Глава 16. Умертвие и пестрая кошка
«Это будет очень долгий день!» – поняла Айлин, когда солнце заглянуло в окно спальни, а ничего так и не произошло. Приступы боли, которые начались вечером, продолжались всю ночь, но были редкими, она даже смогла немножко поспать в перерывах. Просыпалась, пережидала резкую тянущую судорогу, которая скручивала все тело, и опять откидывалась на подушки, погружаясь в тяжелую вязкую дремоту. Роды оказались таким утомительным занятием! И невероятно скучным.
Клариссу Логрейн леди Эддерли отправила домой сразу же, как только они вдвоем помогли Айлин подняться наверх и лечь в постель. Метель становилась все сильнее, экипаж мог застрять в снегу, поэтому для Клари открыли портал. Она, правда, уверяла, что может остаться, ведь замужним присутствовать при родах дозволено, однако леди Эддерли воспротивилась.
– Даже не думайте об этом, дорогая, – сказала она непреклонно. – Вот родите сначала хоть одного, тогда милости просим. А сейчас только перепугаетесь не в меру. Нерожавшей на это смотреть не стоит, если только она не целительница. Отправляйтесь домой, обнимите своего мужа и скажите моему, что ждать меня к завтраку не стоит.
«К завтраку? – удивилась Айлин. – Разве это на всю ночь?»
Сейчас она почти жалела, что разговоры в гостиной леди Ревенгар никогда не касались столь деликатных тем, как роды. Во всяком случае, те разговоры, которые не стихали при появлении детей. В Академии тоже не принято было обсуждать семейную жизнь и всякие… физиологические процессы. К тому же ей, которая была среди адептов на особом положении, в страшном сне бы не приснилось говорить о таком с Воронами, а расспрашивать Иоланду причин не было.
– Леди Эддерли, а это… долго? – робко поинтересовалась она, борясь с желанием натянуть до подбородка тонкое покрывало, четко обрисовавшее огромный живот.
Платье с Айлин быстро и ловко сняли две Тильды, они же переодели ее в очень просторную и бесстыдно короткую рубашку, разложили возле постели стопки полотенец, поставили ведро с водой и тихо замерли у кровати, преданно глядя на леди Эддерли.
– Иногда довольно долго, девочка моя. – Целительница присела на край кровати, взяла Айлин за руку и послушала пульс. – Так что успокойтесь и постарайтесь отдыхать в перерывах между схватками. Я провожу нашу милую Клари и сразу вернусь. А за вами пока присмотрит Эмма.
Она кивнула компаньонке, которая скользнула в комнату и сделала почтительный реверанс, будто не приветствовала леди Эддерли совсем недавно. Айлин подумала, что все правильно, ее тоже учили оказывать почтение мэтрам за работой. И Эванс ведет себя тихо, без обычных поучений и наставлений. Но все равно смотреть на нее неприятно, и хорошо бы леди Эддерли вернулась поскорее.
Когда обе гостьи вышли, она все-таки не удержалась и спросила:
– Сударыня Эванс, вы уже принимали роды?
– Да, миледи, и весьма часто, – сдержанно ответила компаньонка. – Не извольте беспокоиться, у меня достаточно опыта, чтобы вам услужить.
– А это… долго? – Айлин вспомнила, что спрашивала об этом только что, и поспешно уточнила: – Сколько шли самые медленные роды, которые вы принимали?
– Довольно долго, миледи.
Эванс ответила ей точно так же, как леди Эддерли, и Айлин нахмурилась – в этой уклончивости явно чудилось что-то зловещее.
– Я хотела бы уточнить сроки, – сказала она, и дыхание тут же перехватило от очередной судороги. – Несколько часов? День? Больше?
– Вам этого лучше не знать, миледи, – последовал бесстрастный ответ. – Это были неудачные роды, у вас все иначе.
«Ненавижу эту женщину, – подумала Айлин, старательно выдыхая. – Неужели так сложно сказать?! Я не истеричная девчонка, способная испугаться слов! Я понимаю, что при родах можно умереть! Просто хочу знать, сколько продлится это безобразие, когда не можешь управлять собственным телом!»
– Вам лучше расслабиться, миледи, – посоветовала Эванс, будто прочитав ее мысли, тем же невыносимо сухим и бесцветным голосом, словно предлагала на завтрак очень полезный шпинат. – Судя по времени, которое проходит между схватками, ребенок еще не готов появиться. Вам следует медленно дышать и ждать, пока схватки ускорятся. Если хотите, я дам вам немного воды с лимоном.
– Благодарю, не хочу, – процедила Айлин, пытаясь устроиться поудобнее. – А ускорить эти… схватки нельзя?
– Нет, миледи, – прозвучал равнодушный голос, и Айлин поняла, что ночь будет долгой.
Про то, что утром все не только не закончится, но даже еще не начнется, она тогда не подозревала…
– Ну, вот и метель утихла! – бодро сказала леди Эддерли, входя в спальню Айлин. – Отличный денек! Снег еще идет, но совсем не так сильно, а к вечеру и вовсе закончится, я думаю. Самая правильная погода для Зимнего Солнцестояния! Малыш отлично выбрал время, чтобы появиться на свет…
Продолжая говорить, она подошла к окну и отдернула шторы. Айлин слегка зажмурилась – за окном блистали, горели, сияли бесчисленные огоньки озаренного солнцем снега. Она и не помнила, что белый цвет может быть таким ярким, включающим в себя все остальные, какие только можно придумать.
– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – улыбнулась ей леди Эддерли и кивнула компаньонке. – Доброе утро, Эмма. Благодарю, что провели ночь с нашей девочкой. Как у нее схватки?
– Все с той же частотой, миледи, – присела в реверансе Эванс. – Сильнее не стали.
– Так… Давайте взглянем… – И леди Эддерли откинула с Айлин одеяло. – А вы, Эмма, позавтракайте, пока время есть. У вас в доме прекрасно варят шамьет, моя дорогая, – снова обратилась целительница к Айлин. – И печенье просто превосходное. Думаю, после осмотра вы тоже можете позволить себе немножко… Не зажимайтесь, девочка моя, вот так… Поясница болит?
– Да… – выдохнула Айлин и заверила: – Но терпеть можно! Не так уж она и сильно болит!
– Не так уж сильно… – повторила леди Эддерли, и Айлин почему-то показалось, что целительница этому не очень рада. – Боль тупая или острая?
– Тупая.
– Ну что ж…
Леди Эддерли встала и снова улыбнулась. Вот тут Айлин и почувствовала неладное. Все-таки Саймон был очень похож на свою матушку. Нет, не мастью, тут он полностью пошел в отца, как и положено лорду из Трех Дюжин! Но вот улыбка! Именно так Саймон улыбался, когда сообщал, что умертвия разбежались из лаборатории и нужно «быстренько их собрать, пока мэтры не заметили». Или что-то в подобном роде.
– Ну что ж, дорогая, – повторила леди Эддерли. – Сейчас вы глотнете шамьета – совсем немножко, только для поддержания сил. И мы поторопим событие, которое уже изрядно запаздывает.
– Я… не голодна, – услышала Айлин свой голос как будто со стороны. – И не уверена… что могу есть. Совсем не хочется. Леди Эддерли, что-то идет не так, правда?
– Дорогая, роды – это не ритуал, они никогда не проходят по образцу, – мягко сказала леди Эддерли. – Поверь мне, я видела множество появлений ребенка на свет, и двух одинаковых случаев просто не было. Не буду врать, у тебя не все хорошо. Воды отошли уже давно, схватки должны были становиться все сильнее. Но ничего страшного в этом тоже нет. Просто нужно поторопить малыша, а для этого телу нужны силы. Будь хорошей девочкой, позволь себе подкрепиться. Можем заменить шамьет на пару глотков бульона…
Айлин помотала головой – при одной мысли о бульоне к горлу подступила тошнота. Леди Эддерли понимающе кивнула и вышла. Через несколько минут она вернулась с чашкой, и шамьета все-таки пришлось попить.
– А его величество и лорд Фарелл? – спросила она у целительницы, которая принялась протирать руки зельем из бутылочки. – Они ничего не чувствуют?
– Нет, моя дорогая, – улыбнулась леди Эддерли. – Хотя иногда мне жаль, что нет способа разделить родовые муки между мужем и женой. Это наверняка научило бы некоторых мужчин с уважением относиться к женщинам. Блоки стоят крепко, если даже их величество и лорд Фарелл что-то ощутят, это случится позже.
В комнату снова проскользнула Эванс и встала рядом с леди Эддерли, которая склонилась над животом Айлин и положила одну руку на него, а вторую Айлин между ног. Что-то прошептала, свернула аркан, и магия потекла холодным зеленым светом, бросая отблески на обеих целительниц. Айлин напряглась, предчувствуя судорогу, и та не заставила себя ждать. В этот раз боль была сильнее, Айлин охнула и стиснула зубы.
– Нет, моя девочка, – подняв голову, так же мягко и ровно сказала леди Эддерли. – Не так. Не зажимайся. Пропускай боль через себя, позволь ей выйти. Дыши глубже, когда начинается судорога, и выдыхай тоже глубоко. Это как аркан. Ты должна позволить ему слететь с пальцев, когда приходит время. Отпускай боль точно так же. Не сопротивляйся ей.
Айлин послушно постаралась делать именно так. Стало легче, но не намного.
– Ваш супруг передает вам наилучшие пожелания, миледи, – сказала вдруг Эванс. – Он не поехал на службу и ожидает новостей.
– Супруг? – Айлин вдруг поняла, что совершенно, ужасно, позорно забыла о том, что у нее вообще-то есть муж! – Ох, я же… Я должна была пожелать ему вчера доброй ночи! И доброго утра… А я…
– А вы, моя дорогая, несколько заняты, – хмыкнула леди Эддерли. – Поверьте, последнее, о чем вам сейчас нужно думать, это ваш муж. Он сам о себе позаботится. Впрочем, если хотите его увидеть…
Она сделала многозначительную паузу, и Айлин снова мотнула головой, а потом выдавила:
– Нет…
– Вот и я так думаю, что ему здесь не место, – согласилась леди Эддерли. – Сами справимся. Ну же, моя хорошая, давайте еще разок! Вот так… Нет-нет, еще не время тужиться. Я скажу, когда будет пора. Пока что просто дышим. Дыши, девочка, дыши…
Айлин глотнула воздуха, и тут же судорога, скрутившая ее от головы до ног, заставила задохнуться. В глазах потемнело, а тело тряхануло такой болью, словно Айлин упала с лошади, как однажды на третьем курсе.
– Дыши… – услышала она через темноту в глазах. – Вдох… Раз… два…
Ей смутно помнилось, что чему-то подобному ее учили. Как дышать на счет, как правильно выдыхать и терпеть это ужасное, чему она до сих пор не знала ни названия, ни подобия. Но все, что леди Эддерли говорила перед родами, вылетело из головы, оставив вместо себя тяжелый, липкий, всепоглощающий ужас. Даже не за себя, а за ребенка, который никак не может появиться на свет. Что, если он так и останется там? Задохнется? Уйдет в Сады, даже ни разу не увидев мир, в который должен был родиться?!
– Эмма, дайте нюхательную соль, – услышала она спокойный приказ леди Эддерли. – И скажите, чтобы поменяли воду. Бедная девочка, это определенно надолго.
– Узкие бедра, миледи, – донеслось откуда-то еще дальше. – И крупный ребенок. Не хотите подумать о королевском сечении?
«Это у меня-то узкие бедра? – удивилась Айлин про себя. – С чего? Я столько занималась гимнастикой, ездила на лошади, фехтовала… Я не какая-то изнеженная девица! И что это за сечение? Слово-то какое неприятное… Как из лабораторной по исследованию трупа…»
– Она справится, – прозвучал голос леди Эддерли. – В любом случае сечение делать поздно. Ребенок уже спустился слишком низко. Если сделать его сейчас, вы понимаете, чем это может закончиться.
– Рождением наследника Бастельеро, миледи. Если вы спросите милорда…
– Я не помню, чтобы спрашивала вас, дорогуша, – отрезала леди Эддерли, и Айлин даже через судороги почувствовала, что в комнате словно стало холоднее от ее тона. – Сходите за горячей водой, если хотите оказать мне услугу. И скажите дворецкому, чтобы в домашней часовне зажгли свечи всем Благим Леди. И Сестре, и Матери, и Госпоже.
– Да, миледи… – прошелестело где-то совсем далеко.
Айлин снова стиснула зубы, пережидая схватку. Теперь она понимала, что значит – «чаще». Еще бы понять, как успевать дышать в промежутках.
– Все хорошо, моя девочка… – Леди Эддерли склонилась над ней, влажной салфеткой обтерла лицо и поправила прилипшую прядь волос. – Не надо бояться. Страх отнимает силы, а они нужны тебе до последней капли. Ты справишься. Я знаю женщин, которые мучились два, а и то три дня, но все заканчивалось хорошо. Ты сможешь!
«Я смогу, – повторила себе Айлин. И тут же поправилась: – По крайней мере, я буду очень стараться!»
* * *
Это должно было случиться позже! Леди Эддерли давала Айлин еще неделю. Дней пять – уж точно. И Грегор отсчитывал дни в страхе и нетерпении, каждое утро напоминая себе, сколько осталось до того самого, но все равно оказался не готов!
Когда он вернулся со службы и скорее почувствовал, чем услышал в доме странную суету, сердце екнуло, а внутри тоскливо и пронзительно потянуло беспомощностью и ужасом. Так, словно Айлин снова скакала к Разлому, собираясь погибнуть, а он ничего, совершенно ничего не мог сделать!
Дворецкий вышел навстречу, и Грегор выслушал про милость Всеблагой, которая осенила их дом, потому что миледи готовится подарить супругу наследника. Знакомые слова, положенные по этикету и последний раз слышанные им в детстве, когда рожала Аделин, показались чудовищной насмешкой. Он слишком хорошо помнил, чем тогда заканчивалась эта якобы милость.
Леди Эддерли здесь? Он встрепенулся, услышав знакомое имя, и с облегчением выдохнул. Хорошо! Ох, как же хорошо, что целительница приехала – словно почувствовала. Леди Эддерли, Эванс, которая ей помогает, может, позвать еще кого-то?! Бреннана? Да нет, он ведь не акушер… Лейб-лекаря? Беатрис, как все говорили, рожала детей легко, а потом быстро оправлялась от последствий, значит, лейб-лекарь знает свое дело… Но у Мариан Эддерли точно больше опыта, она служит Всеблагой Матери уже много лет, ее руками приняты десятки, если не сотни детей. А что еще можно сделать, Грегор попросту не знал. Беспомощность… Как же это невыносимо!
– Я не буду ужинать в столовой, – сказал он, сбрасывая плащ на руки лакею. – Подайте в кабинет. И любые новости докладывать сразу.
Но вечером новостей не оказалось. Ночь наступила так медленно, словно Грегор готовился к самому важному сражению своей жизни. Или к казни. За окном выла метель, свистел в каминных трубах ветер, жадно высасывая из нагретого камня тепло, а пламя в камине сражалось с ним, выбрасывая вверх ало-золотые сполохи, словно клинки.
Во втором часу ночи в ворота особняка постучал курьер, и его еле услышали через бурю. Курьер осведомился о здоровье леди Бастельеро и передал заверения, что, если понадобится помощь лейб-лекаря или присутствие самого короля, все будет предоставлено незамедлительно. Так Грегор узнал, что во дворце тоже не спят. Что роды его жены – дело государственной важности, будь проклят аркан, связавший ее на Барготовом холме с этими двумя, бастардом и его любимчиком.
Даже не намек, а прямое указание, что король напрашивается на визит, он старательно проигнорировал. Будь в этом необходимость, леди Эддерли его предупредила бы, так? Буря продолжалась, и курьера он отправил назад порталом не столько из вежливости, сколько из жажды сделать хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть на месте. И это же чувство заставило его выйти из кабинета, пройти по галерее к спальне жены и прислушаться. Он знал, что леди Эддерли устроили на ночь в соседней со спальней комнате, но не понимал, для чего это нужно. Разве целительница не должна быть рядом с роженицей каждую минуту? Каждое мгновение? Да, есть Эванс, но она неполноценная магесса, вдруг что-то упустит, проглядит, не сможет помочь?!
Грегор снова и снова вспоминал роды Аделин – каждый раз он маялся за дверью именно этой спальни, изнывая от страха и одновременно преисполняясь странной уверенности: если он будет поблизости, матушке ничего не грозит. Целительница… Кого же звал дед? Нет, никак не вспомнить… Она каждый раз уверяла, что роды прошли легче легкого, но Грегор помнил, как страшно кричала Аделин за закрытой дверью.
А сейчас в спальне Айлин было тихо, и от этого в душе Грегора все нарастала мутная волна страха, какого он никогда не испытывал прежде.
Буквально силой он заставил себя вернуться в кабинет, позвал слугу, чтобы тот заменил свечи, потом, подумав, зажег магический шар и взял гримуар о проклятиях, но почти сразу его отложил. Знакомые строчки плыли перед глазами, смысл ускользал. Грегор подумал, не зайти ли к лорду Аларику, поговорить… Да все равно о чем! Хоть о хозяйстве, дери его Баргот, или о рыбалке, только бы не оставаться одному! Остановило холодное осознание, что они с отцом совершенно чужие люди. И если даже лорд Аларик вытерпит его визит из вежливости и сочувствия, самому Грегору никогда не забыть, что между ними стоит смерть Аделин.
Уснуть в эту ночь он так и не смог, прислушиваясь к каждому шороху, скрипу и порыву ветра за окном. К утру метель стихла, дом проснулся. Грегор перешел в спальню, позволив слугам прибрать в кабинете. Принял ванну, сменил белье, побрился. Привычные утренние действия совершались сами собой, кроме одного – на службу он, разумеется, не поехал. Едва не вызвал через Звезду Райнгартена, потом опомнился, что тот в отпуске – лелеет собственную недавно родившую жену и ребенка. Счастливец! Для него все уже кончилось, можно жить спокойно и счастливо…
Завтрак показался безвкусным, и Грегор ел только по необходимости. Ему снова накрыли в кабинете, спускаться в столовую и видеть пустое место там, где должна сидеть Айлин, было бы невыносимо. И все сильнее грыз тоскливый ужас – почему так долго?! Все началось вчера днем… К обеду будут сутки! А из ее спальни ничего не слышно! Дом притих, словно беспокойное кладбище, подозрительно следящее за явившимся на него темным мастером.
Не выдержав, Грегор снова подкрался почти к самым дверям спальни. Быстро оглядевшись по сторонам и обругав самого себя, – да кто здесь его увидит! – он пробормотал формулу «Кошачьего уха», затаил дыхание и прислушался. Пространство вокруг наполнилось звуками. Он различил скрип паркета в малой гостиной, словно там ходили туда-сюда, скрежет когтей умертвия где-то дальше по коридору, а в самой спальне – короткие фразы, которыми леди Эддерли обменивалась с сударыней Эванс. «Еще горячей воды. Теперь полотно. Благодарю вас…» И ни звука больше!
Грегор отошел и в изнеможении оперся о перила галереи.
Почему молчит Айлин? Роды ведь опасны для женщины, что, если она погибнет? Нет-нет, там леди Эддерли, она сильная и опытная магесса! Но ведь целители не всесильны, и Милосердной Сестре порой приходится уступать Претемнейшей Госпоже… Что, если?..
«Нет, – измученно подумал Грегор, – что бы ни случилось, Айлин будет жить! Даже если Госпожа решит иначе, я верну ее! А если на это не будет благословения Претемнейшей, что ж… Никто об этом не узнает. Леди Эддерли промолчит, наверняка промолчит, ведь она тоже знает, каково это – бояться за тех, кто тебе дорог! А Эванс… Ее молчание можно купить. Хотя это опасно… Никто не должен узнать. Что ж, иногда с людьми случается всякое, а Дорвенна – беспокойный город…»
Он содрогнулся от отвращения к самому себе – угрожать женщине, пусть даже мысленно, что за немыслимая мерзость! Но ради Айлин… Ради нее он сделает что угодно! Только бы спасти, уберечь, сохранить…
* * *
Где-то далеко, на самом краю сознания, глухо и гулко ударили часы. Не в спальне, конечно, а в малой гостиной, той самой, которую переделывала веселая фраганка со своим женихом, и Айлин туда уже давно не заходила. Если бы она посчитала удары, могла бы понять, сколько прошло времени, но звон путался, двоился и троился, отдавался во всем теле, и сосчитать тяжелое лязганье никак не получалось.
– Сколько уже… – прошептала Айлин и облизала губы.
Ее постоянно поили, но губы все равно сохли сразу, как и рот, словно внутри у нее тлели угли. Где-то внизу, там, где должен быть ребенок. Айлин боялась, что так оно и есть, что это малыш обернулся кострищем, где тонкий слой золы едва скрывает готовые вспыхнуть головни. Так они в походе поддерживали костер – присыпали угли золой, а потом стоило бросить на них сухой травы, пламя просыпалось…
– Вечер, моя девочка, – ласково и очень устало сказала леди Эддерли.
Весь этот бесконечный день она провела рядом. Плела арканы, вливая в них силу, и накладывала на Айлин, давала ей питье с острым привкусом лекарства, осматривала, снова плела арканы. И разговаривала, не давая провалиться в беспамятство. Подсказывала, как дышать, успокаивала, говорила, что все хорошо.
Только вот Айлин сама понимала, что «хорошо» – это что-то очень другое. Далекое от нее, как то время, когда не было больно. Сейчас боль не оставляла ее дольше, чем на несколько вдохов, да и тогда Айлин чувствовала ее в себе, притаившуюся, как хищник в засаде, готовую в любой момент вонзить когти и рвать, рвать, рвать…
Эванс тоже была неподалеку. Ее Айлин почти не видела и совсем не слышала, иногда леди Эддерли приказывала что-нибудь, и компаньонка исполняла это быстро и умело. И все равно Айлин хотелось, чтобы эта женщина ушла. Но сейчас ее желания ничего не решали, потому что Эванс тоже была нужна. Иначе леди Эддерли не оставила бы ее в спальне, верно?
– Вечер… – повторила Айлин и не удержалась – всхлипнула. Вдохнула неприятно теплый и сухой воздух и выдохнула: – Долго… еще?
– Вам виднее, миледи, – послышался рядом голос Эванс. – Нужно постараться.
«Я стараюсь! – хотела крикнуть Айлин, но сил совсем не было. – Я очень стараюсь, разве вы не видите?! Как еще я могу стараться?! Я бы наизнанку вывернулась, лишь бы это все скорее кончилось! Только бы это кончилось уже хоть как-нибудь!»
– Эмма, помолчите, – устало велела леди Эддерли и звякнула очередным флаконом.
Айлин покосилась на окно – за ним уже совсем стемнело. Завтра во всем Эдоре наступит канун праздника – Зимнее Солнцестояние. В каждом доме, от крестьянских хижин до богатых особняков, люди почувствуют, что мир меняется. Они поставят на стол любимые семейные блюда и нарядно оденутся, украсят праздничное Древо и положат под него подарки для близких.
В Академии Древом была огромная живая ель, ее выращивали в саду в специальной кадке чудовищных размеров, а потом каждую зиму ставили в главном зале усилиями стихийников и артефакторов. После бала дерево снова выселяли в сад, и мэтры степенно беседовали, что ель, конечно, хороша, однако уже слишком выросла. Еще год – и нужно будет оставить ее в саду насовсем, а Древом назначить другую – поменьше и помоложе. Но приходило Солнцестояние, и адепты старших курсов, ответственные за доставку ели, решали, что можно потерпеть еще годик. Зато главный бальный зал сразу становился таким волшебным!
Айлин вынырнула из забытья, где гремела музыка академического оркестра, сияли на душистых еловых ветках игрушки – работа артефакторов, и плыли под потолком бального зала разноцветные облака, созданные иллюзорниками.
«А я, наверное, сегодня умру, – подумала она с чудовищным равнодушием. – Жалко… У тетушки Элоизы праздник испортится. Она и так одна осталась, а тут еще я. И Ала с Лу жалко… И Луну, и Пушка… Хотя Пушок же умертвие, вдруг он сможет уйти в Сады со мной? Я уже совсем не боюсь умирать, зато эта боль закончится. Только вот ребенок… Неужели я его так и не увижу? И никого не увижу больше, только Провожатого, который за мной придет? Я бы осталась, но разве у меня есть незаконченное дело? Я сделала все, что могла. Закрыла Разлом, помогла Лучано и Аластору подружиться, вышла замуж, исправляя то, что натворила. Только родить не смогла… не могу…»
– Айлин, девочка моя, не спи! – Леди Эддерли легонько похлопала ее по щекам и поднесла нюхательные соли. – Нельзя спать, слышишь? Потом поспишь. Давай, милая, еще немного. Надо потужиться!
– Бесполезно, миледи. – Голос Эванс показался Айлин хриплым, как у одного из фамильных воронов Бастельеро, живущих в парке. – Вы же видите, все бесполезно. Она просто не создана для материнства. Простите, но ваше упрямство погубит обоих. Мы можем спасти хотя бы ребенка…
– Пошла вон… – прошипела леди Эддерли совершенно не аристократически, а потом и вовсе рявкнула: – Вон, я сказала! И пришли горничную вместо себя!
Айлин, которую качало на неприятных липких волнах с запахом крови, молча одобрила. Пусть Эванс убирается! В ее присутствии даже умирать противно.
– Пушок… – выдавила она так тихо, что леди Эддерли пришлось к ней наклониться, чтобы разобрать. – Приведите… Пушка… Я хочу…
– Девочка моя, ты что придумала?! – снова повысила голос леди Эддерли. – Это что за настроение?! Не хватало мне тут прощания устраивать! Вот родишь – и хоть обнимайся со своим Пушком, слова не скажу.
– Не… рожу… – попыталась виновато улыбнуться Айлин. – Вы же знаете… что не рожу. Я просто… погладить… пожалуйста… Мне всегда легче… когда он рядом.
– Легче? – Леди Эддерли выпрямилась. – Ну, если легче…
Сквозь те же тяжелые волны, больше похожие на болото, что так и тянуло ее внутрь, Айлин услышала стук в дверь. Умудрилась удивиться – кому это она понадобилась? Разве там не знают, что ее уже почти нет? Вот сейчас дождаться бы Пушка и…
* * *
В домашней часовне было тихо, пахло горячим воском, благовониями и страхом – тем же самым страхом, что пропитал уже весь дом. В стенной нише замерли семь белоснежных фигур – статуи Благих. Привезенные из Итлии прапрадедом Грегора, они уже давно были неотъемлемой частью родового гнезда – безмолвные хранители бесчисленного количества клятв, свидетели браков и похорон. Здесь всегда горели свечи, но обычно перед каждым подножием зажигали всего одну, постепенно меняя истаявшие огарки на новые восковые столбики всех цветов радуги.
Сегодня часовню озарили бесчисленные светляки, дрожащие на фитилях и бросающие тени на все вокруг. Перед статуями Всеблагой Матери, Милосердной Сестры и Претемнейшей Госпожи выстроились целые дорожки свечей – оранжевых, зеленых и фиолетовых. Три богини, склонив головы, молча взирали на подношение, не принимая и не отвергая его. Во всяком случае, Грегор не мог найти признаков ни того, ни другого.
Пройдя к алтарной нише, он опустился на колени прямо на пол, испещренный каплями воска. Две служанки и лакей, молившиеся в углу, тихонько вышли, но Грегор едва это заметил. Он пытался заговорить – и не мог. Слова заученных с детства молитв, известных любому дворянину, тем более магу, не шли на язык, казались пустыми и бессмысленными. Разве могут Благие расслышать чей-то голос среди тысяч молений, которые возносятся к ним каждый миг? Стоны рожениц, больных и умирающих наполняют мир, пронизывают его насквозь и сливаются в единый бесконечный хор, кричащий о торжестве жизни и смерти одновременно. О, если бы Грегор хоть на мгновение мог поверить, что его услышат!
Но Всеблагая и Милосердная никогда не были его покровительницами, а призывать Претемнейшую он страшился всем сердцем. Пусть она бесконечно справедлива и великодушна – лучше, чтобы сегодня надобности в ее справедливости и великодушии не было.
Подумав это, он тут же устыдился – разве Претемнейшая не читает в его душе? Разве она способна быть жестокой к своему Избранному? К тому, кого сама наделила силой, призвав на службу, и много лет осеняла заботой и милостью…
– Госпожа моя Претемнейшая, – выдавил он шепотом, пытаясь сосредоточиться на пламени фиолетовых свечей, которое дрожало и колебалось, хотя в часовне не было окон. – Прошу… Умоляю… Будь милостива к Айлин, отврати от нее свой взор. Не призывай ни ее, ни моего сына. Даруй им долгий путь к твоим Садам… – Дышать стало легче, и он продолжил: – Всеблагая Матушка, прошу твоей милости. Если наш брачный союз тебе не угоден, если я прогневал тебя тем, что зачал своей жене ребенка до брачных обетов… Прошу, накажи меня! Но не гневайся на Айлин, она ведь ни в чем не виновата. Даруй ей… легкое и быстрое разрешение от бремени! – В мыслях промелькнуло, что роды, которые длятся больше суток, легкими и быстрыми назвать уже никак не получится, но Грегор поспешно изгнал эти мысли, словно кощунство. – Прошу, Всеблагая! Смилуйся над моим сыном, позволь ему появиться на свет! – попросил он, поднимая голову и жадно вглядываясь в величественную фигуру покровительницы жизни, а потом переводя взгляд на среднюю из статуй. – Милосердная Сестра, укрепи тело моей жены! Дай силы ей и ребенку, чтобы пройти через это испытание! Ты знаешь, я никогда не обременял тебя просьбами! Прошу первый раз в жизни – прояви свою доброту! Ты же знаешь, Айлин – она…
Дыхание прерывалось, как будто он долго бежал или нес тяжелый груз. Грегор захлебнулся горячим сухим воздухом часовни, смолк, попытался отдышаться. Вслушался в монотонное потрескивание свечей, пытаясь уловить хоть какой-нибудь знак. Но Благие молчали.
Сестра, Мать и Госпожа – все они глядели на него таинственно и равнодушно. Грегор в отчаянии оглядел остальные статуи. Трое мужчин и прекрасно двойственное существо – могли они ему помочь?!
– Пресветлый Воин, я всегда чтил тебя! – проговорил Грегор, едва не сорвавшись на позорный унизительный стон. – Ты мужчина, неужели ты меня не поймешь?! Заступись за мою семью перед своей женой! Мастер, Творец! Великий Безликий… кто-нибудь?! У кого мне просить помощи?!
Ядовитой змеей, отвратительно холодной и мерзкой в сознание проползла мысль, что Райнгартен, возможно, был прав. Не все чисто с возвращением Айлин, слишком явно там виден след Баргота, его коварной злой воли… Но плевать! Если бы Грегор не боялся, что обращение к Павшему разгневает Благих, он бы просил о милости и его! Вдруг Баргот и правда окажется… нет, не великодушен, но хотя бы справедлив?! Проклятый мерзавец Морхальт верно ему служил, почему бы Павшему не расплатиться за эту службу помощью внучке Морхальта?!
«Я схожу с ума, – измученно понял Грегор. – За один день я забыл все клятвы мага, я готов нарушить любые правила, пойти на любое святотатство, только бы помочь ей… им… Айлин и мой сын, я не знаю, кто из них мне дороже! Впрочем… Если бы мне пришлось решать… Говорят, иногда целители предлагают отцу и мужу такой страшный выбор! Я бы приказал спасать ее. Мой сын мне дороже меня самого! Я отдал бы за него собственную жизнь! Но… не жизнь Айлин. Да простят меня за это предки, потомки, кто угодно… Я точно знаю, что мой сын, если он достоин носить мое имя, тоже не стал бы покупать себе жизнь смертью своей матери. Бастельеро не прячутся за своих женщин!.. Но дай Благие, чтобы этот выбор никогда… никогда не обрушился на нашу семью… Прошу! Умоляю! Впервые в жизни я стою перед кем-то на коленях! Пусть даже перед богами… Как еще я могу молить о милости?!»
Поднявшись, он вышел из часовни, до боли закусив губу, чтобы прийти в себя. Ноги подкашивались, в глазах темнело. Это все благовония. Точно, они! Не может ведь он упасть в обморок от нервов, словно девица в перетянутом корсете?
Пройдя через холл, Грегор вышел в сад – прямо под летящий с неба снег. Буря прошла, но крупные снежинки продолжали медленно и торжественно спускаться на землю. Грегор жадно глотнул сухого морозного воздуха, и стало легче. Голова и ноги наконец-то договорились между собой, темная пелена перед глазами разошлась.
Он присел на любимую скамейку Айлин – под старой вишней, которая сейчас почти вся спряталась под снегом. Запрокинул голову, посмотрел в ночное небо… В нескольких десятках шагов ярко светились окна особняка, этого теплого сияния хватало, чтобы Грегор видел уснувший сад, темный силуэт дома, пушистые ветви деревьев, нарядных, словно леди в белоснежных шубках. Снежинки падали на его лицо, плечи, колени… Таяли на лице – не сразу, неторопливо покалывая кожу холодом. Грегор запоздало вспомнил, что можно укрыться магическим пологом или хотя бы послать слугу за плащом… Но не стал делать ни того, ни другого. Просто сидел, ловил снег пересохшими губами и вспоминал, как они с Айлин гуляли здесь осенью, и все было хорошо…
– Милорд? – Дворецкий возник рядом тихо, как призрак, даже снег не скрипнул под его шагами. – Леди Эддерли просила вас…
Он еще что-то говорил, но Грегор уже не слышал – он мчался к дому. Через холл! По лестнице! К спальне Айлин, где…
У дверей стояли двое. Леди Эддерли о чем-то негромко разговаривала с лордом Алариком. Грегор едва не столкнулся с отцом, подбежав к двери, тот посторонился, но успел протянуть руку, и в пальцах целительницы что-то сверкнуло.
– Благодарю, милорд Аларик, – кивнула та. – Не знаю, поможет ли, но точно не повредит. А нам нужна любая надежда…
Надежда? Надежда на что?!
– А, Грегор… – Целительница глянула на него с усталым раздражением. – Почему вы не сказали, что у вас есть вот это?! Почему ваша жена не носила эту вещь всю беременность, лихорадка вас разбери?!
– Это?.. – Разглядев, что она держит, Грегор изумился даже сквозь возбуждение и страх, которые пригнали его сюда. – Леди Мариан, это же просто… Просто украшение! Да, северяне болтали что-то про магию, но эта вещь не имеет силы! Я проверил ее у нашего рунолога, он поклялся, что руны составлены благоприятно, но это лишь рисунок… В ней нет магии…
– Вы ее проверили? У рунолога? – Усталость не помешала целительнице влить в слова столько ехидства, что Грегора обожгло им, как ядовитым зельем. – Ваш рунолог рожал когда-нибудь? Вот когда родит хотя бы однажды, тогда пусть и высказывает свое драгоценное мужское мнение о женской магии. Вы болван, Грегор, уж простите. Хорошо, что ваш отец принес это… вовремя. А вы… Идите и немедленно приведите собаку бедной девочки!
– Какую… Миледи, это невозможно!
Грегор потряс головой, ничего не понимая. Варварское ожерелье, мешанина золота и кости, тускло блестело в руках целительницы. Оно имеет силу?! Оно… могло помочь Айлин?! Кровь Барготова, он лично вышвырнет из Академии этого шарлатана, который… Так, это потом! Ожерелье принес лорд Аларик… Открыл семейное хранилище? Как?! Это тоже неважно…
Грегор невольно глянул на застывшего рядом отца и поразился – тот до ужаса напоминал статую кого-то из Благих, такой же бледный, только волосы и глаза не дают окончательно сравниться с мрамором. И руки… Ах вот как он открыл запечатанное фамильное магией хранилище! Родовой печати у лорда Аларика нет, но крови Бастельеро тоже достаточно. Левую руку, неловко сжатую, отец прижимал к себе, темные капли сочились из-под пальцев…
– Милорд, извольте сходить к домашнему целителю, – велела леди Эддерли, тоже посмотрев на это. – Простите, я на вас магию тратить не могу. И еще раз благодарю.
Прежде чем Грегор вымолвил хоть слово, лорд Аларик, не глядя на него, кивнул и ушел – прямой, молчаливый, бледный.
– Миледи, я… прошу прощения, – хрипло сказал Грегор, стараясь не смотреть на проклятое ожерелье. Или благословенное? – Если бы я знал… Что я могу еще сделать?!
– Я вам только что сказала, – раздраженно отозвалась целительница. – Все плохо, Грегор. Но надежда еще есть. Вот это может помочь… А еще девочка хочет свою собаку. Извольте привести.
– Умертвие? К роженице?!
– Да, умертвие! – Под яростным взглядом голубых глаз, сверкающих, будто чинские огни, он едва не попятился. – И скажите спасибо, что она Баргота не просит! Иначе я бы вас отправила ловить его и тащить хоть за рога, хоть за хвост! Девочка едва жива! Она уже все силы потратила, держится только на моей магии да своем упрямстве. Мне плевать, что она хочет, но если это даст ей хоть каплю надежды и спокойствия, она должна это получить! Хоть умертвие, хоть единорога, хоть пеструю кошку! – Леди Эддерли уперла руки в бока и продолжила, гневно глядя на онемевшего Грегора: – Да, кошку! Когда Мирабелла рожала первенца, она едва не умерла. И попросила принести ей пеструю кошку… Ей, извольте знать, кормилица в детстве рассказывала, что от мурчания пестрой кошки дети легче рождаются. Как котята! Ее муж был тем еще безбожником, он в жизни никому из Благих свечки не поставил. Но когда услышал, чего хочет жена, лично отправился ловить эту пеструю тварь, притащил к постели жены и сам гладил, чтобы кошка мурчала. И Мири родила, хотя я уже думала, что мы ее в Сады проводим! Вам все понятно, милорд?!
– Да… – выдохнул Грегор. – Да, я сейчас… Я понял. Умертвие так умертвие… Я сейчас прикажу его найти…
Развернувшись так, что полы просторного платья чуть не хлестнули его по ногам, целительница скрылась за дверью спальни. Грегор прислушался… Там по-прежнему было тихо. Смертельно тихо, подумалось ему.
– Умертвие… – сказал он себе вслух. – Надо отправить людей… Поймать его и притащить… Оно же слушается только Айлин! Но если Мариан Эддерли думает, что это нужно… Айлин ничего не хотела всю беременность! Если она сейчас…
Он шагнул от двери, одновременно оборачиваясь на странный звук. И длинно выдохнул от облегчения – это цокали когти. Стальные когти твари, которую Грегор впервые в жизни рад был видеть. Огромный белый ком, больше похожий на сугроб, чем на собаку, рысцой подбежал к двери спальни, сунул нос в дверную щель, мотнул головой – и скрылся за дверью весь.
Несколько мгновений Грегор стоял на месте, не зная, что делать. Пойти и поблагодарить отца? Приготовиться упокоить умертвие, если вдруг оно навредит Айлин? Отправиться искать пеструю кошку?!
А потом из-за двери послышался крик. Жуткий, нечеловеческий крик боли, который разом превратил внутренности Грегора в комок кровавого льда – так ему показалось. Он дернулся к двери, но услышал, как почти сразу следом вскрикнула Мариан Эддерли:
– Хвала Милосердной! Наконец-то!
Отойдя от двери на трясущихся ногах, Грегор привалился к стене и мог только стоять и слушать…
* * *
Леди Эддерли исчезла – наверное, пошла открывать. Ее не было долго, а может, это лишь показалось. Когда она снова возникла рядом, то зачем-то приподняла голову Айлин, и что-то холодное царапнуло шею, а затем на мокрую от пота грудь прямо поверх полотняной рубашки легла непривычная тяжесть. Айлин задохнулась на пару мгновений, а потом что-то изменилось – и дышать стало проще. Так, словно на нее не положили тяжелое и холодное, а наоборот – сняли дюжину толстенных одеял, которые она не видела, но чувствовала всем телом.
– Ага… – проговорила леди Эддерли очень странным голосом – в нем смешивались изумление и восторг. – Вот оно как… Ох, ну надо же… Ты это чувствуешь, девочка? Легче, правда?
– Лег… че… – признала Айлин, косясь на то, что лежало у нее на груди. Холодное и тяжелое, это верно. Но такого теплого цвета, что от одного его вида ей тоже как будто стало теплее. Золото и кость, широкие резные пластины вперемешку. Вольфгардское ожерелье, подарок ярла Ольвара. Он тогда еще что-то сказал про ведунью, которая его делала… – А можно мне Пушка? Все равно хочу…
– Можно, девочка! – заверила леди Эддерли, поправляя на груди Айлин ожерелье, которое уже не казалось холодным. Напротив, от него словно шел сухой приятный жар, в который хотелось закутаться, спрятаться в нем, расслабиться. – Можно что угодно!
Она снова куда-то исчезла. Айлин еще немного подышала странным жаром, который шел от ожерелья, и у нее вдруг хватило сил поднять руку и потрогать его. Пальцы скользнули по резьбе – золото и кость ощущались по-разному, но одинаково приятно. Так, словно Айлин касалась чего-то знакомого и родного. Любящего, надежного, заботливого… Ожерелье не могло ни пахнуть, ни говорить, ни прикасаться, но Айлин казалось, что оно все это делает – одновременно!
Ей почудилось, что откуда-то веет вереском, теплое смолистое благоухание окутало ее, а запястья словно коснулись тонкие сильные пальцы.
«Матушка… – подумала Айлин. – Ты пришла… Значит, мне пора? К тебе?»
«Конечно пора, – согласилась Претемнейшая Госпожа из немыслимой дали. – Пора собраться с силами, моя милая. Дать жизнь своему сыну, жить самой и радоваться каждому мигу жизни, что бы она тебе ни принесла. Легко не будет, но разве ты готова сдаться? Ты уже однажды справилась с невозможным, справишься снова – и еще много раз. А я подожду. Я хочу ждать тебя долго, как можно дольше, дочь моя. И помни, я рядом, я всегда рядом и люблю тебя…»
Голос медленно стих. Айлин не знала, правда ли она его слышала, или это северная магия напомнила ей то, что могло помочь, или собственный рассудок провалился в сладкий сон. Однако измученное тело снова слушалось – это было главное. А потом в ее свободную руку вдруг ткнулся кожаный нос Пушка! И почти сразу исчез, зато под ладонь, бессильно свесившуюся с кровати, подставился мохнатый загривок. Айлин стиснула его изо всех сил, потянула на себя – Пушок уперся лапами и потянул в ответ. Мощная схватка скрутила ее от головы до ног, и впервые Айлин приняла ее почти с радостью! Что-то изменилось внутри ее тела, что-то трещало и хрустело, было больно, однако даже боль ощущалась другой – не бессилием, а напряжением, чудовищным, но уже не безнадежным.
Она зарычала, еще крепче вцепляясь одной рукой в мех, второй – в бортик кровати. Рядом оказалась леди Эддерли, ахнула, уронила руки на живот Айлин, крикнула что-то, и от ее пальцев сверкнул зеленый всполох…
Часы в малой гостиной пробили двенадцать раз, когда Айлин снова их услышала. Медленно, неторопливо, словно понимая, что возвещают не только канун праздника, давая услышать и посчитать каждый удар. И с последним колоколом прозвучал самый невероятный звук, который Айлин даже представить не могла – возмущенный звонкий вопль ее ребенка.