Глава 34 · Тени прошлого

Только подойдя к покоям королевы, Грегор сообразил, что его ведь могут попросту не пустить. Беатрис больна и вряд ли принимает посетителей. Ну что ж, придется сослаться на необходимость осмотреть ее величество. Может ведь он беспокоиться о ее здоровье, как положено добропорядочному и преданному подданному? О, еще как может и даже обязан! А проклятийников, хотя бы приближающихся к его уровню мастерства, в Дорвенанте осталось слишком мало. И если лорд Фарелл, побывав у ее величества, свалился замертво, то кто поручится, что он не стал жертвой хитроумного покушения на королеву, случайно получив предназначенное ей проклятие?

Да, причина слишком сложная и не очень-то правдоподобная для любого, кто в этом разбирается, но целители вряд ли станут спорить с Архимагом, особенно в том, что касается некромантии.

От необходимости лгать почти мутило, но Грегор напомнил себе, насколько важен этот разговор. Если Фарелл сказал правду, Айлин в смертельной опасности!

– Ваша светлость! – Секретарь королевы, сидевший в приемной, вскочил и торопливо поклонился. – Простите, ее величество не говорила, что ждет вас…

– Тем не менее, будьте любезны обо мне доложить, – велел Грегор. – Я постараюсь не утомить ее величество, но увидеться с ней мне необходимо.

– Да, милорд. – Снова поклонившись, секретарь исчез за дверью, чтобы через несколько минут вернуться и сообщить: – Ее величество вас примет.

– Премного благодарен, – кивнул Грегор и прошел дальше.

Давно же он здесь не был. Кажется, целая вечность прошла с их последнего разговора, когда Беатрис откровенно предложила ему себя в жены, а корону Дорвенанта – в приданое. Но тогда его принимали в гостиной, а сегодня молоденькая фрейлина в траурном лиловом платье сделала реверанс и провела его мимо знакомой двери дальше, в спальню, где Грегор не был вообще никогда. Где мечтал оказаться целую жизнь назад. Где никогда не оказался бы, если бы пришел как дворянин, а не как мастер проклятий, которые, как известно, сродни целителям…

– Ваше величество, – заглянув за дверь, сказала девица негромко, словно боясь потревожить спящую. – Его светлость лорд Бастельеро.

– Проси! – послышалось из спальни, фрейлина почтительно отступила в сторону с очередным реверансом, и Грегор шагнул через порог.

Здесь было тепло и сумрачно, высокие окна задернуты плотными бордовыми шторами, ковер сливочного цвета скрадывал шаги, и Грегор, пройдя немного, остановился перед большой кроватью с поднятым пологом балдахина. Поклонился и взглянул на королеву. Беатрис лежала, опираясь на горку бархатных подушек, ее лицо нежно белело в полумраке спальни, освещенное лишь одним канделябром у кровати. Высокая прическа, больше уместная на балу, изящно обрамляющие овал лица локоны, огромные глаза и нежно розовеющие губы…

«Она даже больной не выглядит, – желчно подумал Грегор. – А ведь Бреннан заверял, что королева едва выжила. Какая магия подвластна этой необыкновенной женщине?! И за что Всеблагая Мать одарила ее милостями, в которых отказывает Айлин? Почему моя жена каждый день мучается тошнотой и слабостью, а эта… Право, не будь королева совершенно точно из Риккарди, я бы сказал, что носит она легко, как простолюдинка. Впрочем, уже не носит, но лишь потому, что случилось несчастье. И, если верить Бреннану, ее дитя никогда не сядет на трон Дорвенанта. Возможно, это и к лучшему. Кровь развратницы и убийцы – что хорошего может эта кровь дать наследнику короны?»

– Ваше величество! – Он поклонился, спиной чувствуя присутствие фрейлины, которая неслышно скользнула следом. – Могу ли я просить вас о разговоре наедине? Дело очень важное, иначе я бы ни за что не осмелился вам докучать. Еще раз прошу прощения за нескромность просьбы!

– О, милорд! – Губы Беатрис тронула благосклонная учтивая улыбка. – О какой нескромности вы говорите? Если я не могу доверять вам, кому же мне тогда доверять? Корделия, оставьте нас.

Фрейлина вышла, и Беатрис, продолжая улыбаться, осведомилась:

– Как здоровье вашей милой супруги? Я слышала, она недавно была во дворце с визитом, чтобы выразить соболезнования их величеству. Передайте ей мою глубокую благодарность!

«Она… чудовище, – подумал Грегор, не в силах оторваться от ее лица – совершенного в каждой черте, гордого, завораживающего даже сейчас – после всего, что он о ней узнал! – Настоящее чудовище, если не страдает… Проклятье, как она смеет не страдать, потеряв ребенка?! Если бы я видел, что она мучается от своей утраты, я… я понял бы, почему она хотела убить Айлин! Боль и бессилие толкают на безрассудство, кому знать об этом лучше меня? Но она… Видят Благие, ведь она… издевается!»

– Фарелл жив, – сказал он вслух, с удовлетворением отметив, как на глазах побледнела королева, и расчетливо добавил: – Он рассказал мне все.

Лицо Беатрис окаменело всего на несколько мгновений, но Грегору хватило одного взгляда на нее, чтобы увериться в искренности итлийца. Ну почему Фарелл не солгал?! Грегор никогда не простил бы Беатрис ее распутства, и все-таки… как ни отвратительно для женщины быть шлюхой, быть убийцей для нее куда страшнее! Женщина создана дарить жизнь, а не отнимать ее. Какая чудовищная насмешка над Всеблагой Матерью! Какая неблагодарность! Ведь Айлин спасла короля, которого Беатрис якобы любит! Полно, да разве эта тварь может любить? Разве есть место для любви в таком черном сердце?!

– Что ж, – проговорила Беатрис после долгого молчания, и от ее певучего голоса у Грегора закололо виски. – Полагаю, вы не вломились бы сюда, не будь у вас полной уверенности… Значит, моя судьба решена? О, какой дивный подарок вы сделаете Дорвенанту, уничтожив бесплодную королеву… – Она улыбнулась, глядя с такой унизительной смесью насмешки и жалости, что проклятье едва не сорвалось с его губ само собой. – И какой прекрасный подарок вашей нежной, вашей целомудренной женушке! Эта счастливица разом избавится и от угрозы смерти, и от постылого муженька! Я восхищаюсь вами, Грегор, видят Всеблагие и Баргот! Кто еще из мужей мог бы оказать своей жене такую услугу?!

– Как вы смеете?! – выдохнул Грегор одним горлом, вцепившись в первое, что подвернулось под руки… ах да, спинку кресла у туалетного столика! – лишь бы не поддаться дикому, неистовому желанию уничтожить ядовитую гадину. – Как вы смеете марать имя моей жены?!

– Как я смею? – серебристо рассмеялась Беатрис, и головная боль Грегора усилилась, превратила ее смех в тяжелые колокола, загудевшие под черепом. – О, как же я смею говорить правду? Как я смею видеть, что ваша жена любит другого? Как я смею видеть, что она желает другого так, что это желание сделало бы честь даже итлийке? И как я смею думать, что все это не помешает ей занять мое место, когда вы убьете меня и подставите свою голову под топор палача? Эта милая девочка однажды уже вышла замуж за одного, страдая по другому, почему бы ей не проделать это еще раз? Или вы думаете, что Аластор не сделает ее королевой? Бедную невинную бедняжку, чей муж оказался убийцей и клятвопреступником? А ведь вы клялись мне в верности, Грегор… И как влюбленный, и как подданный!

– Не вам, – уточнил Грегор немеющими от ярости губами. – А той женщине, которую когда-то любил. И которой вы, оказывается, никогда не были. А присягал я своему королю. И вы правы, я должен оказать ему услугу…

Ядовитые слова Беатрис против воли вызвали в его памяти сегодняшнее утро, странные вопросы Айлин, ее непонятную настойчивость. «Что, если я люблю другого?» «Я вас не люблю», – сказала она, когда Грегор просил ее руки… Проклятье, что за подлые мысли? Неужели он поверит этой… дряни, что даже стоя одной ногой в могиле пытается навредить им с Айлин?! Нет, никогда!

Но почему Беатрис не зовет на помощь? Не тянется к витому золоченому шнурку прямо рядом с рукой, не кричит… Неужели не верит, что вот-вот умрет? В ее глазах, таких же прекрасных, как всегда, горящих ненавистью и презрением, не было ни тени страха. А ведь она права в одном.

Нет, не в том, что Айлин ему изменяет. Об этом даже помыслить нелепо и подло.

Но если король казнит убийцу своей жены, Айлин останется вдовой. Беззащитной и одинокой матерью ребенка, который никогда не увидит своего отца. Еще, возможно, и в королевскую опалу попадет! О долге перед леди Бастельеро король вряд ли забудет, но благоволить наследнику или наследнице человека, которого терпеть не мог? И как сыну или дочери Грегора жить с клеймом на имени? Конечно, если обстоятельства станут известны, ни один человек чести не осудит того, кто защищал свою жену! К тому же беременную… И если бы не огласка, Грегор мог бы просто выйти отсюда и потребовать правосудия. Не у короля, так у Совета Трех Дюжин!

Только вот огласки допускать нельзя. Злые языки мгновенно распустят слухи, что у ревности королевы была причина. Нельзя еще сильнее пачкать репутацию Айлин!

Может быть, королева подумала о том же, потому что в ее глазах сверкнуло торжество. Чуть подавшись вперед, она глянула ему в глаза и мурлыкнула:

– Нелегкое решение, мой Грегор, не так ли? Ах, прости, я уже не вправе считать тебя моим. Неужели ты оставишь милую женушку вдовой, а своего ребенка – сиротой. Или, думаешь, никто не посмеет тебя обвинить? Никто не догадается, почему я умерла? Конечно, ты грандмастер своего искусства… Но Аластор любит меня, он не успокоится, пока не найдет убийцу, а я… даже из Садов Претемной я буду свидетельствовать, что это ты меня убил. Призраки не могут лгать, не так ли?

И снова улыбка тронула ее губы. Нежные, безупречно очерченные, юные… Грегор содрогнулся. Закусил губу изнутри, пытаясь прийти в себя, но даже боль помогла плохо, железный обруч мучительно стиснул голову… Беатрис опять откинулась на подушки и посмотрела на него с презрительным сочувствием, а потом уронила:

– Мне кажется, милорд, наша беседа затянулась. Простите, что нездоровье не позволяет мне уделить вам больше времени. И… ах да, я уже передавала привет вашей жене, верно? Посоветуйте ей беречь себя и даже после родов повременить с визитами ко двору. У бедняжки слабое здоровье, а придворная жизнь так утомительна! Мы ведь не хотим потерять ее в столь юном возрасте? Пожалуй, лучше всего для нее была бы жизнь в усадьбе подальше от Дорвенны. Тихая, спокойная, безопасная… Что скажете, милорд?

В ее улыбке появился новый оттенок, и Грегор понял, что ему предлагают перемирие. Даже нет, не перемирие, а пощаду! Ту самую, что Беатрис когда-то предложила Малкольму, и он отослал Джанет, выдав ее за немолодого провинциала. Она прожила в усадьбе пятнадцать лет, не показываясь ко двору, зато избежала смерти, вырастила сына и дочерей… И Айлин, несомненно, может так же! Какое восхитительное великодушие! А если король пожелает навестить ее? Или велит бывать при дворе?! Тогда – что?! Эта женщина, которая решает, жить его жене или умереть, щелкнет пальцами и отправит к ней нового убийцу?

– А вы не боитесь, что Фарелл действительно не станет молчать? – спросил он, уже не колеблясь, как поступить, но расчетливо стараясь выиграть время.

Всего несколько мгновений!

– Вот уж это не ваша забота, милорд, – равнодушно бросила Беатрис. – Если наш дорогой Итлийский Кот распустит язык, найдется, кому его укоротить. Вам следует беспокоиться не о нем. Так мы договорились?

«Фарелла она уже приговорила, – отметил Грегор. – И его чудесное спасение считает чем-то вроде досадной промашки. Которую исправит, как только представится возможность. Что ж, ему я тоже должен, кстати».

– Да, ваше величество, – бесстрастно сказал он вслух и не удержался: – Это очень великодушно с вашей стороны.

– Больше, чем вы думаете, милорд, – прошипела Беатрис, невольно показав из-под маски насмешливой любезности истинный змеиный нрав. – Гораздо больше! А теперь…

Она взглядом указала на дверь, и Грегор поклонился. Отступил, не поворачиваясь, тщательно соблюдая правила этикета. О да, при дворе можно быть кем угодно! Развратником, убийцей, предателем… Но этикет изволь соблюдать! Один шаг, второй, третий… Позади не скрипнула дверь – кто бы ей позволил скрипеть в королевских покоях, только чуть потянуло прохладой, и прошелестело платье фрейлины, а потом она возникла рядом бесшумно, словно призрак. Изящно склоненная белокурая головка, скромно опущенный взор. И никакой магии, разумеется. Обычная профанка благородного происхождения, миленькая, но какая-то бесцветная…

– Корделия, проводите милорда.

«И даже это удачно, – удовлетворенно подумал Грегор. – Девица сможет подтвердить, что не видела ничего подозрительного. Магия – это ведь заклятия, ритуалы, артефакты. То, что можно увидеть и услышать! Но у богов есть пасынки, а есть – любимые дети, которым всегда позволено больше. Например, проклинать одним лишь намерением».

У самой двери он снова посмотрел на Беатрис. Долго, внимательно. И мягко сказал, поймав взгляд мгновенно расширившихся черных глаз:

– Желаю вам скорейшего выздоровления, ваше величество. Невозможно представить королевский двор Дорвенанта без вашей красоты. Надеюсь, все несчастья остались в прошлом.

«В прошлом… – загудело в висках, срываясь в полет, проклятие. И в тот миг, когда его незримая черная тень накрыла Беатрис, впиталась в ее кожу, волосы, глаза и губы, Грегора передернуло от острой вспышки наслаждения, почти любовного, только сильнее, острее и до боли ярче. – Несчастья… в прошлом… несчастья…»

«Это ничего не значит! – сказал он себе. – Конечно, я рад. Потому что больше она никому и никогда не причинит вреда! И в этом чувстве нет ничего постыдного, я же знаю, что прав. Это как раздавить ядовитую гадину, что уже бросилась, промахнулась и готовится к новому укусу! Это… правильно!»

Он глубоко вдохнул, пережидая короткий экстаз освобождения от гнева, и медленно выдохнул. Претемная, какое блаженство! Как долго он нес груз ненависти, отвращения, презрения к этой женщине! И какое счастье – стать наконец орудием справедливости! Даже головная боль прошла.

– Б-благодарю, м-милорд… – ответила Беатрис, не отрывая от него слепой остановившийся взор.

И тут же опомнилась, вздрогнула и даже улыбнулась, ничего не понимая, растерянной, почти детской улыбкой, так не похожей на ее обычную усмешку – прекрасную и острую, как хорошо заточенная рапира.

В последний раз поклонившись, Грегор вышел. Кивнул в приемной секретарю, которого явно мучило любопытство, но расспрашивать Архимага тот, разумеется, не посмел.

«Видишь, дед, я помню твои уроки, – устало подумал он, спускаясь по ступеням главной дворцовой лестницы. – Я знаю, как наложить проклятие столь тонкое, чтобы не потревожить защитных плетений. Помню и то, что достойный человек не позволяет себе поддаться безрассудному гневу, его решения продиктованы принципами чести. Но если решение принято, его следует исполнять любой ценой, не дав себя остановить ни страху, ни ложному милосердию. Заслужила ли она смерть? О да! Покушение на жизнь благородной леди, к тому же беременной наследником рода! Королю пришлось бы либо казнить ее, вызвав ненависть Риккарди, либо нарушить один из величайших законов Дорвенанта. Я действительно оказал ему услугу. Эта женщина недостойна носить корону и титул супруги Дорвенна! Клянусь честью, если бы не было другого выхода, я бы убил ее открыто и пошел за это на плаху. Впрочем, и сейчас еще могу пойти, если кто-то распознает проклятие. Но вряд ли. Оно старое, такое старое, что уже почти забыто и сохранилось только в паре гримуаров, недоступных кому попало. И хорошо, пожалуй, что недоступных. В этот раз оно послужило справедливости, но если попадет в чужие руки… «Тень прошлого» – так его называл дед. Оно же «Кошмар наяву». Никаких видимых следов, и жертва даже не может позвать на помощь, ничего не понимая. Просто ее худшие воспоминания оживают и кажутся явью. Бесконечной, невыносимой, беспощадной явью, от которой нет спасения, кроме безумия, а затем скорой смерти. Дед говорил, что это проклятие «рассвета и заката». Если его наложить днем, жертва не доживет до ночи, и наоборот. Что ж, посмотрим…»

Отблеск уже испытанного удовлетворения снова коснулся его, но в этот раз Грегор его решительно отверг. Наслаждаться убийством? Недостойно мага и дворянина. Он всего лишь совершил то, что должно, защищая свою любовь и семью!

* * *

«Отвратительный день, – устало подумал Аластор, выходя из лазарета. – Впрочем, какой он еще должен быть? Утром этот неприятный разговор с Беа, от которого до сих пор на душе осадок, потом несчастье с Лучано, и хоть бы на этом вся дрянь, которую решили вывалить нам на головы Семеро Благих и Баргот, закончилась. Ну сколько можно, а? Давно у меня не было такой паршивой недели… Да со времен Разлома, пожалуй!»

– Ваше величество! – Взволнованный секретарь, которому по должности полагалось находиться в приемной королевского кабинета, выскочил из-за угла, и Аластор на ходу развернулся к нему.

– Ну, что еще?!

– Новая мануфактура в северных предместьях, – доложил секретарь, преданно и виновато глядя в глаза. – Ночью случился пожар в недостроенных цехах, его удалось потушить, но огонь перекинулся на склад древесины, и тот выгорел дотла. Простите, ваше величество, вы велели сообщать обо всем, что касается мануфактур!

– Велел, – мрачно кивнул Аластор. – Причину пожара установили?

Ну да, верно, день еще не закончился!

– Еще нет, ваше величество. Его светлость канцлер отправил туда своих людей, но они пока не вернулись. Изволите что-нибудь приказать?

«Ага, изволю, – очень хотелось сказать Аластору. – Найдите того, кто отвечает за эту дрянь, и дайте мне секиру… Эх, и почему все нельзя решить так легко и просто?»

– Поезжайте в особняк моих родителей, – сказал он вместо этого вслух. – Я уехал оттуда в спешке, передайте им мои извинения и объясните случившееся нездоровьем лорда Фарелла. Что касается их высочеств Алиеноры и Береники… – Он задумался, стоит ли возвращать девочек во дворец прямо сейчас. Беатрис явно плохо себя чувствует, неизвестно, что она может наговорить дочерям в таком… странном расположении духа. Сначала нужно поговорить с ее целителями и… Дунканом, пожалуй. Да, именно с ним! – Они могут остаться в гостях до завтра. Только возьмите дюжину человек охраны для их высочеств и передайте милорду Себастьяну, что я прошу прощения за доставленные неудобства. А завтра я лично приеду в особняк. И… после этого можете быть свободны. Сегодня я больше не намерен заниматься делами.

– Да, ваше величество, – поклонился секретарь и умчался выполнять приказ.

Аластор вздохнул ему вслед и подумал, что смертельно хочет вымыться и сменить одежду. А еще надо бы лично поблагодарить гвардейцев, которые помогли ему добраться до дворца. Всех шестерых, включая того, которому досталось в конюшне. Все-таки бедняга пострадал не по дурости, а за служебное рвение. И сделать это нужно прямо сейчас, потому что потом непременно навалятся срочные дела, а обещания следует выполнять.

Зайдя в караулку, Аластор увидел этого самого шестого. Мда… Глаз заплыл, скула разбита…

– Мои извинения, милорд, – с некоторым смущением кивнул ему Аластор, напомнив себе, что нужно выучить имена охраны. – Прошу не держать зла.

– Да что вы, ваше величество! – прямо-таки взвыл гвардеец. – Как можно?! – И добавил, сверкая неподбитым глазом с истовым восторгом: – Ох и могучая рука у вашего величества! Уж приложили так приложили, истинно по-королевски!

Аластор только снова вздохнул. Странные люди – его подданные. Никак не получается привыкнуть, что от короля даже оплеуха считается милостью. Конечно, когда она не просто так, а вроде бы за дело…

Из караулки он вернулся во дворец, но не пошел к себе, а направился к Аранвену. Что вообще происходит?! На окраине горит мануфактура, по дворцу шляются какие-то мерзавцы, покушаясь на королевского фаворита… И неважно, что фаворит сам способен за себя постоять, все равно непорядок! Охрана куда смотрит?!

– Добрый день, ваше величество. – Канцлер поднял глаза от лежавшей перед ним стопки бумаг и с обычным доброжелательным равнодушием спросил: – Что вас интересует в первую очередь, наш итлийский гость или сгоревшая мануфактура?

Ну вот что за человек, а?! Впору подумать, что мысли читает!

Аластор упал в кресло и буркнул:

– Можно по порядку, милорд.

– Тогда гость, – снова кивнул канцлер. – Моя дорогая супруга, которую вы милостиво назначили лейб-некромантом, вызвала его душу и допросила. Покойник сообщил, что при жизни звался Фредо Черный Кот, вольный горожанин славного города Вероккья, младший мастер гильдии Шипов. Прибыл в Дорвенну, чтобы совершить убийство, но, к счастью, наш отважный лорд Фарелл первым успел нанести удар.

– А сообщники? – нахмурился Аластор. – У этого негодяя были сообщники? И как он вообще попал во дворец?

– Как обычно попадают в подобные места подобные люди? – Аранвен слегка пожал плечами. – Под видом торговцев, ремесленников, прислуги или приказчиков, исполняющих поручение. Увы, ваше величество, несмотря на бдительность охраны, любой дворец полон людей, и не все из них добропорядочны. Фредо ди Вероккья носил личину приказчика итлийского торгового дома, как и лорд Фарелл в начале вашего знакомства. Правда, представлялся не парфюмером, а ювелирных дел мастером, у охраны на воротах он записан в книге именно так. Поскольку подкупа или недосмотра не было, наказывать гвардейцев я считаю несправедливым.

– Ну, раз вы так считаете…

– К счастью, – мерно продолжал канцлер, – как показал допрос, негодяй действовал в одиночку. Сообщников у него не было, на этот счет лорд Фарелл может быть спокоен.

– Значит, все-таки старые счеты, как Лу и говорил? – Аластор не то чтобы успокоился, но от сердца немного отлегло. Враги – это понятно, у кого их нет, а уж с прежним ремеслом Лучано подобное и вовсе неудивительно. – А что там с мануфактурой? Целый склад ценной древесины сгорел!

– О, не извольте беспокоиться, ваше величество. – Канцлер улыбнулся своей тонкой быстрой улыбкой, которая появлялась на его губах, когда Аранвен был чем-то доволен. – Сгорела не деловая древесина, предназначенная для строительства, а гнилая пересортица, нарочно заказанная и привезенная именно для этого. Хорошей древесины там был только верхний слой, чтобы никто не заподозрил подмены.

– Подмены? – вскинулся Аластор. – Вы что, знали, что она сгорит?!

– Разумеется, – словно бы удивился канцлер. – Ваше величество, вы полагаете, что ваши нововведения и планы нравятся безусловно всем? Есть некоторые лорды, что не одобряют вашу политику и изъятие крестьян для королевских нужд. А еще есть торговые гильдии Фраганы, Арлезы и Итлии, для которых мануфактуры Дорвенанта означают непременные убытки. Ведь они продавали нам товар, который мы теперь намерены производить сами. Конечно, мануфактура просто обязана была сгореть или повредиться как-то иначе.

– А охрана? – растерянно вопросил Аластор. – Можно ведь было поставить охрану…

– И рисковать гораздо большими убытками, когда цеха будут построены? – В голосе канцлера появился легкий оттенок назидательности. – Нет, ваше величество, уж лучше сгорит некоторое количество дешевого гнилого леса, чем склад готового сукна, к примеру. Зато теперь у нас в подвале сидят три арлезийца, пойманных на месте преступления, и наперебой признаются в содеянном, вымаливая каторгу вместо казни. Их показания позволят нам поторговаться при заключении следующего контракта с самым крупным торговым домом Арлезы. Ведь мануфактуры заработают в полную силу не сразу, еще пару-тройку лет чужое сукно нам очень пригодится.

– Так… – Аластор потер виски, пытаясь осознать, что именно только что услышал. – То есть вы нарочно дали им спалить склад? Поймали на приманку? Надеюсь, при пожаре никто не погиб?

– Не беспокойтесь, ваше величество, из нужных людей – никто. Разве что два сторожа из простонародья, которым эти молодчики перерезали глотку, но оставь мы склад без охраны, негодяи могли заподозрить неладное. А теперь мы поставим настоящую стражу из солдат, и мануфактура будет в полной безопасности.

Он снова удовлетворенно улыбнулся, и Аластор понял, что канцлер действительно не видит ничего особенного в том, что случилось. Подумаешь, два простолюдина! Какое значение имеет их жизнь в сравнении с выгодным государственным контрактом на арлезийское сукно? Простолюдинов как грязи, а войска нужно одевать.

Аластор сглотнул отчетливый привкус чего-то гнилого во рту и тихо спросил:

– Скажите, милорд, а настоящие короли… законнорожденные… они появляются на свет с этим умением извлекать выгоду для страны из любой грязи и крови? Или этому можно научиться?

Канцлер снова поднял на него взгляд от бумаги, которую бегло просматривал, и так же негромко уронил:

– Увы, ваше величество, большинство королей учиться этому попросту не желают. Хотя умение это чрезвычайно полезно.

– А быть королем, оставаясь хорошим человеком, никак нельзя?! – не выдержал Аластор.

– Отчего же, ваше величество? – Улыбка канцлера, и без того узкая и бледная, стала острой, как лезвие ножа. – Если вы согласитесь кому-то доверить решения, которые невозможны без крови и грязи, как вы изволили выразиться. Собственно говоря, для этого у королей и существуют министры. Мы – перчатка, которая защищает ваши руки от всего, что способно их испачкать. Но следует помнить, что за действия рук, в перчатках они или без, отвечает все равно голова.

– Я запомню, – пообещал Аластор, поднимаясь. – Благодарю вас за очередной урок, милорд. И… за то, что вы делаете для Дорвенанта. Сейчас и много лет до этого…

Аранвен молча склонил совершенно седую голову с гладкими, тщательно заплетенными волосами, и Аластор не мог не подумать, что пожелай эта голова надеть корону, наверняка это могло случиться. И, возможно, даже пошло бы Дорвенанту на пользу. А может, и нет.

Что ж, а вот теперь – точно в купальню! Сейчас ему это просто необходимо!