Глава 30. Поцелуй под венком
Выскочив из бальной залы, Айлин пробежала мимо гвардейского караула, стоявшего в коридоре, промчалась вниз по лестнице, потом – через большой холл, но не тот, который прошла, приехав во дворец, а какой-то другой… И поняла, что заблудилась. Наугад толкнула какую-то дверь – и разгоряченное лицо окатила благословенная прохлада, а издалека послышалось пение ночных птиц. Она вышла во внутренний двор, и где-то рядом сад! Вот и хорошо, наверняка все гости в бальном зале, а здесь никого нет…
Как же – нет. Спускаясь по широкой и некрутой лестнице, ведущей от дворца в садовые лабиринты, она едва не столкнулась с мужчиной в костюме то ли пастуха, то ли разбойника… Увернулась, проскочила и услышала вслед:
– Куда же вы, м-мледи? А поцелу-у-уй?
Айлин фыркнула в негодовании, потом оглянулась и поняла, что снова едва не попалась в ловушку – над лестницей была растянута яркая цветочная гирлянда, посреди которой красовался… ну разумеется, венок боярышника! Проклятье, с ума они тут все сошли с этими поцелуями, что ли?!
Решительно прошагав по освещенной магическими шарами дорожке, она оказалась у развилки и ненадолго заколебалась, куда идти теперь. Хотелось оказаться подальше от всех, забиться в какую-нибудь нору, словно недавно выкопавшееся умертвие, и поплакать всласть…
Первая дорожка вела к фонтану, который был ярко освещен все теми же шарами, и на его парапете сидела какая-то парочка… Туда Айлин точно соваться не следовало! Вторая дорожка уходила вглубь сада, но оттуда тоже слышались чьи-то голоса… А вот третья сворачивала вдоль здания дворца и была прикрыта кустами, так что ее Айлин и выбрала. Шмыгнула в кусты – подальше от приближающихся голосов, порадовалась, что одета не в бальное платье, которым неминуемо запуталась бы среди веток – и вылезла по другую сторону кустов на крошечную полянку под чьими-то окнами. Глянула наверх – окна почти темные, только слабый отсвет, как от ночника, вот и прекрасно! Беллисимо, как говорит Лу! Значит, хозяин или хозяйка покоев на празднике…
А еще под самыми окнами обнаружилась изящная садовая скамейка, на которую Айлин устало присела, жалея, что нельзя поджать под себя ноги, обнять их руками и свернуться в комочек. Не то чтобы ей кто-то запрещал, но твердая изогнутая скамейка – это не любимое кресло, которым она обзавелась в Академии. Да и костюм помнется, а ведь ей еще возвращаться в бальный зал… Всеблагая Матушка, пусть неизвестные дела задержат лорда Бастельеро подольше! Даже думать неприятно, чтобы снова пойти туда и увидеть… Увидеть этих двоих! Вместе! Счастливых!
«А ведь я хотела ему счастья, – кольнула неприятная мысль. – Искренне хотела! И понимала, что он не может навсегда отказаться от радостей жизни лишь потому, что его невеста оказалась дурой! Но… только не с ней!»
«А какая тебе разница? – безжалостно вопросила Айлин сама себя. – Леди Гвенивер ему гораздо больше подходит по возрасту, она красива, прекрасно воспитана, умеет вести дом и, наверное, может еще родить ребенка, а то и не одного… Она честно выдержала положенный срок траура, даже с лихвой, а уж репутация у нее – не чета тебе! Так почему Кармель не должен снова увлечься ею, если…»
– Потому что я не хочу! – прошептала она, чувствуя, как все внутри сжимается болезненной судорогой. – Не хочу отдавать его другой! Пока я знала, что он любит меня, что думает обо мне, надеется на что-то… Мне было легче жить! Легче терпеть нелюбимого мужа, делать вид, что все хорошо… Легче думать, что это такой затянувшийся сон, который вот-вот закончится, и мы снова будем вместе! Ах, какая же я глупая и завистливая дрянь! Пусть хотя бы он… Но почему именно с ней?! Неужели в мире больше нет подходящих для него женщин?! Она же недостойна его!
Всхлипнув, Айлин прекратила горячечно шептать, поставила локти на колени и спрятала пылающее, несмотря на ночную свежесть, лицо в ладонях. Ее замутило, но дурнота почти сразу прошла, зато накатила лихорадка, словно при простуде. Может быть, она заболела? Но тогда почему тело так сладко и томно тянет, губы горят, а кожа стала вдруг такой чувствительной, что прикосновение шелка там, где между ним и телом нет белья, ощущается так остро и мучительно приятно?
«Я схожу с ума, – мрачно уверилась Айлин, сорвала ближайшую ветку и попыталась обмахнуться ею, как веером. – Думаю всякие глупости, говорю, делаю… Мне нужно вернуться в бальный зал и вести себя так, словно ничего не случилось! Не давать повода для сплетен, улыбаться, ждать мужа… Он скоро вернется, и можно будет поехать домой, сославшись на головную боль или усталость. И все снова будет хорошо! А когда через некоторое время я узнаю об их браке, ну что ж… Мне ведь даже поздравления им посылать не обязательно. Кто они мне? Магистр чужой гильдии и женщина, которую я когда-то звала матерью, но это было так давно, что уже кажется неправдой…»
Она едва не заплакала от жалости к себе, но тут же вытерла глаза, в последний миг подумав, что зря это сделала. Наверняка же краска размазалась! Ну и пусть! Будет возвращаться во дворец, найдет какую-нибудь служанку и попросит отвести себя в умывальную комнату… Но что же ей так горячо?
Закинув голову назад, Айлин полной грудью вдохнула холодный воздух – не помогло. Зато захотелось обнять себя, провести ладонями по предплечьям, погладить грудь, скрытую плотным шелком и бельем, но все равно ставшую вдруг такой чувствительной, словно между ней и ласковым ночным ветерком ничего нет. Словно Айлин снова купается в лесном озере, и вода вокруг теплая, как молоко, а огромные деревья шумят загадочно и чудесно… И она свободна – как раньше! И может плескаться, сколько угодно, подставляя тело серебряному лунному свету, который скользит по коже, словно чьи-то пальцы… Непонятно только, почему эти лунные лучи горячие, но вот пальцам и положено быть такими, правда?..
Откуда-то сверху раздался тихий мужской стон, ему ответил женский – томный, мурлыкающий, словно в комнате, которая показалась Айлин пустой, была огромная кошка… А потом еще! Снова и снова! Женщину Айлин не узнала, но вот мужские голоса… а их определенно было два или даже больше! – они ей показались подозрительно знакомыми.
Конечно, трудно что-то понять по вскрикам, разгоряченным просьбам продолжать… Но кто еще, кроме Лу, умеет смеяться таким звонким, таким завораживающим и ярким смехом? Неважно, что сейчас этот смех переходит в стоны, а потом слышится игривый женский щебет… А потом слышится довольное ворчание Аластора, словно к большой кошке присоединился медведь… И еще кто-то… Голос мужской, знакомый, но не настолько, чтобы опознать его, когда говорят таким тоном… Словно признаются в любви! То ли женщине, то ли всему миру…
Айлин обхватила себя за плечи, как и хотела, чувствуя, что должна, просто обязана уйти! Вот сейчас же! Немедленно! Как она может сидеть здесь и слушать эту мерзость…
«Разве это мерзость? – возразила она с болезненным вдохом. – Мерзость – это когда себя заставляешь. Точнее, когда тебя заставляют собственные понятия о долге и чужое желание. А у них все прекрасно… С кем бы они там ни были, им хорошо! Всем – хорошо!»
– Почему жизнь так несправедлива? – прошептала она. – Почему я такая дура?
Говорят, что замужняя женщина должна быть строга к себе и так же целомудренна, как девица… Но Кларисса точно счастлива с доном Каэтано! У нее глаза горят, когда она смотрит на мужа, губы тянутся в улыбке, а на щеках румянец! И Айлин собственную искру поставила бы на то, что в постели Клариссе с ним приятно! На нежеланного мужа так не глядят и не воркуют с ним, словно дождаться не могут, чтобы остаться наедине!
Или вот Иоланда! Ей, конечно, еще долго ждать свадьбы, но когда они с Лионелем танцуют или просто встречаются в обществе, то выглядят такими радостными! Такими близкими, как родные…
Так почему многим женщинам Всеблагая дарит это счастье, которого у Айлин нет и никогда не будет?
«Потому что надо было правильно выбирать мужчину, – сказала она себе со злым и наверняка несправедливым чувством обиды. – Потому что ты сама помнишь, как у тебя горели губы от поцелуев Кармеля, как ты ждала помолвки и свадьбы, точно зная, что с ним все будет совсем иначе, чем с лордом Бастельеро… Потому что ничего другого ты не заслужила! И потому что это совсем небольшая цена за то, что он хотя бы жив… пусть и не с тобой! Но… Это невыносимо! Надо хотя бы подальше уйти отсюда!»
Теперь уже у нее пылало не только лицо, но и все тело. По нему пробегали сладкие судороги, то быстрые, то долгие, от которых хотелось… чего-то хотелось точно, а вот чего – Айлин совершенно не понимала! То ли почувствовать чужие руки там, где их быть не должно, то ли целовать кого-то жарко и упоительно, а потом ощутить, как чужие губы скользят по ее телу все ниже… В память упорно и очень подло лезли отрывки из «Замка любви», прочитанного ею дважды просто для того, чтобы понимать все намеки и смешки Иоландиных подруг. Теперь картины, которые она раньше не понимала, наливались особым значением и обретали плоть прямо в воображении.
Словно прикованная, Айлин сидела на скамейке, сгорая со стыда, но почему-то не уходя, и вспоминала, как в ночь перед закрытием Разлома Лучано предложил ей «розу Гвендолин» – любовную ласку, о которой даже самые смелые девицы из компании Иоланды говорили с восторженным ужасом и томным придыханием… Ну почему она тогда отказалась?!
Впрочем, понятно, конечно, почему. Она бы и сейчас отказалась точно так же, хотя тогда сделала это по любви, а сейчас – из чувства долга. Но если бы… Если только представить, что тогда она бы согласилась… У нее на всю жизнь осталось бы в памяти то, что можно вспоминать, ужасаясь собственной развратности и наслаждаясь тем, что это – только ее! Или, напротив, замечательно, что этого так и не случилось? Если бы теперь она знала, как на самом деле бывает хорошо с мужчиной… Знала не рассудком, а чувствами, всем телом! Как бы она жила, понимая, что у нее этого уже никогда не будет?! Что судьба наделила ее всем, о чем мечтают другие женщины, кроме…
– Вот вы где? Наконец я вас нашел…
Вздрогнув, она выпрямилась, стиснула перед собой руки и неверяще посмотрела на Кармеля, стоящего перед ней. Как он подошел?! Через кусты точно не лез, иначе треску было бы… Или она так задумалась, что… Впрочем, какая разница?
Охвативший ее тело жар словно придал сил, как это бывает при лихорадке, когда кажешься себе не больной, а совсем напротив – бодрее обычного. Айлин откинулась на спинку скамьи, то ли ища опору для уставшей спины, то ли пытаясь безнадежно и нелепо сократить расстояние между собой и Кармелем, и с вызовом спросила:
– Вы искали меня? А как же ваша дама? Вряд ли она будет рада, что вы оставили ее одну!
Несколько мгновений Кармель молчал, глядя на нее, и Айлин успела подумать, что вот сейчас он развернется и уйдет, оскорбленный. И это будет правильно! А что больно, то… так ей и надо… Глаза опять предательски защипало, но в этот раз она не стала их тереть, понадеявшись, что слез не будет видно…
И тут Кармель вздохнул – не напоказ, но как-то очень глубоко и устало, словно едва удерживаясь от каких-то слов – и шагнул вперед. Айлин вздрогнула и попыталась еще плотнее вжаться в спинку скамьи, но магистр повернулся и… сел рядом, так что между ними оказалось расстояние примерно вытянутой руки. Так близко! И так невыносимо далеко…
– Айлин, – сказал он мягко, будто говорил с испуганным ребенком. – Позвольте узнать, с чего вы взяли, что леди Ревенгар – моя дама? Разве я когда-нибудь давал для этого повод? Я делал ей предложение, когда мне было двадцать два года. Неужели теперь мне всю жизнь оправдываться за юношескую глупость двадцатилетней давности?
Его черно-золотое одеяние слегка поблескивало в лучах фонаря, пробивающихся через кусты, а серьга, словно вобравшая весь свет, который на нее падал, казалась на фоне смуглой кожи и черных волос особенно яркой. Айлин зажмурилась, как будто ей было неприятно от сверкания драгоценного камня в серьге, а не потому, что смотреть на Кармеля, сидящего так близко, оказалось больно и тоскливо.
– Вы говорили с ней в бальном зале, – сказала она тихо, сама понимая, до чего глупо это звучит. Просто позорно глупо! – Вы были с ней так близки, она улыбалась и взяла вас под руку…
– Если бы вы остались в зале, – так же мягко и ровно сказал Кармель, – то вместе со всеми увидели бы, что это продолжалось совсем недолго. Ровно до того момента, когда я смог объяснить леди Ревенгар глубину ее заблуждений.
– Вы – что?! – ахнула Айлин.
Он отказал леди Гвенивер?! При всех?! И она, Айлин, могла это увидеть и услышать, если бы не сбежала?! Всеблагая, какая же она и правда дура! Упустить такое зрелище!
Она уже открыла рот, чтобы извиниться, и тут наверху, за окном, снова застонали, теперь уже несколько голосов разом. И опять на нее накатило чужое – темное и томительное, кружащее голову, обжигающее и тягучее…
«Я ничего не ощущаю! – подумала Айлин, изо всех сил цепляясь за эту мысль. – Это все наша связь! Я просто случайно оказалась рядом и поймала отголосок, всего лишь отголосок!»
Поспешно закрыв глаза, она беспомощно всхлипнула, чувствуя, как чужая страсть сгущается вокруг, становясь почти заметной, словно Янтарный Щит…
– Айлин?! – услышала она встревоженный голос Кармеля как будто издалека. – Что вы… Ах, вот оно что! Бедная девочка…
Ее лба что-то коснулось – легко, почти невесомо – и тут же прикосновение исчезло. «Кончики пальцев, – поняла Айлин и едва не потянулась следом, чтобы продлить мимолетную близость. – Что он делает?»
Ей показалось, что сверху упало толстое и мягкое одеяло, надежно отгородив ее от болезненного напряжения чужой страсти. Айлин глубоко вздохнула, молча удивляясь, как легко и просто стало дышать, думать, чувствовать теперь, когда разум прояснился, больше не подчиняясь бунтующему телу.
– Я подновил ваши блоки, – негромко сказал Кармель. – Простите, мне следовало подумать об этом раньше. Ваши друзья бурно отмечают праздник Всеблагой. В этом нет ничего плохого, напротив, им это просто необходимо. Но ваша связь поневоле принудила и вас разделить с ними то, что вы вряд ли хотели ощущать.
– Я вам очень благодарна, – откликнулась Айлин, открывая глаза, и не удержалась: – Кажется, это становится традицией? Праздник, темный сад… И вы снова приходите мне на помощь…
– Пожалуй, – так же ровно согласился магистр. – Но это такой пустяк, что не стоит благодарности. Усиленные блоки продержатся до завтра, а потом, я полагаю, хватит и обычных. Что до леди Гвенивер… Видите ли, чуть больше года назад я сказал прекрасной девушке, что мне нужна она и только она одна. С тех пор ничего не изменилось…
Кровь снова бросилась Айлин в щеки, и она поспешно опустила голову, сцепив пальцы и понимая, что это смущение принадлежит уже лично ей.
– Впрочем, – спокойно продолжил Кармель, – мои чувства, разумеется, ни к чему не обязывают эту отважную девушку. Вам холодно?
– Что? – растерянно переспросила Айлин, не до конца понимая смысл таких простых на первый взгляд слов.
– Вы дрожите, – терпеливо повторил магистр. – Вам холодно?
Он легко поднялся и расстегнул свое верхнее одеяние – длинный халат из плотного черного шелка, густо расшитого золотом по воротнику, манжетам и подолу. Снял его и накинул Айлин на плечи. На магистре шелковый костюм казался тонким, но Айлин почти сразу согрелась, будто ее закутали в теплое одеяло.
Она виновато посмотрела на Кармеля, оставшегося в белой рубашке и черных штанах с таким же черным широким платком вместо пояса. И почему-то вспомнила, как однажды, гуляя с лордом Бастельеро в саду, озябла. Супруг, заметив это, сразу же кликнул слугу и велел принести теплый плащ. Он и в самом деле заботился о ней с величайшим вниманием! Только вот… накинуть ей на плечи собственный камзол лорду Бастельеро не пришло в голову. Просто потому, что незачем это делать, когда рядом лакеи, готовые услужить леди.
«Я к нему несправедлива, – устало подумала Айлин, кутаясь в плотный шелк и невольно вдыхая легкий пряный аромат, которым веяло от наряда, – запах сандала, хвои, табака и чистого здорового мужского тела. – Не окажись поблизости слуг, лорд Бастельеро позаботился бы обо мне сам. Он так старается… Но почему мне кажется, что в его камзоле мне все равно было бы холодно, как будто дело вовсе не в толщине ткани?»
Чтобы отвлечься от ненужных мыслей, она покосилась наверх – на окно, за которым снова послышалось шевеление, но уже без всяких стонов и прочих неприличных звуков. И… едва не вскрикнула от изумления. В проеме, освещенном снаружи, показался человек, которого она точно не ожидала там увидеть! Дон Раэн… Стоя у окна в расстегнутой белой рубашке, небрежно накинутой на плечи, с растрепанными волосами, пряди которых рассыпались по плечам длинными черными перьями, он томно и расслабленно облокотился о подоконник, глядя сверху куда-то в темный сад.
Айлин едва не пригнулась, но тут же сообразила, что как раз их с Кармелем арлезиец не видит – спинку скамейки надежно прикрывает пышный куст шиповника, не позволяя разглядеть тех, кто на ней сидит. Видны, пожалуй, только силуэты… И это замечательно!
Дон Раэн тем временем потянулся, с явным удовольствием вдохнул прохладный, напоенный ароматом ночных цветов воздух и произнес несколько фраз на незнакомом Айлин языке, звучащем так сладко и завораживающе, что ее сердце, которому сегодня и так досталось тревог, забилось с сумасшедшей быстротой. Потом, улыбнувшись, он скрылся в глубине комнаты, откуда снова послышались голоса, но тихо, приглушенно.
– Милорд магистр, – тихо спросила Айлин. – Вам знаком этот язык?
– Разумеется, – откликнулся Кармель. – Это арлезийский. Видимо, у дона Раэна превосходное настроение, раз он читает альбу…
– Простите?
– Альба – это форма стихотворения, – улыбнулся разумник. – Вроде серенады или сонета. Исключительно арлезийская традиция приветствовать славное утро. Как же это звучит на дорвенантском… Спустилась тьма, влюбленным не до сна. Как ночь сладка, как страстью ночь полна. Прошу тебя, не уходи, луна! Не уступай рассвету – слишком рано… Это, разумеется, очень примерный перевод, – добавил он, и Айлин смущенно закусила губу.
Альба была прекрасна и совершенно не фривольна! Но все-таки в самом ее звучании было что-то жаркое и странное. А может быть, дело все-таки в невольно подслушанных ею забавах Аластора и Лучано, с которыми, оказывается, был еще дон Раэн и какие-то дамы? Или в том, что находиться в темном саду наедине с мужчиной – изрядный вызов этикету?
Айлин невольно вспомнила Вишневую ночь в прошлом году – итлийская паэрана в саду Академии тоже была очень неприличной, но… тогда она хотя бы не была замужней женщиной, и в случае чего пострадала бы только ее репутация.
«И тогда от присутствия рядом магистра Роверстана, который еще не был для меня Кармелем, не заходилось сердце, – мелькнула безжалостно откровенная мысль. – А теперь…»
– Вы знаете эту альбу целиком? – поспешно спросила она, чтобы молчание не слишком затянулось.
Магистр кивнул и легко продолжил:
Низкий бархатный голос лился так мягко, так медленно и сладко, что Айлин снова зажмурилась. И зачем она только попросила?! Первый куплет казался как-то скромнее, а сейчас каждый звук будто прокатывался по ее телу горячей волной, заставляя замирать в истоме, страшась и одновременно желая еще… К кому обращался неизвестный поэт, называя «запретной звездой»? Ох, да какая разница! Кармель как будто не чужие стихи читает, а просто говорит то, что подсказывает ему сердце… И можно ли хоть на миг поверить, что эти слова обращены к ней?! А если нельзя, то почему так хочется?!
Магистр замолчал, и Айлин смогла хлебнуть воздуха, едва поняв, что на все время, пока звучала альба, затаила дыхание. Это магия?! Волшебство Белой гильдии?! Или все гораздо проще – жажда глупого влюбленного сердца, на миг поверившего, что счастье возможно, что любовь – вот она – только руку протяни!
«А я ведь и этого не посмею, – с тоскливой злостью подумала она. – Протянуть руку и коснуться чужого мужчины… Просто коснуться! Но это уже супружеская измена. И то, что в День Боярышника многое позволено, меня не оправдает. Позволены хмельные забавы, в которых нет ничего серьезного, которые забудутся с первыми лучами солнца. Почтенные дамы и целомудренные девицы могут целоваться под венком боярышника с незнакомцами – это не грех. Но упаси их Всеблагая, чтобы после праздника остались какие-то чувства… Чтобы рассвет не стер все из души и памяти, а сохранил отпечаток случившегося в эту ночь… Я слишком дорого заплатила за правду, чтобы теперь обманывать сама себя. Ни за что я не хотела бы поцеловать Кармеля так, как это делают другие – с бессмысленной и потому невинной легкостью праздничного развлечения. Свобода этой ночи – фальшивая монета, которой не расплатишься даже за несколько минут счастья. Ведь потом придется как-то жить и помнить… Сейчас у меня хотя бы есть сознание того, что я верна мужу… Пусть без всякой радости, но верна! А запятнай я семейную честь, которую клялась беречь – и что останется?!»
Айлин встала, все еще кутаясь в темный шелк, и Кармель немедленно поднялся следом. Где-то вдалеке раздавались крики и смех, вот над садом взлетели огни чинского фейерверка – распустился роскошный сине-красно-золотой цветок, бросая огненные отблески на все вокруг.
– Мне нужно идти, – сказала Айлин, удивляясь, как тускло и равнодушно звучит голос, пока сердце болит, словно его проткнули ножом. – Простите, магистр…
– Да, моя донна, – тихо ответил Кармель…
Нет, не Кармель, а магистр Дункан Роверстан! Ну когда же, когда она приучит себя не называть его так?! Не ломиться в запертую дверь навсегда потерянной волшебной страны, словно героиня сказки, продавшая ключик, подаренный ей альвами, за бальное платье и туфельки королевы. Вот смешно, в детстве Айлин не могла понять, как можно быть такой дурочкой! Ведь волшебная страна куда лучше какого-то платья с туфельками! А оказалось, что она свой ключ не просто продала, а выкинула… И теперь так больно…
Очнувшись, Айлин поняла, что торопливо снимает одеяние восточного чародея, в которое успела замотаться плотнее, чем гусеница в шелковый кокон. Темная ткань льнула к ней, словно упрашивая не снимать, и Айлин сдернула ее почти со злостью. Протянула магистру черно-золотой ворох, тот взял, и среди шелковых складок их пальцы встретились.
Айлин словно пронзило молнией! Да лучше бы она взяла его за руку на лавочке, чем вот так – без предупреждения! Будто слетели щиты посреди дуэли, и она оказалась хуже, чем голой! Наготу можно прикрыть, а чем прикрыть кровоточащее сердце?! Замерев, она смотрела в глаза Кармеля, который тоже не отводил руку, и его черные глаза пылали ярче огней снова взлетевшего над садом фейерверка.
– Вы всегда можете прийти ко мне, – тихо сказал разумник, не сводя с нее взгляда. – Или позвать – и тогда приду я.
Сердце Айлин снова полоснуло болью, но это было почти облегчением. Всего лишь боль, а не стыд. Она не поддалась искушению, она осталась верна своим клятвам. Не только супружеским, данным перед алтарем, но и тем, что дала сама себе. Она обещала, что будет вести себя по чести, и это все-таки возможно! А что больно… Так ей ли бояться боли?
– Я знаю, – прошептала она и убрала руку.
Плотный шелк в последний раз скользнул по коже и обжег ее, словно прикосновения Кармеля когда-то. Как же их было мало – этих прикосновений! Оттого каждое и помнится, словно случилось вчера… Помыслить страшно, что с нею было бы, получи она право каждый день касаться этого мужчины, подставлять ему губы для поцелуя, трогать его волосы… Наверное, она просто сгорела бы, как сухая веточка в костре!
Отшатнувшись, Айлин сделала шаг назад, отчаянно пытаясь запомнить Кармеля таким, как увидела сегодня. Еще одна драгоценность в самую тайную, самую тщательно сберегаемую сокровищницу! Что там камни и жемчуг… Да она отдала бы все, что имеет, за право сейчас кинуться ему на шею, вцепиться в белую рубашку, как утопающая – в спасительную веревку, и не отпускать, захлебываясь рыданиями! Нельзя… И хватит мучить его, потому что черные глаза полны боли, словно в них отражается ее собственная душа!
– Простите, – почти беззвучно сказала она и, наконец-то заставив себя повернуться, кинулась между кустами, словно проход сам стелился ей под ноги.
Вылетела с поляны, на которой остался Кармель, пробежала тропу до развилки и бросилась вперед, не замечая, кто попадается навстречу. Кажется, на лестнице было полно народа, люди спешили в сад полюбоваться фейерверком, но Айлин не узнавала ничьих лиц, а яркие костюмы слились в одно пестрое пятно, и она едва различала силуэты через пелену слез. Наверх! Прочь отсюда! Скорее прочь!
Несколькими ступенями вверху случилась какая-то заминка, кто-то взвизгнул – не от страха, а так… слегка и кокетливо. Стало вдруг свободнее, Айлин взлетела еще на несколько ступеней и вдруг оказалась в крепких объятиях. Не успела она рвануться, как ей в губы влепили смачный поцелуй и, подняв в воздух, крутанули, как в итлийской паэране, а потом аккуратно поставили на землю.
– С Днем Боярышника! – заявил такой знакомый голос, что Айлин узнала бы его где и когда угодно.
Не торопясь отпускать ее плечи, Саймон, по-прежнему разодетый в яркие чинские шелка, стоял рядом с Айлин и азартно улыбался ей. Хмельной то ли от вина, то ли от разлитого в воздухе веселья, раскрасневшийся, с растрепанными светлыми волосами, прилипшими ко лбу… По-дурацки довольный и гордый своей выходкой…
– Саймон, прекрати! – рявкнула Айлин, зло глянув сначала на него, потом на проклятый венок – ну надо же было все-таки попасться! – а потом на полдюжины молодых дворян, таких же разодетых, шальных и веселых, стоящих чуть выше на лестнице и бурно аплодирующих. – Отпусти!
– Ты чего такая грустная, Ревенгар? – изумился Саймон, вглядываясь в нее и явно позабыв, что она давно уже сменила имя. – Праздник ведь! А ну-ка, поцелуй меня, мы же под боярышником! И пойдем потанцуем?..
Он потянулся к ней снова, уже легко и спокойно, не ожидая отказа, и Айлин мотнула головой. Саймон тут же отпустил ее, глянул обиженно, насупил брови и открыл было рот, но тут вокруг стало тихо, словно на лестницу опустился огромный магический щит, отсекая любые звуки. И не успела Айлин перевести дух и объяснить дуралею Саймону, что ловить под боярышником нужно других девиц – тех, что точно желают поцелуя! – как сверху раздался негромкий ледяной голос:
– Лорд Эддерли-младший, извольте отойти от моей жены.
Айлин успела увидеть, как все взгляды поднимаются туда, к началу лестницы и невысокой сухощавой фигуре, темноволосой и одетой в черное, мрачной среди ярких праздничных нарядов, словно во дворец явился Провожатый и вот-вот заберет чью-то душу… И тут Айлин словно молнией озарило – она вспомнила, где видела этот наряд! На Провожатом же и видела! Именно так был одет лорд Стефан, явившись за мэтром Денвером! Как она забыла…
Ей стало так холодно, будто сейчас, в первый день лета, пошел снег. Или рядом оказался призрак… Или… ей просто страшно… Так страшно, что сердце замирает! Хотя ничего ведь ужасного не случилось! Подумаешь, поцелуй! Это же День Боярышника, а они с Саймоном так и стоят под венком! Сегодня – можно!
Саймон думал точно так же, потому что улыбнулся бывшему наставнику ясной хмельной улыбкой во всю круглую физиономию. Отступил на шаг от Айлин, поклонился – тоже не сдержанно, а по-шутовски развязно – и заметил:
– Сегодня праздник, милорд! При всем уважении к вам, я в своем праве. Хотя настаивать, конечно, не буду. Если миледи Айлин не угодны мои поцелуи, идите сюда и сами порадуйте Всеблагую. Уверен, она не обидится, что вы уже женаты!
Айлин едва не рассмеялась – это и вправду было забавно сказано. Заметила на лицах молодых людей из компании Саймона робко расцветающие улыбки, полные готовности рассмеяться и веселиться дальше, ничего ведь не случилось… Какой-то очень уж напряженной, старательной готовности, словно они тоже боялись… Тоже?!
«Я боюсь, – осознала она уже всерьез. – Я боюсь собственного мужа. Но так ведь нельзя!»
Она глубоко вздохнула и сказала вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
– Милорд супруг, я вас искала! Прошу прощения, что задержалась в саду. Здесь так шумно, может быть, поедем домой?
Лорд Бастельеро глянул на нее – и Айлин снова пробрало холодом от его взгляда. Глаза у него были яркие-яркие, синие-синие. С ледяным фиолетовым отливом. И Айлин едва не закричала от ужаса, вспомнив, где и когда уже видела этот чудесный и жуткий отлив. Академический сад, несколько мгновений до дуэли с Кармелем… Не случившейся тогда дуэли!
– Не нужно беспокоиться, дорогая, – сказал ей лорд Бастельеро таким ласковым тоном, что от этого стало еще страшнее. – Я вполне в состоянии защитить вашу честь.
В полном молчании сделал несколько шагов по лестнице – и Айлин даже удивилась, что под этими легкими стремительными шагами по мрамору не ползет иней! – оказался рядом с Саймоном и влепил ему оглушительную пощечину.
Рядом кто-то ахнул. А может, это была она сама? Айлин моргнула, не веря глазам, не желая верить! Пощечина?! Дворянину?! Прилюдно?!
Саймон медленно, словно тоже не верил в происходящее, поднял руку и потрогал щеку кончиками пальцев. Прямо середину алого пятна, мгновенно вспыхнувшего на тонкой смуглой коже. Опустил руку, зачем-то посмотрел на пальцы, словно они могли в чем-то испачкаться, перевел бесконечно удивленный взгляд на мужа Айлин и невыносимо обыденным голосом сказал:
– Дуэль, милорд Бастельеро. Здесь и сейчас. Выбирайте оружие.
– Магия, – бросил тот равнодушно. – До полного поражения. Здесь рядом удобная площадка – только спуститься.
Саймон кивнул и огляделся вокруг, словно искал кого-то.
«Дарру! – поняла Айлин. – Он ищет Дарру, кого же еще Саймон может взять секундантом? То есть кого угодно – ему никто не откажет… Но Дарры как раз и нет рядом! Почему его нет?! Он умный, он безупречно знает этикет, он бы что-нибудь придумал и прекратил это безумие! Как будто можно прекратить дуэль по такому поводу… Ну, отложил бы как-то, а потом… Где Аластор?! По королевскому слову дуэль точно можно прекратить!»
– Милорд супруг! – вскрикнула она. – Прошу вас! Не надо! Кто-нибудь, позовите его вели…
Договорить она не успела. Лорд Бастельеро глянул на нее быстро и холодно – словно рапирой уколол, и Айлин смолкла посреди так и не сказанного слова. Больше того, ее тело налилось вязкой слабостью, она чуть покачнулась, но не упала, только замерла, как будто попала в кошмар. Из тех, где не можешь ни пошевелиться, ни крикнуть… А вот рассудок, запертый в беспомощном теле, не пострадал, и мысли неслись отчаянно быстро.
«Частичный паралич, – опознала она прекрасно знакомое заклинание. – Виртуозно исполненный частичный паралич! Пожалуй, со стороны даже незаметно… Если только ты не очень хороший маг… Я просто стою и молчу – ничего подозрительного и странного, правда? Хорошей жене так и положено, пока муж защищает ее честь… Он же не убьет Саймона?! Претемнейшая, он же его не убьет?! Это же был просто поцелуй! Под боярышником! При всех! Не измена, всего лишь давний обычай… Сегодня же можно! Да сделайте что-нибудь!»
– Дорогая, прошу прощения, что должен вас оставить, – все так же мягко и ласково сказал лорд Бастельеро. Посмотрел на нее с явным сочувствием и добавил виновато: – Мне правда жаль. Это ненадолго, а потом мы поедем домой.
И, отвернувшись от Айлин, окликнул кого-то за ее спиной:
– Эдвин, окажите честь быть моим секундантом!
– Вы уверены? – послышался очень недовольный голос лорда Кастельмаро. – Ради Пресветлого, Грегор, это же ваш ученик! Что он такого сделал? Всего-то поцелуй в День Боярышника! Пощечины это уж точно не заслуживает. Я готов быть посредником примирения. Извинитесь, и я все улажу…
– Мне поискать другого секунданта? – тем же ледяным голосом спросил лорд Бастельеро.
Айлин затаила дыхание. Глупая надежда, но если лорд Кастельмаро откажется… если откажутся все-все-все! Да нет, какой-нибудь болван непременно согласится! А если даже нет – извинения лорд Бастельеро не принесет, это значит, что на дуэли будет настаивать сам Саймон! Иначе его просто станут презирать… Ох, да что же это!
– Не нужно, – сквозь зубы процедил лорд Кастельмаро. – Лорд Эддерли, кто ваш секундант?
– Лионель! – просияв, окликнул Саймон. – Милорд Саграсс, вы не окажете мне честь?!
Сердце Айлин екнуло, хотя она прекрасно знала, что уж секундантам ничто не угрожает. А два боевика – отличный выбор, потому что первый долг секундантов – держать щиты вокруг дуэлянтов, чтобы никто, кроме них, не пострадал.
– Сочту за честь, Саймон, – поклонился жених Иоланды, и все расступились, пропуская его.
Айлин чуть не застонала – если бы она только могла! Это выглядело так страшно… и одновременно нелепо! Двое против двоих – и такие разные. Лорд Кастельмаро для маскарада оделся во что-то странное, но изысканно красивое. По его чисто черному костюму вился дракон, собранный из крупной золотой чешуи. Голова дракона, тоже золотая и с рубиновыми глазами, располагалась над плечом боевика на манер эполета. Черно-золотое и черно-серебряное – они с лордом Бастельеро словно нарочно костюмы подбирали!
А напротив – чинский лис, растрепанный и смешной, с пятью хвостами, торчащими из-под яркого многослойного халата… Айлин так и не узнала, почему хвостов именно пять, и что это значит. Может, и не узнает… Нет! Нельзя даже думать об этом! Нельзя же! И рядом с лисом, непривычно серьезным – она ни разу в жизни не видела Саймона таким серьезным и не хочет видеть! – рядом с ним плечистый подтянутый кот в мундире… Лис и кот против мрачной черно-серебряной тьмы – ну не смешно ли?!
Она снова попыталась сбросить паралич. Если бы не браслеты! Хотя… и без браслетов не получилось бы… Претемнейшая, пусть этой крохотной толики силы, потраченной лордом Бастельеро на ее беспомощность, ему не хватит, чтобы убить Саймона! А лучше – пусть все-таки позовут короля! Да хоть сам Баргот пусть явится, если сможет прекратить это!
Она вспомнила, что Аластор во дворце, но… наверняка приказал себя не беспокоить. А может, он и вовсе не у себя… Вроде бы его спальня выходит на другую часть сада… Пока его найдут, пока решатся потревожить…
Все, кто раньше толпился вокруг, стекли вниз, к подножию лестницы, и Айлин, оставшаяся ровно посередине, как раз под проклятым венком, омерзительно ясно видела и площадку для дуэли, и обоих дуэлянтов, замерших на ее краях, и секундантов, которые, коротко переговорив, начали ставить щиты. Отличные щиты, совершенно прозрачные и при этом видимые. Она откуда-то знала, что это делается нарочно, на случай, если щит не выдержит – чтобы зрители успели убраться подальше или хотя бы пригнуться. Убраться подальше от заклятия Бастельеро или Эддерли? Было бы смешно, да плакать хочется!
А она стоит здесь беспомощной статуей, словно замерла от страха…
«Никогда его за это не прощу! – яростно подумала Айлин. – Никогда и ни за что! Как бы ни кончилась эта проклятая дуэль! Это… хуже изнасилования! Там хоть сопротивляться можно! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!»
– Милорды и миледи! – раздался внизу магически усиленный голос лорда Кастельмаро. – Требую полной тишины. Тот, кто вмешается в дуэль словом или делом, да будет осужден судом чести и объявлен вне закона! Тот, кто знает причину, по которой дуэль не может состояться, пусть скажет сейчас.
Несколько мгновений в саду было совершенно тихо. Даже птицы, кажется, смолкли.
– Ни слова против, – вздохнул Кастельмаро, явно сожалея об этом. – Милорды, в последний раз предлагаю вам примириться.
Вместо слов примирения оба дуэлянта расстегнули верхнюю одежду и сбросили ее, чтобы не мешала. Черный плащ с камзолом и многоцветный чинский халат упали на площадку одновременно. Айлин с трудом вдохнула холодный воздух, который словно колол ее изнутри. Никто не смотрел на нее, ни зрители, ни секунданты, ни двое, замершие по краям площадки. Тренированный взгляд боевички подсказывал, что между ними всего пятнадцать шагов. Пятнадцать шагов между смертью и… другой смертью.
«Претемнейшая! – взмолилась Айлин. – Матушка! Прошу тебя! Знаю, что Грегор Бастельеро – твой Избранный! Но это же не значит, что ему все позволено?!»
На миг ей показалось, что откуда-то повеяло сладковато-пряным запахом вереска. То ли обещание, то ли утешение… Но больше не случилось ничего, только щиты вспыхнули на миг, окончательно закрывая площадку, и погасли, едва заметно мерцая. Айлин сверху показалось, что лорд Бастельеро что-то сказал, и Саймон ему ответил, но теперь уже из-за щитов их не слышал никто, даже замершие по бокам от площадки секунданты. Вот они подняли правые руки, и Айлин услышала слаженное:
– Три, два, один… Бой!