Глава 32. Последнее перо
К завтраку – накрытому по случаю неурочного возвращения гораздо позже обычного – Айлин не спустилась. Ее личная горничная доложила, что миледи с трудом уснула и просила ее не будить. Грегор вспомнил, что ночью отправил к жене компаньонку с успокоительным, и мысленно согласился, что несколько часов сна после такого потрясения во дворце слишком мало. Он и сам, проспав часа четыре, чувствовал себя усталым и разбитым, однако валяться в постели днем было совершенно против его правил и привычек. Что ж, день после бала всегда потерян, за это Грегор и не любил пышные придворные празднования. Лучше сходить в ночную атаку или на беспокойное кладбище, чем провести время на балу! Устаешь так же, но хотя бы пользу это приносит несравнимо большую.
Лорд Аларик с самого утра чем-то занимался в библиотеке, но к его обществу Грегор и вовсе не стремился, поэтому перекусил в одиночестве, заставив себя выпить чашку шамьета и съесть несколько печений. Не успел он встать из-за стола, как дворецкий объявил, что прибыл королевский курьер. Нахмурившись, Грегор перешел в гостиную – не принимать же посланца в столовой! На душе скребли упыри – легонько так, не в полную силу, а всего лишь сильнее портя и без того дурное настроение.
Во всяком случае, король был так любезен, что позволил ему отвезти Айлин домой, избавив от жадных любопытных взглядов и пересудов. И даже дал время выспаться – очень учтиво с его стороны. Теперь можно принять любую немилость… Любопытно, что это будет? Опала? Постановление об аресте? Ни на что серьезнее дуэль с Эддерли решительно не тянула, да и опалу-то Грегор по справедливости мог получить лишь за то, что испортил праздник в присутствии высочайших гостей.
Курьером, однако, оказался не бравый гвардеец или человек из службы канцлера, а молодой нарядный паж, которому такие важные послания вручать было просто не по чину. Робея под взглядом Грегора, он сообщил, что его величество посылает леди Бастельеро корзину роз, просит прощения за испорченный вечер и осведомляется о здоровье и настроении леди.
У Грегора от такой галантности свело скулы, словно он попробовал что-то невыносимо горькое. Розы, значит? Он коротко глянул на корзину, полную пышных белых соцветий в обрамлении самой обычной листвы. На языке цветов белые розы – благородство помыслов и что-то там еще. Что-то совершенно невинное, и даже придворные пустословы не увидят в таком знаке внимания ничего, кроме понятного беспокойства…
– Благодарю его величество от лица своей супруги, – поклонился он пажу, который сейчас представлял королевскую персону. – Прошу передать, что леди Айлин совершенно здорова и благополучна. К сожалению, она не может принять вас лично – очень устала после вчерашнего бала и до сих пор отдыхает. Она получит подарок его величества, как только проснется, и, уверен, напишет ему письмо с должной благодарностью.
Почтительно поклонившись в ответ, паж исчез, а Грегор усмехнулся собственным невеселым мыслям. Значит, он даже опалу не заслужил? А ведь король вчера был очень зол… Наверное, остыл, расспросил свидетелей и пришел к выводу, что наказывать не за что. Во всяком случае, ни одного пункта Дуэльного Кодекса этот поединок не нарушил, а если окружающие ждали, что Саймон Эддерли легко отделается, что ж… это их ожидания.
Остаток времени до обеда он провел даже приятно. Заглянул к Аларику Раэну, выслушал доклад кормилицы, что ребенок здоров и весел, а еще у него напухла нижняя десна, что предвещает скорое появление первого зуба.
Аларик Раэн, оказавшись у отца на руках, заулыбался пока еще беззубым ртом, и Грегора как всегда залило радостное удивленное умиление, что вот это – его сын. Пока еще совсем крохотный, но уже настоящий, живой… И он обязательно вырастет самым прекрасным, самым достойным и замечательным человеком, потому что разве может быть иначе?! Крепкий здоровый малыш, которого подарила ему Айлин – вот он тянется ручонкой к лицу Грегора, смотрит ярко-синими глазками, такими круглыми и яркими, что-то лепечет на своем таинственном младенческом языке… О, как бы Грегор хотел знать этот язык, чтобы уже сейчас понимать своего сына! Чтобы сказать ему, что постарается быть самым лучшим на свете отцом, таким, какого достоин его наследник!
Вернув ребенка кормилице, он вышел в сад и посмотрел на тренировочную площадку Айлин без обычного раздражения. Стоило признать, метода и вправду интересная. Видимо, фраганец делал упор не на формальные фехтовальные шаги, как итлийские мастера, а на свободное перемещение и развитие ловкости ученицы. Да, обязательно нужно выписать для Академии пару фраганских фехтмейстеров, не считаясь с расходами. Если понадобится, он заплатит преподавателям из собственного кармана, но к тому времени, как подрастет его сын, в Дорвенанте должна быть собственная академическая школа фехтования, не зависящая от южных забияк, считающих себя непревзойденными мастерами! Семья Бастельеро всегда сможет позволить себе лучших учителей, но ведь должен быть выбор!
«А магии, если Благие окажутся милостивы, я буду учить его сам, – подумал Грегор уже в который раз. – Даже если искра окажется не фиолетовой, ну что ж, ведь есть и основные арканы, есть общая теория магии и стратегия поединков… Да мало ли того, чему отец должен научить сына?!»
Глянув на небо, он определил, что обеденный час совсем близко, и поспешил в особняк. В столовой уже накрывали, по пути Грегор увидел компаньонку жены и спросил, встала ли Айлин. Едва уловимо помрачнев, сударыня Эванс присела в реверансе и сообщила, что леди уже проснулась, но обедать не желает.
И эта короткая фраза мгновенно стерла все удовольствие, которое Грегор уже начал получать от свободного дня, от близкой и такой желанной встречи с Айлин, даже от вида сына и мыслей о его будущем! Против воли он почувствовал досаду, смешанную с тоскливым недоумением. Он так ценил каждую минуту, проведенную рядом с женой! А ведь с самого дня свадьбы этих минут случилось не так уж много. Пообедать вместе и вовсе получалось очень редко, а они к тому же так нехорошо расстались ночью…
– Передайте миледи, что король спрашивал о ее здоровье и прислал цветы, – бросил Грегор, безуспешно борясь с раздражением, и прошел в столовую.
Лорд Аларик к обеду тоже не вышел. Сидя за столом в полном одиночестве, Грегор снова сказал себе, что это к лучшему. Если отцу угодно пренебрегать домашним этикетом, дело его! Зато, возможно, к ужину настроение у Айлин изменится, и они все-таки проведут время вместе?
Уговоры не слишком помогли. Попробовав горячее, Грегор почувствовал, что аппетит совершенно пропал, и нехотя ковырнул рубленую котлетку из перепелки в белом соусе.
И почувствовал, как его ноги под столом что-то коснулось.
Медленно опустив взгляд, Грегор едва не рассмеялся: Демуазель, которую Айлин на второй же день стала звать попросту Деми, неслышно подкралась и теперь, встав на задние лапки, изо всех сил пыталась дотянуться передними до его колена. Разумеется, напрасно – с ее-то крошечным ростом! Поняв безуспешность своих попыток, маленькая пушистая леди попросту обняла его лодыжку лапками и уставилась Грегору в лицо столь жалобно и преданно, что плохое настроение вдруг бесследно исчезло.
– И чего же вы хотите, юная дама? – усмехнулся Грегор, и Деми изо всех сил завиляла хвостиком, прямо-таки излучая безграничное обожание и счастье от близости к нему. – Неужели вас не покормили?
Собачка звонко умоляюще тявкнула, и Грегор, снова не сдержав усмешки, протянул ей вилку с котлеткой, подумав, что обед, пожалуй, выглядит все-таки аппетитно. Деми явно разделяла его мысли – тихонько взвизгнув от восторга, она деликатно прикусила край котлетки, стянула ее с вилки и тут же уронила на пол. Улеглась рядом и принялась за еду так изящно и аккуратно, словно прошла полный курс застольного этикета.
Любопытно, неужели приставленная к ней горничная в самом деле забыла о своих обязанностях? Или фраганская хитрюга попросту воспользовалась моментом, чтобы выпросить лакомство? Впрочем, пусть ее – Деми так благодарна за любую мелочь!
Требовать вторую котлетку Грегор не стал, вернувшийся аппетит подсказал, что остальные блюда ничуть не хуже. Он приступил к десерту, когда в столовую проскользнул дворецкий и осведомился, угодно ли милорду получить почту?
– Почту? – удивился Грегор. – Ее же подали к завтраку. Пришло что-нибудь еще? Ну что ж, несите!
Исчезнув из столовой, дворецкий незамедлительно вернулся с подносом, который, поклонившись, поставил перед Грегором. Вместо обычной скудной пачки конвертов на подносе стояла деревянная шкатулка самого простого вида, запертая на небольшой навесной замочек. Ключ лежал здесь же, на плоской крышке шкатулки. Письма – хоть самой короткой записки! – к шкатулке не прилагалось.
– Для милорда Бастельеро! – провозгласил дворецкий и сдержанно пояснил: – Четверть часа назад это доставил посыльный из Академии, милорд.
Глядя на шкатулку, Грегор изумился, потом нахмурился. Посыльный из Академии, куда он сегодня решил не ехать? Любопытно, какое происшествие не может быть отложено до завтра и требует прямого участия Великого Магистра? И что бы там ни было, к чему запирать послание в шкатулку?
Аккуратно проверив содержимое подноса на случай, если в шкатулке или на ключе окажется проклятие – хотя если кто-то в Академии попытается проклясть лучшего мастера проклятий в этом поколении, этот кто-то заслуживает позорного изгнания! Хотя бы за глупость и неумение правильно оценивать противника! – Грегор осторожно взял ключ и медленно повернул его в замочке.
Крышка поднялась.
Проклятия не было. Не было даже порчи.
В шкатулке, плотно уложенные в ряд, лежали шпильки для волос.
Ровно восемь длинных шпилек из черненого серебра, выполненных в виде вороньих перьев.
А поверх них лежала еще одна, девятая – погнутая, потемневшая больше прочих, искореженная и словно оплавленная…
Грегор будто прирос к месту, не в силах отвести взгляд от шкатулки, с мучительной ясностью вспоминая, как жалобно и безнадежно звякнуло о камни площадки именно это перо, выпавшее из взъерошенных светлых волос.
Внутри болезненно потянуло, и он посмотрел на остальные перья. Да, все восемь. И как же они, оказывается, ему знакомы! Разве он когда-нибудь приглядывался к ним? Но почему-то узнает, словно вместо серебряных безделушек перед ним лица… Несколько лет назад, во время практики на кладбище, особенно сильное умертвие, увернувшись от заклятия, выбило из руки Драммонда ритуальный нож – и упало с серебряной шпилькой, пронзившей глаз, вот этой шпилькой, самой левой, с острием, заточенным до тонкости хорошего стилета…
Кажется, поблизости что-то происходило, кажется, совсем рядом прозвучали чьи-то шаги, но Грегор едва их заметил.
А вот самая правая шпилька с заметно погнутой головкой. Это Лохланн подрался с кем-то из боевиков, шпилька выскочила из пострадавшей прически, и оба противника от души по ней потоптались… Случайно проходивший мимо Грегор, помнится, назначил обоим дежурство на конюшне…
А на этой, средней, пятнышко от какого-то алхимического раствора – Сэвендиш тот еще неряха, помешивать шпилькой препараты на лабораторных работах вполне в его духе.
Вот шпилька с отломанным кончиком – Гринхилл клялся, что она попалась на зуб стригою. Врал, конечно, не такой он болван, чтобы тыкать в стригоя шпилькой, пусть и серебряной, но девицы ахали…
И, разумеется, вот эта, самая сверкающая и ухоженная, идеально ровная, словно сейчас из рук мастера, не может принадлежать никому, кроме Аранвена. А ведь наверняка Аранвен-младший это и устроил. Это же он поднял вчера шпильку Саймона – больше некому. Только он понимал, что означает это искореженное серебряное перышко. Только он мог сегодня же с утра отправиться в Академию, собрать Воронов и…
В груди защемило, рот наполнила едкая горечь, Грегор попытался отвести взгляд – и не смог, шпильки словно притягивали его к себе.
«Я потерял их, – подумал Грегор. – Не сейчас и даже не вчера. Дуэль с Саймоном только поставила точку, но потерял я их раньше. Когда же?! Когда мои Вороны перестали быть моими?! Когда я позволил Аранвену преподавать им? Когда принял должность Архимага и отказался от всех дел, что посчитал слишком обременительными? Когда?! И не сам ли я виноват в случившемся? Нет, не в дуэли – нельзя было спускать такую дерзость, да и мальчишка давно нуждался в трепке! Слишком уж он гордился своей силой, совсем как Дилан… и к чему эта гордость привела Дилана?! Не в дуэли, в чем-то ином! Я что-то упустил, что-то бесконечно важное, что дало Саймону повод думать, будто он может дерзить мне в лицо. Видит Претемная, мне никогда не приходила в голову даже мысль сказать наставнику дерзость! Не из страха, но из любви и почтения! Но ведь Вороны любили и почитали меня, в этом я не могу ошибиться, так куда же исчезла их преданность?!»
Его замутило. В совершенном отчаянии Грегор попытался подумать о чем-нибудь другом. О чем угодно!
«И Кольма я тоже упустил, – больно кольнула новая мысль. – Я столько раз обещал себе съездить с ним на охоту – но так ни разу и не выбрался. Не мог смотреть на того, кем он стал, вспоминая того, кем он был! Я стал приезжать к нему все реже, когда ему нужна была моя помощь. Хорош друг! А не прячься я в своем уютном замкнутом мирке, сумей встряхнуть его – и, может быть, он перестал бы пить? Может, не погиб так рано и страшно?! А ведь Кольм просил меня приезжать почаще… просил, чтобы я проводил время с его сыновьями, хотел, чтобы они брали с меня пример… Говорил, что для них я герой! А я… Глупо притворяться перед самим собой – я не хотел их видеть! И разговаривать не хотел, ведь это были его сыновья, его и Беатрис, а не мои… О, если бы можно было повернуть время вспять!»
Открытая шкатулка зияла перед ним, словно свежая могила, куда еще не опустили гроб. Восемь шпилек и девятая, которая как будто их перечеркнула. Все верно – то, как он поступил с Саймоном, и вправду перечеркнуло все, что испытывали к нему другие Вороны!
Грегору вдруг отчаянно ярко, просто до боли, вспомнились слова Эддерли-старшего, которые он сказал, когда Вороны начали носить перья-шпильки в честь наставника, в его, Грегора, честь! «Дети обожают учителей больше, чем родителей, потому что мы, как умелые садовники, растим не только их разум, но и душу. Но будьте осторожны: они возведут вас на пьедестал, и вы останетесь там, пока не разочаруете их чем-то. Стоит вам это сделать, и возмущение их будет столь же сильным, как до этого любовь. Ученики охотно прощают наставников, которые им безразличны, но от своих кумиров требуют безупречности…»
«А я их разочаровал, – подумал он с холодной беспощадностью. – Я и бывшего наставника разочаровал настолько, что он не доверил мне сына. Аранвен и вовсе никогда не был мне предан – в этом я абсолютно уверен. Однако младших Воронов я еще мог сохранить!»
Шкатулка стояла перед ним, открытая и полная разрушенных надежд, убитой преданности и преданной любви… Грегор глубоко вздохнул – полной грудью, до боли! – и посмотрел на нее, как смотрел на любой вызов в своей жизни, было ли это сложное проклятие, безнадежная военная операция или поединок…
Да, поединок – ближе всего! «Нельзя вернуть ни Малкольма, ни его мальчишек. Но Воронов я верну! – подумал он с яростной надеждой. – Я верну их, они вспомнят, что любили меня, и полюбят снова! Еще не знаю, как, но так и будет! Конечно, это отнимет много времени и сил… Но я не проиграл ни одного сражения в этой жизни, так неужели проиграю самое важное?! Нет. Конечно, нет! Мне только нужны силы, но Айлин… Айлин! Она никогда не отвернется от меня, она подарит мне веру, если не хватит своей, она…»
Снова, уже совсем близко, прозвучали шаги – твердые и четкие, какие бывают только у боевиков – и в шкатулку упало перо.
Серебряная шпилька-перо.
Десятая.
– Ай… лин… – выдохнул Грегор онемевшими губами и поднял голову, неловко повернувшись всем телом.
Она стояла рядом. Бледная и безмолвная, в обычном домашнем платье и с убранными в косу волосами, с магическими браслетами на запястьях – один из них выбился из-под манжеты и поблескивал в солнечных лучах, льющихся через окно. Айлин смотрела не на Грегора, а на шкатулку, в которую бросила свою шпильку, и по ее лицу нельзя было прочитать ничего, кроме отрешенной усталости, как у человека, который долго бежал, напрягая все силы, а потом рухнул на землю и уставился в небо, не видя там ничего…
– Айлин… – безнадежно повторил Грегор, и каждый звук в ее имени воткнулся ему в сердце, словно одна из этих шпилек.
Все так же не сказав ни слова, его жена повернулась и ушла наверх.
Какое-то время – Грегор ни за что не смог бы сказать, несколько минут или часы – он сидел в столовой, глядя на проклятую шкатулку и не находя в себе сил ее хотя бы закрыть. Слуги бесшумно убрали со стола, потревожить Грегора никто не осмелился. Только Деми улеглась ему на ногу и уснула, свернувшись пушистым клубочком… Вставая, Грегор осторожно переступил через нее. Не хватало еще повредить единственному существу, которое полюбило его просто так, без всяких условий и ограничений… Кажется, теперь он понимал, что Айлин нашла в своем умертвии.
Айлин… Думать о ней было больно. Не так, как обычно бывает при воспоминании о чем-то неприятном, а по-настоящему больно – всем телом! Дыханием, мышцами, костями… Он бы подумал, что это проклятие, но проклятием боль не была. Разве что он сам его на себя наложил.
Словно во сне Грегор вышел из столовой, велел седлать лошадь. Любую из верховых. Оставаться в доме было невозможно, как будто воздух здесь мгновенно стал отравленным, и каждый вдох причинял все ту же боль. Он вышел в сад, рассеянно погладил выскочившую за ним Деми, так же отрешенно проследил, чтобы собачка не убежала дальше по дорожке. Она, конечно, подросла, но вороны все равно представляли для нее нешуточную опасность. Дождавшись, пока лошадь оседлают, поручил Деми прибежавшей горничной, даже не сделав выговор, сел на белую итлийскую кобылу и выехал за ворота особняка, совершенно не понимая, куда собирается поехать. Главное – подальше! Как можно дальше!
Мелькнула мысль поставить портал куда-нибудь в Озерный Край и вволю покидаться проклятиями там, где нет ни одного человека, но эту мысль Грегор, все так же отрешенно обдумав, отверг. Нужных координат он не помнил, да и с порталами был откровенно плох. Понадобится подготовка и чья-то помощь… Видеть людей, разговаривать с ними, что-то приказывать – он был решительно не в силах. Внутри что-то засело и жгло, жгло, а иногда ворочалось, раздирая нутро когтями, заливая его бестелесной кровью…
Он вынес бы что угодно! Только не предательство Айлин… Единственного человека, который ему был нужен! Который всегда должен был оставаться на его стороне, пусть даже весь мир встал бы против! Айлин и Аларик Раэн – остальной мир мог лететь в Барготову Бездну, но жена и сын не могли его предать или покинуть. Это было невозможным святотатством, все равно, что распахнуть врата Претемных Садов и выпустить обратно в мир их бестелесных обитателей – всех до единого. Или признать, что он ошибался, и она никогда его не любила. Ни в ту ночь, когда пришла к нему сама, ни стоя перед алтарем и давая брачные клятвы, ни потом, когда рожала его ребенка…
«А разве она когда-нибудь говорила, что любит? – задал он себе страшный в простоте и беспощадности вопрос. – Я – говорил. Но от нее не услышал ни разу… Она не любила меня. Такие, как она, не предают тех, кого любят. А раз она предала – значит, любви не было…»
День уже клонился к вечеру. Ясный солнечный день, теплый, пронизанный золотом солнечных лучей и особых летних запахов. Дорвенна, обычно хмурая и неприветливая, принарядилась для праздника, и Грегор несколько раз проехал мимо вчерашних кострищ, мимо цветочных гирлянд и фонарей, украшавших дома, мимо балконов с букетами и цветными лентами, свисающими почти до земли… Все это мешало, как мешает попавшая в глаз крошечная соринка, приметы чужого веселья не хотелось видеть… Как смеет кто-то радоваться, когда Грегору так плохо?!
Он едва опомнился, когда кобыла, привыкшая к ежедневному маршруту, попыталась свернуть к Академии. Подхватил повод, брошенный на луку седла, заставил лошадь идти быстрее. Куда? Зачем? Этого Грегор и сам не понимал. Жгучая обида пополам со злостью свила внутри него гнездо, словно сплетенное из терновых ветвей. Таких же черных и шипастых, как на предплечье Айлин. Айлин… ну как она могла?! Почему?! Разве он мало для нее делал? Разве не старался превратить ее жизнь в счастливую сказку, не исполнял каждое желание, не был самым заботливым, снисходительным и любящим мужем?! Почему она не оценила ничего, что он делал для нее, для их семьи… Чего ей не хватало, чтобы так легко отказаться от верности супругу?! Неужели это из-за Саймона Эддерли?! Но он ей не возлюбленный, это Грегор знал совершенно точно. Друг детства – да… И все-таки она должна понимать, что Грегор так поступил ради нее, ради ее чести и репутации!
Легче не становилось. Все новые и новые мысли бередили душу, как неумелый лекарь вместо помощи растравливает рану, делая ее глубже и опаснее. Грегор увидел впереди знакомые стены и содрогнулся, поняв, что едва не выехал к особняку Эддерли. Вот этого еще не хватало! Даже если бы он захотел, помочь Саймону все равно не сможет, а сталкиваться сейчас с лордом Говардом и леди Мариан…
«Все равно придется, – подумал он, поморщившись. – Конечно, леди Мариан я к жене теперь не подпущу. И за куда меньшие обиды, случалось, платили ядом, проклятием или чем-то не менее смертельным. Но с Эддерли-старшим все равно буду видеться в Академии. Вряд ли он оставит пост магистра… Впрочем, какая разница? Об этом я подумаю потом!»
Он проехал мимо кладбища – того самого, где когда-то ловил барготопоклонников и едва не поймал Айлин… Чуть не усмехнулся, подумав, как мала, в сущности, Дорвенна! Куда ни поверни – место будет полно воспоминаний!
Небо совсем потемнело, на Дорвенну опустился темный бархат летних сумерек – таких же теплых и благоуханных, как полдень, только мягче и тише. Грегор, не останавливаясь, кружил по городу, бездумно объезжая один квартал за другим, пока ему не захотелось пить. Жажда была такой острой, что показалось, еще немного – и он упадет в обморок, словно впечатлительная девица.
«Гадость какая, – устало подумал он. – Отвратительно зависеть от слабости тела даже в такой мелочи… Ну и где здесь раздобыть воды? Постучать в ближайший дом и попросить напиться? Так не пустят, пожалуй! Везде уже закрыты ворота и ставни. Придется объяснять прислуге, кто я такой и чего хочу…»
Взгляд сам собой выхватил единственный ярко освещенный дом в самом конце квартала. Там не просто горели магические фонари, ворота еще и были гостеприимно раскрыты! Грегор пригляделся, скривился… Ну, разумеется! Бордель! Впрочем, приличный. Как же его… «Страстоцвет». Пожалуй, самый приличный в Дорвенне, если верить разговорам. Что ж, почему бы и нет? Во всяком случае, там ему точно подадут хоть воды, хоть вина.
Он тронул поводья, и кобыла, тоже уставшая от бесконечного кружения по улицам Дорвенны, послушно зашагала к воротам. «Какую глупость я делаю, – с отвращением подумал Грегор, спешиваясь и бросая повод подбежавшему груму. – Зайти в бордель, чтобы напиться… Причем в самом обычном смысле! Не буду же я в самом деле брать здесь девицу… Хотя слухи по Дорвенне поползут именно такие. Ну и плевать! Претемной клянусь, я слишком долго и много думал о том, что про меня скажут!»
Он взбежал по ступенькам, толкнул дубовую дверь, украшенную чеканной серебряной накладкой, изображающей цветок. Вошел в холл – самый обычный, как в любом богатом доме. Рядом тут же появилась молоденькая девица в костюме горничной, только слишком нарядном и с вызывающе короткой юбкой – на целую ладонь выше щиколоток. Присела в реверансе и медовым голосом пропела, что милорда ждали, милорду ах, как рады, хозяйку сейчас известят, а пока не угодно ли милорду пройти в салон и выпить чего-нибудь прохладительного…
Грегор, которому все сильнее хотелось пить, молча позволил проводить себя в салон – тоже оказавшийся обычной гостиной. Темные шторы, не позволяющие заглянуть с улицы, пушистый ковер, клавесин в углу, маленькие диванчики… И целых четыре девицы, которые при его появлении вскочили с этих диванчиков, присели в реверансе и прощебетали, как рады видеть милорда. Тенью возникший рядом лакей протянул поднос, и Грегор, взяв первый попавшийся стакан, от которого тянуло оранжадом, осушил его в несколько глотков. Жажда не прошла, но приутихла, обнажая вместо себя беспокойную злую тоску, жгучую и мучительную, неразрывно сплетенную с обидой.
Он едва заметил появление хозяйки, которая попыталась предложить ему вино и девиц. Бросил что-то, и сообразительная дама отстала. Одна из девиц села за клавесин и принялась наигрывать, вторая тихонько запела… Других мужчин в салоне не было, следовательно, старались они исключительно для Грегора.
«Что я здесь делаю? – подумал Грегор, изнывая от тоскливой ярости. – Да, этот бордель больше похож на приличный особняк, и здешним девицам не откажешь в привлекательности, но что мне до этого?! Как было бы просто, будь я обычным посетителем этого… места! И до чего же позорно – метаться по городу, как неприкаянный дух, и явиться, в конце концов, в бордель, лишь бы не возвращаться домой!»
Он беспомощно огляделся, не зная, на чем остановить взгляд, и вздрогнул, увидев две толстые косы цвета начищенной меди, знакомые до тянущей боли. Кудрявые волосы так и норовили выбиться из-под лент и окружали голову девицы, вошедшей в салон, солнечным ореолом… Что за злое наваждение?! Но вот девица чуть повернула голову, и в глаза бросились золотая россыпь веснушек на вздернутом носике и щеках, пухлые губы, ямочки на щеках, веселые зеленые глаза… Нет, конечно, не Айлин, гнусная подделка, тем более отвратительная, что похожа на оригинал! В той же степени, как работа адепта-первокурсника может быть похожа на искусство мастера-проклятийника!
И все-таки она была так сходна с его женой! Как завороженный, Грегор шагнул к девчонке и встретил наивный взгляд распахнутых глаз, улыбку, расцветающую на розовых губках… На миг ему показалось, что он ошибся, и это вовсе не шлюха. Ну разве могут шлюхи смотреть так мило и лукаво, словно вот-вот рассмеются? Улыбнувшись, девица потупилась, потом подняла глаза и чуть не прыснула, глядя на Грегора. Взяла кончик пряди, выбившейся из прически, накрутила на палец…
Грегор сделал к ней еще один шаг. И еще. И последний – прямо к девице. Ему по-прежнему помнилось и где он, и что это подделка… Но девчонка была похожа на Айлин и при этом выглядела совсем иной – мягкой, как пушистый домашний котенок, и наверняка была такой же ласковой, податливой, покорной… У него даже зубы заломило, когда он понял, что сейчас получит именно то, что Айлин никогда не хотела ему дать – покорность! Полное принятие его мужской власти не только над своим телом, но и над всей собой. Пусть эта девица продается любому, кто ей платит, зато и строптивой она точно не будет!
«Что я делаю… – мелькнуло в его мыслях сладкой постыдной дрожью. – Зачем? Это все равно не она… Как же мне потом будет противно! И пусть! Если здесь достаточно всего лишь денег, чтобы меня любили, пусть и фальшивой любовью, чтобы покорялись и принимали… Пусть будет любовь за деньги! Может, она даже честнее, чем то, что у меня было с женой. Во всяком случае, здесь я не буду стучаться в закрытую дверь, предлагая все, что имею, за то, чего мне дать не хотят!»
Он взял девицу за теплую мягкую руку и повел за собой, как будто знал, куда идти. Девчонка шла послушно, и лишь когда они вышли в холл, безмолвно подсказала Грегору направление одним движением пальчиков, словно утонувших в его ладони. Они поднялись по лестнице, вошли в галерею, по обе стороны которой виднелись плотно запертые двери. Так же мило и деликатно девица подвела его к двери, которую Грегор ни за что не отличил бы от других, свободной рукой достала из кошелечка на поясе ключ… Грегор вошел первым и огляделся, следом за ним скользнула девица и тут же прикрыла за собой дверь.
– Позволите раздеваться? – прощебетала она тоненьким голоском и тут же лукаво добавила: – Милорд поможет мне распустить корсет?
Грегор, зачарованный звуками ее голоса, совершенно не похожего на голос Айлин, молча кивнул. Почему бы и нет? Некстати вспомнилось, что обращаться с корсетами и прочими предметами женского туалета он не очень-то и умеет. Когда ему случалось пользоваться услугами борделя, те девицы предпочитали раздеваться сами, а приличных дам Грегор с этой стороны не знал. Кроме жены, конечно… И Айлин всегда ждала его уже готовой, раздеться ей помогали горничные.
«Как бы не опозориться, – язвительно подумал он – Впрочем, вряд ли распустить корсет продажной девице – самая большая сложность в моей жизни…»
Девица тем временем приспустила с плеч платье, потянула шнуровку на лифе, и платье упало к ее ногам. Под ним оказалась длинная рубашка из тонкого полотна и надетый поверх нее корсет, не жесткий, как в придворных платьях, а мягкий, изумрудного бархата, соединенный на спине широкими шелковыми ленточками в тон. Действительно, ничего сложного!
Усмехнувшись про себя, Грегор подошел к девице, развязал бант, которым заканчивались ленточки на… в общем, у основания спины! И распустил тугую шнуровку, невольно вдохнув при этом аромат волос и кожи девчонки. Сладкий цветочный запах, такой же мягкий и нежный, как она вся… Томно изогнувшись, девица оглянулась на Грегора и восхищенно пролепетала:
– Благодарю, ваша светлость! Милорд такой галантный…
Рассудок Грегора будто раздвоился. Одна половина ядовито шептала, что в одной фразе продажной девки больше нежности и благодарности, чем он слышал от жены за все время брака, вторая… вторая предательски наслаждалась этой убогой подделкой и хотела еще…
– Сегодня такой чудесный вечер, правда? – продолжала щебетать девица, уже сама снимая корсет и бережно пристраивая его на спинку кресла. – Говорят, после праздника Всеблагой дни особенно ясные и теплые…
Она еще что-то говорила, но Грегор уже не слушал. Он положил ей на плечи ладони, потянул на себя, и девица послушно прильнула к нему спиной, не переставая теребить завязки рубашки. Тонкое полотно натянулось, обрисовав молодую высокую грудь, Грегор с острым, почти болезненным удовольствием накрыл правой ладонью теплый холмик, почувствовал пальцами упругий сосок и легонько сжал его. Левую руку уронил девице на талию, тоже приятно мягкую, хоть и не такую тонкую, как у Айлин…
Да, это было совсем иначе! Ни следа того нежного восторга и благоговения, которые он испытывал в постели с женой, зато не было и неизменного чувства, что он своими грязными желаниями оскверняет святыню. С этой – можно все!
Осознание будоражило, заставляло захлебываться нарастающими чувствами, темными, но сладкими… Он бы никогда не изменил жене! Но Айлин сама предала его… Она оказалась недостойна… Она вечно ему противоречила, не слушалась… Она опозорила его перед всем двором, когда ночью уехала с Аранвеном… А ведь Грегор ее простил, как прощал всегда и во всем! Он любил ее… Он любит ее и сейчас, но как же это больно! Ну почему она не может просто слушаться его?! Слушаться своего мужа, как положено любой жене… Даже эта продажная девица, так похожая на Айлин, способна быть послушной…
– Ох, милорд… – лепетала девчонка, и ее голос все сильнее становился похож на голос Айлин в воспаленном воображении Грегора. – Вы такой страстный… Такой сильный, красивый…
Грегор зарылся лицом в ее волосы, сам не зная, для чего это делает. То ли чтобы не слышать подделку, то ли наоборот – чтобы слышать ее как можно ближе и лучше! На ощупь девица все-таки отличалась от Айлин, она была мягкой везде, даже там, где у его жены имелись тренированные мышцы… Мягкой и податливой! Послушной…
Вдруг его что-то больно укололо в скулу, Грегор невольно зашипел и слегка отстранился.
– Ой, милорд, вы укололись? – встрепенулась девчонка. – Простите, это я виновата. Я такая дурочка, такая неловкая, шпильки не вынула!
Шпильки? Шпильки… У Грегора перехватило дыхание, внутри скрутило мгновенно вернувшейся болью, словно та сидела в засаде, ожидая удобного момента снова запустить в него когти. Он так старался забыть о проклятых шпильках!
В последней попытке удержать исчезающее настроение, он обнял девицу покрепче. И, наверное, сделал что-то не так, потому что она охнула, дернулась из объятий и тут же виновато заверила:
– Сейчас-сейчас! Какой же вы горячий… Я только шпильки…
Грегор прикусил губу – каждый раз проклятое слово втыкалось в него, вызывая в памяти совсем не то, что стоило вспоминать… И почему эта глупая девка просто не может замолчать?! Тогда она была бы гораздо больше похожа… О, да кого он обманывает?! Если бы Айлин могла придержать язык, она не была бы самой собой! Но как же это выворачивает наизнанку…
Девица тем временем сделала шажок к туалетному столику и запустила пальцы в свои рыжие волосы, даже в косе непослушные на вид… Ну точно как у Айлин! Вытащила из них шпильку и небрежно бросила в открытую шкатулку, стоящую на столике. Шпилька упала туда, звякнув обо что-то… У Грегора потемнело в глазах.
Он снова увидел перед собой Айлин. Айлин, которая отвергла его супружескую власть и уехала с канцлером, чтобы утешать этого… Айлин, которая пригрозила ему немыслимым – разводом! Из-за умертвия! Айлин, которая рада была видеть в их доме кого угодно, только не собственного мужа! И которая сегодня предала его! Тихий звук, с которым шпилька упала в шкатулку – точно такой же звук! – словно спустил проклятие, которое Грегор долго плел, даже не понимая этого, и вот – выпустил в мир. Только вместо магии в его душе поднялась такая волна ярости, возмущения и обиды, что оказалось совсем не странно, когда вслед за ней пришла ненависть. Ненависть к себе, наивному глупцу, и к Айлин, которая… которая…
Испуганное лицо обернувшейся девицы оказалось слишком близко. Опасно близко. Предательски… Да, все они лживые опасные предательницы, даже те, что притворяются самыми лучшими! Зеленые глаза смотрели испуганно, и это тоже правильно. Если не любит – пусть хотя бы боится! Имеет он право добиться от своей жены покорности не любовью, так страхом? О, еще как имеет!
В последний момент он успел пожалеть, что не достал некромантский нож, но понял, что тот остался дома… Впервые за много лет! Ну что ж, неважно. Ладони легли на шею рыжей зеленоглазой девицы удобно и плотно, безупречно легли… Плох тот некромант, который не умеет убивать – и не всегда следует пачкать нож гнилой кровью… Легкий тихий хруст Грегор ощутил руками раньше, чем услышал. Девчонка все еще смотрела на него, но страх в ее глазах погас, почти успев смениться удивлением. Но все-таки не успел – она обмякла в его объятиях, и Грегор, повернувшись, как в танце, опустил вялое, сразу потяжелевшее тело на постель. Сглотнул, посмотрел на нее – и снова невозможно ярко представил Айлин! Молчаливую, послушную любому его движению, любой воле! Больше никогда не способную воспротивиться, устроить ссору, угрожать лишением своей любви, как будто не понимает, что любовь нужна Грегору как воздух…
Больше всего это было похоже на выплеск. Тягучая сладкая волна прокатилась по телу Грегора, ударила в кончики пальцев на руках и ногах, скрутила тело судорогой немыслимого наслаждения. Куда сильнее, чем обычное плотское, потому что сейчас от восторга стонала его душа. Так правильно! Так безупречно и восхитительно верно! Словно тысячи нитей чудовищно сложного аркана сошлись воедино, и Грегор всхлипнул, покачнувшись, оперся рукой о тот самый столик и зажмурился, чтобы не видеть на нем шкатулку со шпилькой – слишком приятно оказалось осознать, что больше никогда…
Отдышавшись, он открыл глаза и заставил себя посмотреть на тело. Удовольствие схлынуло, как и равное ему по силе облегчение, мысли прояснились… И теперь он понимал, что произошло… Отвратительно! Да что там, чудовищно! Если бы это действительно был выплеск! Конечно, это тоже был бы непредставимый позор, но… По крайней мере, в магическом выплеске нет ничего странного. Такое порой случается со всеми магами. А для подобного… извращения… просто нет названия!
Как он мог настолько потерять власть над собой?!
«Но все-таки… – невольно подумал Грегор, и его даже затрясло от жуткой обыденности этой мысли. – По крайней мере, это не Айлин. Не моя Айлин! Да, девчонка пострадала случайно. Она ни в чем не виновата, я был зол не на нее… В конце концов, кому она интересна? Девица из борделя! Это же удача, что я был не дома! Огромная, немыслимая удача, что мой гнев выплеснулся всего лишь на шлюху! Претемнейшая, теперь мне просто нужно приложить все усилия, чтобы это никогда… никогда не повторилось!»
Испытывая странную слабость, словно потратил весь резерв, только не магических сил, а естественных, он еще раз глянул на тело и вышел из комнаты. Спустился вниз, нашел взглядом хозяйку борделя… Та сразу подошла, заискивающе глядя ему в лицо. Грегор молча отцепил с пояса кошелек и сунул ей в руки, равнодушно прикинув, что там должна быть немалая сумма. Ну, если не хватит, его имя известно, и куда прийти за остатком возмещения – тоже сообразят. Хозяйка, что-то прочитав по его лицу, не стала ни задавать вопросов, ни пытаться его задержать, и Грегор вышел во двор, щелчком пальцев подозвал грума, который дежурил у ворот.
Через несколько минут ему подвели его кобылу, и Грегор молча сел в седло. Во всем теле ощущалась приятная томная тяжесть и, одновременно, легкость, как бы странно это ни звучало. Ушло напряжение, мысли текли ясные и полные стыда, но было в этом стыде что-то блаженное, расслабленное. Он как будто плыл в приятно прохладной воде обнаженным, наслаждаясь этим, хотя знал, что должен стыдиться наготы…
«Больше никогда, – поклялся себе Грегор, на этот раз удивительно быстро добравшийся домой. – Больше никогда я не позволю себе такого… Я знаю, что это мерзко, отвратительно, постыдно! Знаю! И мое тело с разумом, которые предали меня сегодня, должны это узнать!»
Отдав поводья лошади уже своему конюху, он вошел в дом. Привычный порядок и уют ласково коснулись его измученной души, давая уверенность, что теперь все будет хорошо и правильно. Грегор кивнул дворецкому, прошел в Янтарную гостиную, почему-то зная, что найдет Айлин именно там.
Она стояла у окна, глядя в непроглядную темноту сада. Тонкая, но не болезненно-слабая, а просто стройная. Гибкая, как хорошая рапира, и такая же холодная. Он понял это, увидев ее взгляд, когда Айлин повернулась. Больше всего на свете Грегору сейчас захотелось, чтобы этого дня никогда не было в его жизни. Чтобы не рассыпалось на глазах его недолгое и хрупкое счастье. Чтобы даже в мыслях он не держал, думая об Айлин, страшного слова «предательство», и чтобы эта глупая мерзость, совершенная им в борделе, никогда не смогла встать между ними… Впрочем, последнего и так не случится.
И все-таки как же ему было стыдно! Стыд мешался с обидой за то, что она его не поняла и не поддержала в тот единственный раз, когда ему так нужна была ее любовь. Стыд толкнул его снова – уже в который раз! – пообещать себе, что все будет хорошо, все исправится и пойдет по-прежнему… Стыд заставил его подойти и опуститься перед женой на колени, винясь в том, о чем она никогда не узнает, не в измене даже, а в самой возможности этого, в том, что он приходит к ней, чистой, из такого грязного места, осквернив себя пусть и недолгими, но грязными мыслями и прикосновениями. Стыд подсказал ему потянуться к ее рукам, как он когда-то сделал, убив ради своей любви другую любовь, переродившуюся в ненависть… Он знал, что стоит ему коснуться губами ее пальцев, спрятать лицо в ее ладонях, маленьких, но не по-женски крепких, с мозолями от рапиры… И все снова станет как надо!
Айлин отшатнулась. Молча, словно онемела еще утром и до сих пор не обрела речь, сделала шаг назад. Не поворачиваясь, отступила еще на пару шагов, и Грегора на миг посетила жуткая мысль, что он вчера не полностью снял с жены паралич! Да нет же, она говорила… Еще как отвечала ему! А сегодня – замолчала. И это молчание лучше любых слов сказало ему, что уже не будет ни как раньше, ни просто – как надо. Ничего уже не будет хорошо, потому что где-то он свернул не туда, на той дороге, по которой можно идти в одну лишь сторону и которая не прощает ни ошибок, ни слабости…
И потому он встал и ушел, стараясь держаться ровно, ни в коем случае не покачнуться ни от слабости, ни от отчаянного желания развернуться и броситься к ней! Схватить за плечи, кричать, молить, целовать, плакать – что угодно, лишь бы разбить этот жуткий лед в ее взгляде. Но, разумеется, он этого не сделал.