо.

– Ваше величество?!

Один из шестерки гвардейцев, сопровождавших карету, оказался рядом, заглянул в лицо, ахнул.

– Коня, – едва ворочая языком, приказал Аластор.

Удушье отступило, сердце тоже перестало колоть, но навалилась острая ледяная тоска, рвущая его изнутри. Плохо, как все плохо, и хорошо уже не будет. Никогда не будет! Прямо сейчас он теряет часть своей души, и если это случится, шрам не заживет, он будет болеть вечно, потому что душа не может жить разорванной на части!

– Ваше величество, вам нельзя ехать! Извольте в карету! – взмолился гвардеец, отступая на шаг.

Умом Аластор понимал, что тот прав, но карета не сравнится с верховым!

– Коня! – приказал он и добавил, скрипнув зубами: – Не с-с-сметь перечить королю! Быс-с-стро!

Ну почему он не взял с собой Огонька?! Хоть бы в поводу приказал за каретой вести, когда ехали сюда… Почему до конюшен так далеко, а вокруг никто ничего не понимает…

Отмахнувшись от кого-то, он рванулся в сторону конюшен. Едва не сбил конюха, и – о счастье! – один из отцовских жеребцов оказался оседлан! Рядом кто-то просил, умолял, чуть ли не пытался встать между ним и конем, но Аластор сделал шаг, второй – и помеха отлетела в сторону, а третьим шагом он взлетел в седло.

– Ваше величество! – послышался отчаянный крик позади, когда Аластор, пригнувшись, вылетел из конюшенного двора. – Догоняйте, болваны!

Дробно простучали копыта, гнедой под Аластором вытянулся в струнку, собрался снова в комок – и перемахнул ограду, вдвое сократив путь к воротам.

– Давай, Рассвет! – крикнул Аластор, вспомнив, как зовут жеребца. – Давай, хороший мой!

Перед воротами на улицу жеребец встал на дыбы, привратник кинулся отворять тяжелую створку. Едва та отошла, Аластор пустил коня в широкую щель, едва не ободрав ноги. Снова пригнулся, давая шенкелей, и жеребец, возмущенно взвизгнув, рванул по улице. Копыта снова застучали наперегонки с сердцем. Навалилась слабость, Аластор, ругнувшись, одной рукой вцепился в поводья, другой – в лошадиную гриву.

Позади послышался стук еще нескольких копыт, не четырех, а побольше – стучало вразнобой. Рядом вдруг оказались двое гвардейцев. Лица напряжены, рты распялены в оскале – то ли что-то кричат, то ли просто дышат, ловя воздух. Аластора опять мотнуло, но не родился еще тот Вальдерон, что живым вылетит из седла, напомнил он себе.

– Держитесь, ваше величество! – рявкнул один из гвардейцев, и две крепкие руки протянулись к плечам Аластора, не давая ему упасть, даже съехать набок. Кони всхрапнули, как один, и пошли рядом так ровно, словно тело у них было одно на троих, только дюжина ног мелькала, отбивая подковами безумный танец.

– Во двор-рец, – прохрипел Аластор, вдруг поняв, куда именно ему надо.

– Так точно, ваше величество! – донеслось то ли слева, то ли справа и тут же улетело с ветром, который безумно хлестал в лицо. – Не извольте… сомневаться…

«Титул обоим, – подумал Аластор, мотаясь в седле, как смертельно пьяный, потому что тело вдруг перестало слушаться. – А, они и так дворяне! Гвардия… Значит, чин и награду. Только бы успеть! Куда?! Зачем?! Не знаю… Но надо!»

Улицы летели мимо, какие-то люди успевали отскакивать из-под копыт, но если бы нет – Аластор не остановился бы, просто не смог. Только частью затуманенного сознания отметил, что еще двое каким-то чудом вырвались вперед и теперь неслись, подхлестывая коней и разгоняя криками прохожих и повозки. Надо же, кони лучше отцовского! Или просто всадников самих пришпоривает страх, что король сломает шею…

Так Лучано или Айлин?! Тянет его во дворец, но если беда с Лучано, то почему в Дорвенанте? Если с Айлин, то почему во дворце?! Аластор отчаянно пытался уловить хоть что-нибудь, понять, но ледяная серая тоска застилала взор, и хотелось плакать, рыдать и кричать в голос, бить кулаками о стену или биться о нее самому…

Дворцовые стены выросли впереди так медленно, что Аластор побежал бы впереди коня, если бы мог. Гнедой Рассвет под ним уже храпел, но хода не сбавлял, удила покрылись пеной, а копыта стучали так же ровно и чисто. Аластор молча взмолился, сам не зная кому, жеребец проскочил через караулку в поспешно открытые ворота, птицей влетел на дворцовую аллею. Двое, скакавшие рядом, едва успели расступиться, чтобы всем вместе не столкнуться в этих воротах. Еще двое, что мчались впереди, подали коней в стороны, и Аластор осадил жеребца у парадного дворцового крыльца. Спрыгнул с него, крикнул неизвестно кому:

– Выводить хорошенько, не смейте поить!

И кинулся по широким ступеням вверх, с омерзением понимая, каким медленным и непослушным кажется собственное тело. Верхом он был с конем одним целым…

Вот и дверь. Огромная дубовая дверь, открыта всего одна створка, как и положено для всех, а вторую для него – короля – распахнуть не успели. Аластор вломился в холл, как его предок – в захваченную крепость. И снова люди разбежались от него, но кто-то все же оказался рядом и выдохнул в самое ухо, схватив за плечо:

– Ваше величество! Не извольте беспокоиться! Лорд Фарелл уже у целителей! Лорда Бастельеро вызвали, он тоже там. Не извольте беспокоиться, ваше величество!..

Он говорил что-то еще, но Аластор, как ни пытался вслушаться, не мог. Слова уплывали, ускользали от него, стертые вернувшейся ледяной тоской. Аластор закрыл глаза, потянулся куда-то и заорал изо всех сил, понимая, что из горла не вылетает ни одного звука, но крик его при этом слышен немыслимо далеко. Невозможно далеко для обычного человека:

– Фарелли! Лучано! Не смей умирать, Паскуда! Я тебя не отпускаю, слышишь?! Лу, ты мне клялся! Ты не можешь уйти! Не смей!

– Лу, милый! – зачастил рядом знакомый голос. Аластор не видел Айлин, но откуда-то знал, что она стоит, опираясь на комод в собственной комнате, закусив губу от старания дозваться, пробиться через эту же густую серую пелену. – Не уходи, пожалуйста! Держись, ты ведь можешь! Ты справишься, Лу! Не уходи! Ты нам нужен, слышишь? Держись! Иди назад, Фортунато! Возвращайся, Лу!

– Возвращайся! – крикнули они вдвоем, и что-то дрогнуло в непроглядной серой мгле, изменилось, соединило их троих, и Аластор вцепился в это ощущение, как вцепился когда-то в самого Лучано, выволакивая из реки.

Упрямо, понимая, что лучше сдохнет сам, чем отпустит. Через боль и слабость, через всю эту непонятную тоску, Баргот ее дери, да плевать на нее! От тоски не помирают, а Паскуду он вытащит и сам прибьет за такие фокусы! За то, что напугал их с Айлин. Точно прибьет! А потом заставит жить еще много-много лет, чтобы не думал бросить их, свалить в одиночку, разбить целое, которым они стали… Баргота ему под одеяло, а не Сады! Подождет Претемнейшая, все у нее будем, но только не сегодня, только не Лу!..