Глава 35 · Ало-золотое

В купальне – хоть и не арлезийской, о которой с той памятной вечеринки вспоминалось с легкой завистью, но тоже неплохой, – Аластор почувствовал себя куда лучше. Теплая душистая вода словно смыла и тревоги, и липкий тяжелый ужас, и усталость, и даже сердце, кажется, забилось ровнее…

Да и вообще, в горячем бассейне было так хорошо, что Аластор плескался, пока курившийся над водой парок не стал оседать, а сама вода изрядно остыла. Кажется, он даже вздремнул там немного, сквозь сон чувствуя, как вода теплеет снова, подчиняясь действию артефакта. Час, а может и два… Ужасно бестолковая трата времени, но… даже король может иногда отдохнуть!

Джастин тенью скользнул в купальню, положил стопку свежей одежды на длинную скамью и протянул белье.

– Спасибо, Джастин, – благодарно кивнул Аластор и осторожно поинтересовался: – Не слышно ли чего-нибудь о самочувствии Фарелла?

– Помощник магистра Бреннана проводил лорда Фарелла в его комнату, – почтительно откликнулся старик-камердинер. – Там лорд Фарелл имел краткую беседу с лордом Аранвеном, после которой уснул. Полчаса назад он пробудился, велел принести закуски для себя и молока для енота, который тоже проснулся.

– О, значит, и я к нему зайду! – обрадовался Аластор, одеваясь. – Моя супруга ничего не передавала?

– Фрейлины ее величества сказали, что у нее чрезвычайно болит голова, она взяла у лейб-лекаря зелье и никого не намерена принимать.

– Понимаю, – кивнул Аластор, испытывая малодушное облегчение.

После утренней ссоры разговаривать с Беа не хотелось совершенно. Конечно, она больна, это все объясняет, но глупая обида не желала отпускать и грызла где-то внутри, напоминая, что Беатрис и до этого ужасного происшествия в последнее время сильно изменилась. Нелепые придирки, непонятные смены настроения, странные претензии – вспомнить хотя бы случай с Дани.

«Зайду к ней после ужина, – пообещал он себе, надевая мягкие домашние туфли. – Головная боль наверняка пройдет, мы сможем спокойно поговорить, я ей все объясню! Заодно попрошу приструнить фрейлин, чтобы не болтали лишнего и не расстраивали девочек».

Из комнаты Лучано упоительно, прямо-таки вызывающе пахло шамьетом. Втянув носом это благоухание, Аластор обрадовался и возмутился одновременно. Целители ведь говорили, что Лу нужен покой! А этот паршивец варит шамьет, как будто с королевской кухни его пить невозможно!

Постучав и по привычке сразу приоткрыв дверь, он уже хотел высказать все, что думает о таком пренебрежении здоровьем, но осекся. У жаровни стоял Дункан, а Лу развалился на постели, почесывая блаженно подставившего пузо Перлюрена. Рядом с енотом расположился Флориморд, алчно поглядывая на столик, уставленный закусками. Кажется, рулетики из семги, запеченной в сливочном соусе, находились в нешуточной опасности.

– Ваше величество! – Дункан, который заметил его первым, поклонился, не выпуская из рук шэнье. – Вы как раз вовремя! Я только что собрался ставить вторую партию шамьета. Или вы предпочтете шоколад?

– Я предпочту что угодно, лишь бы побыстрее, – признался Аластор. – И что-нибудь съесть, если позволите. И зовите меня Аластором, в конце концов, мы же не в тронном зале.

– Альс! – Лучано привстал с постели, и Перлюрен, которого он спихнул, недовольно хрюкнул. – Присаживайся! Будешь итлийские сладости? Апельсин? О, попробуй котлеты из утки, тебе должно понравиться. И семгу, да?

– И семгу, – согласился Аластор, пока Лучано торопливо накладывал ему закуски. – Дункан, как хорошо, что вы приехали! Я собирался за вами посылать, а вас будто Благие привели!

– В этот раз роль Благих, при всем моем уважении к ним, исполнил магистр Бреннан, – улыбнулся разумник. – Он попросил меня осмотреть лорда Фарелла, который долгое время был без сознания. Более того, его сердце остановилось, а это чрезвычайно вредно для работы мозга. Сам магистр при осмотре никаких нарушений не нашел, но разумники смотрят несколько иначе, чем целители. Поэтому мы решили не пренебрегать никакими возможностями. А лорд Фарелл был так любезен, что согласился на осмотр, но слишком разнервничался, вот я и решил, что чашка шамьета не помешает.

Он снова лукаво улыбнулся, выразительно посмотрев на Лучано, который тут же напоказ вздохнул и заявил:

– Видят Благие, я бы охотно позволил вам любой осмотр своей персоны! Даже самый… пристальный! Но все эти манипуляции с разумом… Дорогой магистр, вы же понимаете, что подвергаетесь нешуточной опасности увидеть наконец мои истинные чувства к вам!

– О, милорд, не беспокойтесь, – не остался Дункан в долгу, пока Аластор пытался не фыркнуть, чтобы не подавиться семгой. – Наивные юношеские фантазии я обещаю не трогать. Пусть остаются в вашем полном распоряжении.

– Туше, – признал Лучано, и Аластор все-таки фыркнул.

Магистр, тоже усмехнувшись, поставил на жаровню шэнье и принялся отмерять в нее шамьет. Его светло-бежевый камзол, расшитый тонкой золотой нитью, блеснул в солнечных лучах, льющихся из окна, и Аластор поймал взгляд Лучано. Тоскливый и восхищенный, как у Флориморда, любующегося семгой. Вот ведь неугомонное дитя Итлии! Магистр сколько раз давал понять, что Лу не на что надеяться, а тот все не уймется. Впрочем, кажется, Дункана это скорее развлекает, чем оскорбляет. А еще он до сих пор носит зеленый шелковый платок. И вряд ли только потому, что зеленое ему удивительно к лицу.

Подумав про Айлин, Аластор невольно перескочил мыслями дальше.

– А после того как осмотрите Лу, – начал он осторожно. – Разумеется, после! Не согласитесь ли вы… Дункан, я прошу вас, осмотрите еще и Беа! Понимаете, она… у нее…

– Ее величество несколько не в себе? – понимающе подсказал разумник, и Аластор закивал.

– У нее такие странные мысли, если бы вы только знали! Она… она ревнует меня к Айлин! К Айлин! Как это вообще возможно? – добавил он, мучаясь такой беспомощной растерянностью, что самому стало противно.

– У ее величества, несомненно, есть к этому основания, – невозмутимо подтвердил разумник и поднял ладонь, перебивая возмущенно вскинувшегося Аластора. – Я вовсе не имею в виду вас, как и леди Айлин. Но ее величество – итлийка, хотя и прожила половину жизни в Дорвенанте. В Итлии дружба – величайшая драгоценность, столь редкая, что баллады о ней слагают не реже, чем о любви, причем иногда гораздо чувствительнее. Не так ли, милорд?

– И даже гобелены ткут про дружбу, – подтвердил Лучано. – Во дворце дожа Вероккьи висит гобелен, изображающий графа Эзелино, который клянется в дружбе принцу Гвадерини. Очень трогательная история!

– А Ревенгары ничего не умеют делать наполовину, – добавил Дункан, благодарно кивнув. – Они скоры на гнев, но и щедры на дружбу больше, чем кто-либо другой из Трех Дюжин. Они готовы на все ради тех, кого зовут друзьями. Таким был лорд Дориан, а леди Айлин… вы знаете и сами. Итлийке же трудно понять – как можно делать для друзей то, что она сама готова была бы сделать лишь ради возлюбленного.

– Не все итлийцы таковы, – тихо заметил Лучано.

– Не все, – спокойно подтвердил Дункан.

– Беа меня любит, – пробормотал Аластор. – Как можно сомневаться в том, кого любишь? Это же… противоестественно!

– Ее величество, – мягко возразил разумник, – несомненно любит вас, но ее любовь… Она близка к одержимости. Как и… любовь лорда Бастельеро, – добавил он с явной неприязнью. – Клянусь Благими, я не хотел бы расстроить вас, Аластор, но возможно, что вашей супруге действительно нужна помощь целителей. Она пережила тяжелое потрясение, это правда, но ее личность сложилась задолго до этого несчастья. Как бы объяснить… Представьте себе вазу, для которой тщательно отобрали глину, вылепили ее на гончарном круге, расписали, обожгли. Потом эту вазу можно наполнить водой, молоком, чем угодно, понимаете? Но суть вазы останется неизменной. Беда, которая случилась с ее величеством, наполнила вазу ее души горечью. Эту горечь можно вылить и заменить чем-то более приятным, но сама ваза останется той же самой. Ее можно переставить в другое место, украсить цветами, заботиться о ней, но глину, из которой ее вылепила жизнь, не превратить в золото или мрамор. Ее можно либо принимать такой, какая она есть, либо…

– Разбить… – тихо подсказал Лучано, и Аластор вздрогнул.

– Либо разбить, – невозмутимо согласился Дункан. – Но будем надеяться, что до этого не дойдет. А вот и шамьет готов!

– Мне что-то не хочется, – пробормотал Лучано, поежившись, как в ознобе. – Милорд магистр, вы уверены, что этот осмотр не может подождать? Не подумайте, я очень ценю, что вы ради меня приехали во дворец, но… Может, отложим?

– Никаких «отложим»! – возмутился Аластор. – Лу, что ты как ребенок? Да после такого от тебя целители отходить не должны, а ты боишься какого-то осмотра? Кстати, канцлер сказал, что тот мерзавец был один, никаких сообщников. Леди Немайн его допросила. Явился из Итлии нарочно для тебя, представляешь?

– В самом деле? – уточнил Лучано с каким-то застывшим лицом. – Благие Семеро, благословите грандсиньора Ангуса и грандсиньору Немайн. Так… любезно с их стороны это выяснить. Ладно, давайте проведем осмотр, только побыстрее, – добавил он чуть ли не отчаянно.

– Мне выйти? – Аластор запил крошечную котлетку остывшим шамьетом Лу, в который раз удивляясь, почему итлиец пьет такую гадость, если умеет варить великолепный сладкий напиток. А у самого ни капельки меда в чашке нет! – Лу, на тебе лица нет, может, и правда позвать целителей?

– Одну минуту. – Дункан присел на кровать и положил руку Лучано на лоб. – Это не займет много времени.

Пытаясь не смотреть в сторону друга, напряженного, как лошадь перед прыжком, Аластор перевел взгляд на Флориморда. Как раз вовремя, чтобы шлепнуть по пушистой наглой лапе, потянувшей с блюда оставшийся там кусочек семги. Флориморд укоризненно глянул в ответ, всем видом изображая, что голодает уже неделю.

– А в спальне вчера в углу мышь скреблась, – безжалостно сообщил ему Аластор. – Может, мне Перлюрена попросить ее поймать? Только тогда и сливки с королевской кухни ему отдам. Ты хоть вид сделай, что ловишь, у меня половина придворных этим занимается, их я тоже кормлю за умильную морду и за то, что по дворцу красиво ходят.

– Ну вот и все, – негромко сказал Дункан, встряхивая руку, которую снял со лба Лучано. – Никаких оснований для беспокойства, мозг прекрасно функционирует. Магистр Бреннан провел замечательную работу! Кстати, я второй раз в жизни вижу человека, который побывал на Темных Путях и сумел вернуться.

– Темные Пути? – удивился Аластор. – Что это?

– Отвратительное место, – пробормотал Лучано. Заглянул в свою опустевшую чашку, глотнул шамьет из чашки Аластора и тут же поставил ее на место. Дункан молча подвинул к нему свою, к которой Лу жадно припал, осушил почти полностью и благодарно улыбнулся разумнику:

– Вы меня снова спасли, грандсиньор. Что поделать, ну не люблю я столько меда в шамьете.

– О, для вас что угодно, Лучано. – Дункан несколько мгновений полюбовался на радостно-изумленную физиономию итлийца и с едва уловимой ехидцей добавил: – Почти что угодно, вы же понимаете?

Хм, Лучано?! Дункан же только что звал его лордом Фареллом! Иногда, кстати, зовет по родовому имени, как это принято между коллегами, соратниками или просто близкими знакомыми, но чтобы просто по имени?! Что за эту пару минут изменилось?!

– Темные Пути – страшное место, – согласился Дункан, делая последний глоток из своей чашки. – И вы, Лучано, по праву можете гордиться этим приключением и своей силой духа. Говорят, они ведут напрямую на изнанку нашего мира, минуя Бездну. В нашем мире вход на Темные пути и выход из них находятся в зеркалах. Именно поэтому, кстати, зеркала принято закрывать, если в доме покойник. Давнее суеверие, которое хранит частичку настоящего знания о том, что душа может потеряться на Темных Тропах. А во плоти ступить на них способны лишь некроманты, но даже из них почти никто не может оттуда вернуться. Впрочем, мы все знаем невероятную особу, которой это удалось. Помните, ваше величество, как она явилась за вами из Академии, чтобы спасти?

– Айлин?! – в голосе Лучано слышалось неподдельное изумление. – Но… как?! Не поймите неправильно, милорд… простите, Дункан. Она великая магесса! Но… Ладно – я! Не хочу хвастаться, но я прошел недурную школу, которая закалила мою душу. А она – совсем юная девица! Добрая, чистая, нежная…

– Готовая шагнуть в Разлом ради того, кого любит, – в тон ему подсказал Дункан, и Лучано осекся. – И заметьте, любит именно по-дружески! Что возвращает нас… хм… к недавнему разговору о дружбе.

– Все равно не понимаю, – вздохнул Лучано. – Дело ведь не только в решимости. Эти Темные Пути, они… выжирают разум и душу, высасывают, как паук – муху. Так что только пустая оболочка остается! Как она могла пройти ими?

– Да потому что коза упрямая, – бросил Дункан полураздраженно-полувосхищенно, и Аластор не поверил своим ушам.

Лучано, судя по вытаращенным глазам, тоже.

– Ну что вы на меня так смотрите? – усмехнулся разумник. – Я сказал именно то, что хотел. В жизни не встречал такого упрямого, не поддающегося ничьему влиянию, не признающего авторитетов, не понимающего опасностей, лукавого и безнадежно озорного существа. Или вы со мной не согласны? Или можете придумать сравнение получше?

Лучано нервно хихикнул, Аластор вспомнил янтарную безделушку, которую Лу подарил Айлин, и тоже не смог сдержать улыбки. Коза, как есть коза!

– А может, навестим ее? – предложил он осторожно. – Ради этого я даже перед Бастельеро извинюсь за вчерашнее. Дункан, вам не обязательно, конечно, но если хотите…

Он не договорил и смешался, понимая, что ни скажи, все равно выйдет плохо. Слишком больно и для Айлин, и для Дункана. Неизвестно, что хуже, месяцами не видеть любимую женщину или навестить ее в доме человека, который хуже, чем враг. Того, кто даже не понимает, что держит Айлин в заточении! И если бы она хоть раз попросила о помощи, дала знать, что несчастлива, хоть пожаловалась…

– Благодарю за предложение, – помолчав, отозвался Дункан. – Но позвольте им не воспользоваться. Ваш визит наверняка доставит леди Айлин огромное удовольствие, а мой только разбередит еще не зажившие раны. Но можете не сомневаться, я очень благодарен и никогда не забуду…

Смотрел он при этом почему-то на Лучано, и тот улыбнулся чуть кривовато, будто что-то скрывая.

– Тогда идемте к Беа. – Аластор решительно поднялся из кресла. – Лу, ты можешь остаться. Тебе же вроде велели лежать в постели?

– Мне велели никуда не выходить без сопровождения! – запротестовал тот. – Рядом с таким опытным целителем я точно в безопасности! Провожу вас, а потом вернусь в постель, обещаю! Возьму что-нибудь почитать в библиотеке, попрошу синьору Катрину подогреть молока с булочками…

– Ладно, идем, – сжалился Аластор и цапнул последний рулетик из семги перед носом Флориморда, проводившего лакомство скорбным взглядом. – Тебя послушать, так ты от скуки умираешь! Дня не прошло, как переместился порталом из Итлии, подрался с убийцей, умер, вернулся с того света и поднял на ноги весь дворец! Вполне можно провести вечер в постели с теплым молоком и булочками!

– Не вижу ничего плохого в теплом молоке, – поддержал его Дункан. – Очень полезное питье, особенно в холодное время года. Уроженцы теплых стран с трудом привыкают к погоде Дорвенанта, хотя на севере, говорят, намного хуже. Лично я предпочитаю хотя бы выходные проводить в Арлезе, благо порталы снова доступны. Теплое море, виноградник…

– А дон Леон составляет вам компанию? – оживился Лучано, когда они вышли из королевского крыла в общие залы, разделяющие покои короля и королевы. – Кстати, передавайте ему привет!

– Непременно передам, – кивнул Дункан. – Разумеется, разделяет. И вообще считает, что в Арлезу я отправляюсь исключительно ради него. У него отличный мех, он бы и в Дорвенанте зимой не замерз, но терпеть не может снег и холод. Истинный арлезиец, что поделать! Ну и кошки, сами понимаете. Местные кошки не подходят ему по размеру, и Дон Леон ужасно страдает.

Две леди, разговаривающие у окна, повернулись к ним и присели в реверансе. Аластор на ходу кивнул им, потом еще кому-то, не вглядываясь в лица. Вот и поворот к покоям Беатрис. Отсюда видно окно ее спальни. Солнце скоро зайдет, но пока его янтарные лучи заливают мир золотистым светом, таким нежным и мирным… Если целители разрешат, можно пригласить Беа погулять в саду перед ужином. Хотя нет, ей вряд ли можно вставать. Какой же он болван, даже букет с собой не захватил!

– О, а я бы мог познакомить его с подходящей кошкой, – заулыбался Лучано. – Но для этого благородному дону придется посетить Итлию. Эту даму зовут Белена, и она снежно-белая…

– Ваше величество! Ваше… Кто-нибудь, скорее магов! Гвардию! Пошлите за его величеством!.. галерея! Она на галерее!

Мимо промчалась фрейлина из свиты Беатрис, за нею еще одна…

Похолодев, Аластор кинулся к окну, мимо которого они как раз проходили. Широкому окну, выходящему на маленький балкончик, откуда как раз открывался вид на галерею вокруг третьего этажа. «Во дворце по-королевски высокие потолки, – почему-то разом вспомнилось ему. – Каждый этаж – как два этажа у нас дома… А галерея еще приподнята. И сейчас там уже никто не гуляет, холодно. Особенно, когда северный ветер. Зачем Беа?..»

Он выскочил на балкончик, вцепился в перила, вгляделся… Одно пустое окно в галерее, второе, третье… Беатрис стояла на подоконнике четвертого. Высокое окно со стрельчатым верхом, плавно сужающимся до острия, темнело вокруг, будто рама старинного зеркала. И снова некстати вспомнилось про Темные Пути, выход на которые как раз в зеркалах… Да нет же! Не может она!

Где все?! Фрейлины? Охрана? Болваны придворные, которых везде полно, когда не нужно! Кто ее пустил на галерею?! Почему не остановили? Сердце молотило в сумасшедшем ритме, словно Аластор прямо сейчас мчался туда, где его жена стояла над брусчаткой двора на высоте в десять человеческих ростов. Но не успеть! Никак не успеть! Нужно пробежать весь второй этаж до выхода на галерею, потом…

И как же она была прекрасна! Феникс, волшебная птица из старых сказок! Ало-золотое платье развевалось на ветру, обвивало ее, словно огненные языки, огненными искрами вспыхивали рубины на запястьях, на шее, вот кроваво полыхнуло в волосах – шпильки? Нет, диадема. Ее любимые драгоценности, подарок Бастельеро…

– Ваше величество! – донесся из окна истошный крик какой-то дамы.

Дрожа от страха, Аластор задохнулся, зажал обеими руками рот и проклял дуру. Зачем орать?! Подойдите потихоньку, оттащите… Ведь стоит ей сделать одно-единственное движение…

Звонкий, но безумно заливистый, неостановимый смех полетел над застывшим в ужасе дворцом. С галереи он раздавался так ясно и громко, что даже заткни Аластор уши, слышал бы каждый звук.

Это смеялась Беатрис. Порыв холодного вечернего ветра пошевелил ало-золотую ткань ее платья, чудовищно похожего на флаг Дорвенанта. Закат залил лицо кровавым отблеском…

Всплеснув руками, словно крыльями, поднявшись на носочки, вытянувшись струной, она повернулась на узком подоконнике, словно танцуя…

И полетела вниз, не перестав смеяться. Прямо на брусчатку дворцового двора.

Аластор услышал чей-то крик и даже не понял, что кричит сам. Просто в горле вдруг встал колючий ком, стало трудно дышать. А в следующий миг его оттащили от перил, сгребли в охапку, прижали к чьему-то здоровенному телу и зашептали в самое ухо:

– Не надо, Аластор. Не смотри! Не смотри, мальчик мой… Все, уже все, слышишь? Ты ничего не мог сделать, ты не виноват… Запомни, ты – не виноват!

– Отпусти! – продолжал кричать Аластор, не понимая, кричит на самом деле, или это только кажется в жутком красно-золотом безмолвии, которым обернулся мир вокруг. – Дункан! Отпусти! Я должен! К ней! Да пусти же!!!

И лишь когда понял, что отпускать его никто не собирается, что биться бесполезно – это ему-то, с его огромной силой! – потому что объятия магистра крепче медвежьих, что ничего и правда сделать нельзя, потому что он опоздал, снова опоздал, как тогда на холме, как на проклятой лестнице, где его не было рядом, как сейчас… Лишь тогда он обмяк и зарыдал, уткнувшись лицом в плечо Дункана и не думая ни о чем, кроме одного – если бы он не отказался дать ей эту дурацкую клятву, Беатрис наверняка не сделала бы этого… Она разуверилась в его любви, она была больна, а эта глупая нелепая клятва… Ну почему он ее не дал?! Да он тысячу раз поклялся бы в чем угодно, только бы…

– Нельзя остановить того, кто хочет умереть, – шепнул ему на ухо Дункан. – Никакой клятвой, никакой силой. Ты не виноват, слышишь? Бедный мой мальчик… ты ни в чем не виноват…

– Альс… – всхлипнул рядом знакомый голос, и Аластор потянулся туда, но вырваться не смог. Правда, его тут же обняли сзади, и Лучано простонал:

– Альс, ми аморе… Дункан, помогите ему! Всеблагая, он так рыдает… Разве можно человеку так рыдать?! Сделайте же что-нибудь! Усыпите его…

– Не сейчас, – тихо отозвался разумник. – Только не сейчас. Пусть плачет. Хвала Благим, что он может плакать… Пусть его сердце истекает слезами, иначе оно истечет кровью.

Кровь? Как они могут говорить о крови? Ало-золотое пятно на темном камне, алый ореол… Аластор не успел увидеть Беа, но ему и не нужно было. Он видел ее глазами того самого сердца, которое сейчас истекало кровью, пусть наружу и видны только слезы. Она умерла, умерла, умерла… И он ничего не смог поделать!