Глава 16

Геста потерла запястье, сильно прихваченное крепкими пальцами Млады, боясь поднять взгляд на князя. Только сейчас с нее сходила застилающая разум ярость – вместе с утихающей болью в руке. Мрачный Драгомир неподвижно стоял позади и молча ждал объяснений произошедшему, и уже понятно было, что сторону Гесты он не примет. Его тень подрагивала на полу от света факелов, словно в раздражении. Да, Геста погорячилась, не удержалась от того, чтобы лишний раз указать этой девке на ее место. Кто она такая, чтобы запросто быть рядом с князем? Без роду и племени, без прошлого. А ведет себя так, будто ей все дозволено! И кто знает, что произошло бы здесь, в чертоге, между ней и Драгомиром, если бы не вошла Геста.

Наконец, найдя в себе силы, она обернулась, виновато поглядывая чуть исподлобья. За такой взгляд, помнится, отец прощал ей многие шалости и капризы. Но князь лишь скрестил руки на груди, по-прежнему не проронив ни слова. Его тяжелый взгляд ни капли не потеплел, а только сильнее подернулся пеленой отстраненности. Гнетущая тишина чертога, который стал в резком оранжевом свете еще более торжественным и высоким, будто разрывала Гесту изнутри. Терзала уши хуже громкого визга, а сердце – хуже упреков. Лучше бы Драгомир злился и кричал – так Геста видела бы, что ему не все равно.

Но нет, он молчит, и кто знает, о чем думает. Может, вовсе не о ней.

– Зачем ты остался с ней наедине? – оставив пустые уловки, Геста решила пойти в наступление.

– Потому что хотел поговорить, – бесцветно ответил Драгомир и снова замолк.

Вот так всегда – если он не в духе, придется выпытывать из него слово за словом. А понятнее ничего не станет. Это разозлило Гесту еще сильнее.

– Почему она волнует тебя больше, чем я? Скажи мне!

Князь покачал головой, будто выслушал очередной каприз несмышленого ребенка, прошел до своего кресла и, ковырнув ногтем след от клинка на спинке, опустился в него.

– Только что меня едва не убили отравленным кинжалом, а ты спрашиваешь, почему я остался с Младой наедине, – он провел ладонью по лбу и усмехнулся. – Пусть я буду мертв, но лишь бы меня не трогала другая женщина? Так выходит?

Укол совести тут же заставил Гесту пожалеть о своих словах. Правду сказать, она и прибежала сюда, только узнав, что Драгомира пытались убить – первый раз можно было поблагодарить болтливых служанок за своевременные слухи. Но, увидев рядом с ним Младу, Геста позабыла обо всем. Еще и эти проклятущие стражники не хотели ее пускать! Словно собирались что-то скрыть. Не иначе, по приказу своего начальника. Виген всегда поддерживал Драгомира и прикрыл бы по первой просьбе. Хотя временами казалось, что князь вовсе не стал бы утруждать себя тем, чтобы утаить от жены новую зазнобу. Велика ли честь.

– Нет, конечно, не так… – слабо попыталась оправдаться Геста. – Просто…

Бессилие будто сковало язык, не давая вымолвить ни слова. Драгомир еще некоторое время изучал ее, словно размышляя, стоит ли злиться, затем устало вздохнул и отвернулся. И Геста по-прежнему не понимала, в чем причина произошедшей однажды перемены. Поначалу она чувствовала, что небезразлична Драгомиру, на свадьбе он даже выглядел счастливым. Но княгиней новоиспеченную жену так и не сделал. А разговор об этом все не ладился. Сначала из-за одного нападения вельдов. Потом – из-за другого. Он то уезжал в пострадавшие деревни, то принимал старост, посадников, иногда, как сегодня – голытьбу. Но чаще всего просто отмалчивался и старательно обходил стороной разговоры о том, чтобы позволить Гесте занять то положение рядом с ним, которое она заслуживает.

А красное платье с богато украшенной вышивкой и самоцветами бармой, подготовленное для обряда, все пылилось в сундуке. Раньше Геста часто любовалась нарядом, храня надежду, что скоро доведется его надеть. В порывах отчаяния много раз пыталась сжечь, но всегда со слезами укладывала обратно. Ведь пока даже слухов не ходило о том, чтобы князь подыскивал себе вторую жену. А значит, еще не все потеряно.

– Просто объясни мне… Почему она? – прошептала Геста и сама поморщилась от того, как жалко это прозвучало.

Драгомир задумался еще крепче, по его лицу блуждали тени нерадостных мыслей. Он как будто и правда задался этим вопросом – видно, не в первый раз. Но затем хлопнул ладонью по подлокотнику и выпрямился.

– Я устал говорить с тобой об одном и том же, Геста, – наконец разомкнул он губы. – На самом деле Млада тут ни при чем. Она всего лишь была среди гридней в чертоге сегодня и уберегла меня от кинжала. Я хотел кое о чем ее расспросить. Вот и все. Хватит яриться; ты сама себя изводишь.

– Я не извожу себя, Драгомир! Я просто хочу понять, кто я для тебя! – Геста порывисто подошла нему и замерла, не решаясь сделать еще шаг.

Князь поднял на нее взгляд – там не было ничего, кроме усталости. И желания, чтобы его оставили в покое. Ведь нужно признать, у него был тяжелый день, который к тому же закончился таким кошмаром. Гесте стало вдруг невыносимо жаль любимого и совестно за свое поведение. Но она понимала еще, что со своей ненавистью к Младе ничего не может поделать. Да и не верила, что внимание Драгомира к этой девке связано лишь с ее воинскими умениями. Слишком уж все одно к одному.

– Ты считаешь, сейчас самое время это обсудить? – князь горько улыбнулся. – Прямо здесь?

– Прости, душа моя! Прости. Я понимаю…

Геста склонилась, заглядывая ему в глаза. Но только хотела коснуться его плеча, как Драгомир резко поднялся и прошел мимо. Встал неподалеку и проговорил, не оборачиваясь:

– Мне временами кажется, что ты ничего не понимаешь.

Геста, в очередной раз переступив через собственную гордость, все же приблизилась, пусть и отталкивало ее явное нежелание Драгомира находиться рядом.

Но вдруг князь взял ее ладонь, осторожно провел по ней большим пальцем, внимательно разглядывая. Словно по линиям хотел узнать судьбу Гесты и свою. Трепещущий свет факелов вычерчивал глубокими тенями на лице Драгомира каждую впадинку, каждую морщинку, которых пока что было совсем немного. Между его бровей на мгновение залегла складка, но тут же пропала. А Геста боялась пошевелиться, чтобы не нарушить очарования момента. Как необходимы были ей его прикосновения, его забота! Его любовь… Которой, впрочем, наверное, никогда и не было. Геста мягко улыбнулась, погладила другой рукой Драгомира по щеке. Он не шевельнулся и взгляда не поднял. Тогда она шагнула вплотную, привстала на цыпочки и накрыла его губы своими. Но князь не ответил на поцелуй. Геста с обидой отстранилась и выдернула ладонь из его пальцев. Драгомир будто этого и не заметил, произнес спокойно и безразлично:

– Рано или поздно я возьму вторую жену, Геста. Хоть и знаю, что тебе эта мысль неприятна.

Геста отшатнулась, словно ее ударили, и стиснула зубы, пытаясь побороть тут же подкатившие к горлу слезы. Она шарила по лицу Драгомира взглядом, силясь увидеть хоть долю сожаления о сказанном. Но тот смотрел мимо, будто только и ждал, когда она уйдет. Самым ужасным было то, что первый раз он так открыто произнес слова, которые Геста всегда боялась услышать. Хотя они были очевидными уже две зимы кряду. Она словно падала в бездну ночного кошмара, но, в отличие от сна, осознание свершившегося нынче не растворится с восходом солнца.

– Ты обещал моему отцу! – вспылила Геста. – Обещал, что я буду одной женой при тебе! Ты не можешь предать меня такому позору! Чтобы дочь конунга стала меньшицей!

Но ее слова точно разбились о каменную стену.

– Ты сама понимаешь, почему я так решил, Геста, – ледяным тоном возразил князь. – Прошло две зимы, а ты по сей день не родила мне наследника. Да хотя бы дочь. Думаю, твой отец поймет меня. Раз с детьми у нас не сложилось.

Как же умел он заговаривать зубы! Верно, простые бабы и мужики из чахлых деревень легко велись на его гладкие и складные речи. Но истинная причина тут была иной. Дело-то вовсе не в том, что Геста пока не подарила ему наследника. Во всем виновата эта девка, что задурманила ему голову. Не зря он сказал о второй жене именно теперь. Однако Ингвальд наверняка поверит во все, что бы Драгомир ему ни наговорил.

– Это у тебя что-то не сложилось! – продолжала гневиться Геста. – А я прожила здесь две зимы, Драгомир. И каждый день был прожит для тебя! Я достойна…

– А я каждый день корю себя за то, что принял телесное влечение к тебе за любовь! – рубанул рукой князь, выходя наконец из себя. – И пообещал Ингвальду то, что не в силах исполнить! Каждый. Проклятый. День! – Резкие слова сыпались, как оплеухи. – Я князь и не могу оставаться бездетным вечно!

– Это не мешает тебе делить со мной ложе! – зло сощурившись, прошипела Геста. – Да провались ты в Хегглову утробу со своим Кириятом, Хальвданом, дружиной и вельдами!

Она развернулась и покинула чертог, уже не сдерживая горячих слез. Гордо вскинув подбородок и стараясь не всхлипывать, прошла мимо гридней, которые и голов-то в ее сторону не повернули. Они с Драгомиром так кричали, что те наверняка слышали все или почти все. Только, знать, большего стыда, чем Геста пережила много раньше, от этого уже не случится.

Она поднялась по лестнице и, войдя в свои покои, громко хлопнула дверью. Силы тут же покинули ее. Тора, не говоря ни слова, с недоумением во взгляде проследила, как Геста на негнущихся ногах дотащилась до постели и, повалившись на нее, уткнулась лицом в подушки.

Сейчас ей хотелось перестать дышать, чтобы не чувствовать раздирающей душу на части боли, которую доселе утихомиривала только надежда. Надежда на то, что не сегодня, так завтра все образуется, Драгомир вспомнит, зачем Геста приехала сюда, почему терпела обиды все это время. И оценит. Но в один миг все обрушилось, и казалось теперь, что вокруг сейчас осыпятся зыбким песком и стены светлицы. Весь замок. Весь Кирият. Погребет под руинами жителей этого проклятого города, который князь любил вместо жены и гораздо больше, чем мог бы полюбить ее. Геста лежала так долго, страстно мечтая, чтобы жизнь просто покинула ее. А затем остыла будто бы сжатая тисками голова, отчаяние отступило, неожиданно уступив место хладнокровию.

Тора по-прежнему сидела поблизости, едва дыша, не решаясь потревожить воспитанницу. Потому что знала, что в недобрый миг на нее придется первый удар ее негодования. Геста медленно вдохнула и выдохнула. Таясь, утерла с щек слезы.

– Не смотри так на меня, Тора! Я знаю, что ты скажешь, – совсем успокоившись, она поднялась с кровати и в раздумье прошла по комнате.

Мысли о том, как можно исправить ту чудовищную ситуацию, в которой она оказалась, не желали приходить в порядок. Да и как она могла помочь самой себе? Уговоры и слезы на Драгомира никогда не действовали, а других способов повлиять на него Геста, к сожалению, не знала. Теперь не осталось сомнений: князь твердо вознамерился совсем избавиться от надоевшей бесплодной женушки – случившийся только что разговор не прочил добра. Появится в доме новая молодуха, да еще, небось, тяжелая к тому времени – и жизнь в детинце начнет крутиться вокруг нее. А о Гесте совсем позабудут, как о недоразумении. После, глядишь, и вовсе Драгомир ушлет ее подальше с глаз. Ладно хоть на Клипбьерн покамест не отсылает. А значит, время еще есть.

Как же не хватало сейчас холодного расчета Квохара, который невозмутимо мог решать, кажется, любые задачи! Правда, пока это вся польза, какая от него была за то время, что они виделись. И перед отъездом он не передал никаких известий о Младе – только бормотал извинения и заверения в любви. Как будто уже хоронил сам себя. А до того казначей избегал вопросов и предпочитал вообще не появляться в покоях Гесты.

Слизняк! Изворотливый слизняк!

Геста остановилась перед столом, заваленным резными коробочками с бисером и бусинами. Валялись недоделанными бусы к новому платью, которое швея обещалась принести со дня на день. Они ловили скупой свет лучины и загорались собственным внутренним огнем. Такой же Геста всегда видела в Драгомире, пленялась им. И разве она может оставить все так? Смириться?

Дрогнувшее пламя лучины навело Гесту на мысль. Нет, глупость! Она отвернулась, но через плечо вновь посмотрела на россыпь бусин и игру света в них.

– Тора, позови ко мне Малушу, – отстраненно обратилась Геста к служанке.

Та встрепенулась и попыталась возразить:

– Зачем она тебе понадобилась? Эта женщина? Лучше с ней не связываться!

– Посмотри на меня, – задушевно сказала Геста. Нянька нахмурилась. – Внимательно посмотри. Ты видишь, что я давным-давно выросла? Я больше не девчонка, которой можно помыкать. А потому не спрашиваю у тебя совета, Тора. Позови. И не появляйся здесь, пока я тебе не скажу.

Служанка шумно вздохнула и, ни капли не торопясь, удалилась из светлицы. Ворчание стихло, когда за ней закрылась дверь. Геста ссутулилась и обхватила себя за плечи, будто в покоях стало вдруг холодно. Но очаг был растоплен, и пламя его освещало пол вокруг. Дрова мирно потрескивали.

Малуша пришла скоро. Дверь едва слышно скрипнула, легкие шаги служанки приблизились и замерли. Геста медленно повернулась к ней. Женщина, похоже, нисколько не смущалась, смотрела самоуверенно – того и гляди подбоченится да и спросит, какого лешего ее отвлекают от дел. Именно такой вопрос застыл в ее черных глазах, но служанка молчала. Раньше Геста никогда не обратилась бы к Малуше: уж с чернью связываться – последнее дело. Но тут больше никто в столь скользком деле помочь ей не мог.

– Здравствуй, княгиня, – проговорила наконец служанка. – Зачем ты звала меня?

Ее насмешливый голос тут же подстегнул Гесту. Княгиня – это самая большая издевка, которую ей приходилось слышать. Неужто уже во всем доме знают? Если так, то жить в замке станет вовсе невыносимо.

– Я отрежу тебе язык своими собственными руками, коли ты будешь и впредь разговаривать со мной так! – со всей убедительностью, на которую была способна, ответила Геста. И сама в тот же миг поверила, что сможет так поступить.

Улыбка сползла с лица Малуши. Она задумчиво разгладила ладонью и без того опрятную поневу и снова подняла на нее глаза.

– Так зачем я здесь?

– Я хочу, чтобы ты сделала приворот.

Малуша даже рот приоткрыла, глядя на Гесту недоверчиво, будто пыталась уличить ее в глупой шутке. Но чем дольше смотрела в ее лицо, тем мрачнее становилась, а затем фыркнула:

– Я не разумею, о чем ты, госпожа…

Геста недобро усмехнулась и плавно села в кресло.

– Не рассказывай мне сказки, Малуша, – яд так и плескался в каждом ее слове. – Разумеешь, ой как разумеешь. Я о тебе слышала достаточно, чтобы моя просьба не была голословной. Даже последняя мышь в доме знает, что ты ворожея. Может, и сейчас промышляешь – о том мне неведомо.

Служанка опустила голову и тяжко вздохнула. Если верить словам других чернавок, она и правда больше не ворожила, хоть и унаследовала от матери сильный дар. Этим она даже какое-то время зарабатывала на жизнь, делая привороты или заговоры. И гадала, случалось. Кто знает, чем это все заканчивалось, обретали ли девицы любовь, но однажды Малушу обвинили в колдовстве и чуть не забили камнями в какой-то деревне на юге. Даже на княжеский суд привести не потрудились. Над ней сжалился кожевенник, подоспевший к концу наказания, выходил, а затем взял ее в жены. Может, она и его приворожила… Только женщины в замке шептались, что после Малушка сама его извела, как повстречала Хальвдана, чтобы, дескать, не мешался. Но бабы много чего болтают – не все же им верить.

– Не промышляю, – глухо проговорила Малуша. – И тебе лучше обратиться к другой ворожее, госпожа.

Она развернулась и медленно пошла к двери, будто вдруг упал на нее груз случившихся когда-то несчастий.

– Здесь нет ворожеи лучше тебя, – бросила ей вслед Геста.

Малуша остановилась и вдруг развернулась так резко, что взметнулись косы на ее плечах. Глаза служанки обожгли ненавистью и болью. Колыхнулось пламя лучин – вот-вот погаснет.

– Я не буду делать приворот, можешь хоть в дыбу меня посадить, – процедила она сквозь зубы. – Знаю я прекрасно, на кого он упадет. Да только поможет ли? Сама подумай – поможет?

Ее лицо исказилось, точно постарело сразу на много лет. Гесте вдруг стало страшно. А что, если она и правда колдунья? Наведет порчу просто так, для забавы, как будто и без того мало забот. Но за первым порывом гнева на Малушу, похоже, напало безразличие. Она понурилась, а взгляд ее потускнел – того и гляди заплачет. Геста подошла к служанке и взяла за руку, та угрюмо в нее вперилась.

– Мы с тобой похожи. Ты любишь Хальвдана, я знаю, – ласково произнесла Геста. – Неужели ради того, чтобы он всегда был рядом, ты не пошла бы на хитрости?

– Как видишь, я не пошла ни на какие хитрости, госпожа, – покачала ворожея головой. – Иначе он был бы со мной. Уж поверь. Да и что тебе до моих тревог? Ваши княжеские дела далеки от дел простых людей.

Драгомир, пожалуй, мог бы с этим поспорить. Геста только снисходительно улыбнулась и медленно погладила ладонь Малуши.

– Зато женское сердце всегда поймет сердце другой женщины. Если у тебя есть дар, почему бы им не воспользоваться? Я заплачу́. Ведь это во благо…

– Я не стану накладывать на князя приворот! – упрямо прервала ее служанка. – Блага в этом и подавно нет, – она на миг задумалась и вдруг громко рассмеялась недобрым смехом, выдергивая свою руку из ладони Гесты. – Вы все считаете, что это бирюльки. Игра. Мол, щелкну я пальцами, и все станет хорошо. Так не бывает. Дудки!

– Я прошу тебя… – выдохнула Геста, хватая Малушу за рукав, когда та снова собралась уходить.

– Приворот – это сговор с духами, – хрипло возразила ворожея, не оборачиваясь. – Я больше не хочу иметь дела с тем миром, госпожа. Однажды я уже за это поплатилась. Ты не знаешь, что такое находиться под градом камней, удары которых ломают кости. Я не хочу еще раз это пережить.

Геста села и обреченно опустила руки на колени.

– Неужели ты пострадала только за то, что приворожила какой-то девице парня?

– Девицы тоже разные бывают, – поморщилась Малуша, поглядывая через плечо. – Я купилась на хорошую плату и приворожила дочери одного вождя женатого мужчину. Никогда я не делала такого, а вот один раз согласилась. Уж больно толст был кошель. Молодая была, глупая. А у того мужчины добрая жена и четверо детишек. Да только влюбился он, места себе не находил. Та девчонка, как узнала, что теперь ему жить без нее невмоготу, так сразу отшвырнула, как ненужную тряпку – отомстила, значит. А он возьми – и кинься в реку с камнем на шее. Семья без кормильца осталась. Та девица, чтобы от себя гнев селян отвести, настроила их против меня. Дескать, колдунья я, зло удумала из-за гнилой своей душонки. Вот как вышло…

– Мне жаль, что так получилось, – Геста, слушая Малушу, неотрывно смотрела на пламя очага. Оно даже на расстоянии словно окутывало лицо теплом. А вокруг было невыносимо холодно, будто чье-то стылое дыхание гуляло по светлице.

– Привороты убивают душу заговоренного, госпожа, – продолжила Малуша, передумав уходить. – От них не бывает добра. Эта любовь не будет живой. Она, как застоявшийся пруд – со временем протухнет. Изъест мысли, иссушит тело. Я никогда не стала бы обращать заговор на человека, которого люблю, – она немного помолчала, разглядывая Гесту. – Но, кажется, я могу тебе помочь.

– И как же? – совсем тихо поинтересовалась та.

Ей было уже все равно. Очередная надежда рассыпалась прахом. Можно было бы найти и другую ворожею, но это не так-то просто, как может показаться. Они гроздьями на деревьях не висят. Да и веры в то, что это необходимо, не стало. Малуша умела убеждать.

– Я сделаю заговор. Но не на любовь, а на вещий сон. Если будет на то воля Макоши, ты увидишь во сне, что тебя ждет дальше, и сама решишь, что с этим делать.

Сама решишь… Геста устала решать, устала думать о том, что можно говорить, а что – нет. Устала заглядывать в глаза Драгомиру, пытаясь понять его мысли, и не видеть в них ничего, кроме безразличия. Она не хотела больше биться о стену – и как же хорошо было бы, чтобы всего несколько слов приворота решили все беды. Но Геста помедлила, перебирая в пальцах несобранные еще бусы, и кивнула:

– Хорошо, пусть будет заговор на сон.

Малуша облегченно улыбнулась – исчезла жесткость черт ее лица, глаза залучились участием. Она степенно села за стол, отодвинула разбросанное рукоделие и протянула руки Гесте навстречу. Та повернулась к ней и взяла ее вмиг потеплевшие ладони в свои.

– Повторяй за мной каждое слово, – таинственно прошептала Малуша. – Слушай внимательно! Не открывай глаз и ни в коем разе не смотри, что будет твориться вокруг.

Геста на миг засомневалась, но только снова кивнула и закрыла глаза по примеру Малуши. Ворожея помолчала, будто бы собираясь с духом, и речь ее полилась, точно воды великой Нейры:

«Пойду я в чисто поле, есть в поле белый кречет. Нелегко его найти, да легко увидеть. Перья его что солнце сияют, путь мой озаряют…»

Геста судорожно пыталась уловить каждое слово Малуши, боялась что-то упустить, не успеть произнести, но затем подхватила ритм заговора. Он затягивал в себя, как водоворот. Поплыли перед глазами бескрайние поля княжества, богатые, плодородные. Золотилась пшеница на юге и рожь – на севере. Слепил сочной зеленью овес, дурманил своим запахом вереск и колыхался от ветра, что гладил его ласковой невесомой рукой. Неслась камнем вниз белокрылая птица, но перед самой землей снова взмывала ввысь:

«Попрошу я белого кречета: слетал бы он в чисто поле, в сине море, в крутые горы, в темные леса, в зыбучие болота… И попросил бы он окаянную силу, чтобы дала она помощи, открыла завесу передо мной…»

Ветер за окном усилился, словно пытался выбить окна. Потухла сначала одна лучина, на столе, затем другая. Опрокинулся светец. Геста дернулась, пытаясь высвободиться, но натруженные пальцы Малуши крепко держали ее.

Тихие голоса – один, потом другой и третий – присоединились к звенящему в плотной тишине голосу Малуши. Гесте мерещилось, что за спиной кто-то стоит и сверлит ее назойливым взглядом. Вот-вот подойдет и опустит ледяную руку на плечо. Она чувствовала, как стены светлицы плывут, пропадая во тьме, и будто бы качается пол под ногами. Древние слова, сложенные сотни лет назад, повисали в воздухе, как парящие птицы.

«Слепа я, не вижу, да хочу увидеть… Узнать, что будет, что ждет меня… Жизнь ли, смерть ли, любовь иль ненависть, путь трудный или спокойствие…

Сел бы белый кречет на белу грудь да послал мне сон всевидящий. Как мать быстра Нейра бежит, как пески с песками споласкиваются, как кусты с кустами свиваются, травы с травами срастаются, так и я нашла бы во сне успокоение иль предостережение…

И пусть сон мой будет таким, каким есть, ни хуже, ни лучше…»

Геста не сразу поняла, что ворожея замолчала. Слова заговора впечатались в память, снова и снова обрывками вспыхивая в голове. Очередной порыв ветра взвыл за окном, и к нему присоединился далекий голос волка. По спине продрал озноб, и Геста вдруг отчетливо поняла: она пожалеет о том, что делает.

– Надеюсь, на этом все? – буднично осведомилась Малуша.

– Да… – очнувшись, прошептала Геста. – Можешь идти.

Она не слышала, как ворожея вышла из светлицы. За окном шумел ветер, снежинки мелкой крупой сыпались с неба и ударялись о стекло. Все лучины, что были в светлице, погасли – горел теперь только очаг. Холод пронимал до костей, будто Геста лежала в промозглой могиле. Она встала и поспешила вновь зажечь все огоньки. Свет неуверенно озарил комнату, и тени позднего вечера расползлись по углам. Казалось бы, что такого? Всего лишь заговор на сон. Но Геста еще долго ходила по светлице, и только потом поняла, что ни о чем не думает.

Она приказала стражнику позвать Тору и попросила ту остаться с ней ночевать. Смутный ужас охватывал ее. Так бывает, когда идешь по лесу перед закатом. Теряют четкость очертания, тускнеют цвета. И вокруг вроде тихо, но кажется, что из-за потемневших кустов на тебя вот-вот кинется волк, а то и вовсе какая-нибудь нечисть. Геста уже начала жалеть, что затеяла дело с ворожбой. Кому это поможет, да и стоило ли верить Малуше? Она, судя по россказням, ни с кем в доме не водила близкой дружбы. Другие девицы, бывало, сторонились ее и боялись лишний раз говорить о Хальвдане – лишь бы Малуша не услышала. Уж сколько лун прошло, а упоминание о расставании с воеводой все продолжало лишать ее спокойствия. И чего уж скрывать, виноватой в этом служанка считала Младу. Может, поэтому и помогла… Потому что почувствовала, что их с Гестой беды исходят от одной девицы.

Геста лежала в постели и озиралась по сторонам сквозь тьму. Что она наделала? Вдруг это обернется какой-то бедой? Не зря Малуша говорила про сговор с духами. Теперь казалось, что из каждого угла светлицы смотрят десятки глаз. Слова заговора до сих пор едва различимым шелестом звучали в ушах. Повторялись по кругу. Каждый случайный шорох или звук снаружи заставлял вздрагивать и вжиматься в подушки. Но усталость скоро взяла верх. Геста всего на миг закрыла глаза и внезапно, как это всегда бывает, провалилась в сон.

В далеке полыхал пожар…

Рыжее зарево поднималось над лесом, блекло и тонуло в ночной черноте. Небо над головой плыло и извивалось, закручивалось спиралью, словно хотело поглотить птицу. Отринув грядущую опасность, та летела вперед. Черные с серебром перья трепетали под потоками воздуха; хищница зорко высматривала добычу. А внизу было пусто, только лес плескался серо-зеленым морем, и плыл над ним запах гари.

Окруженный высокой стеной на холме стоял город. Вокруг него горели выселки. Между изб там метались люди, а кто-то уже был мертв: иссечен мечами или утыкан стрелами. Тянулись по дороге повозки с добром, которое выжившим удалось сберечь. Лишь безмятежно серебряная в свете луны река текла так же спокойно и огибала город, уходя вдаль насколько хватало глаз. Одинокие огоньки горели на стене, маленькие, жалкие – порыв ветра, и их не станет.

Птица снизилась, чтобы лучше разглядеть, чем можно поживиться. Падалью она брезговала – только если совсем уж в голодное время бралась за нее. Маленькие человечки, скучая, ходили туда-сюда между городских острогов и зябко ежились от холода. Надвигается зима. Снег тонким ковром уже рассыпан по земле, и тяжелые тучи скоро снова принесут снегопады с Севера.

Тонкий крик раздался в стороне, небольшая пичуга едва не врезалась в огромный бок хищницы, но успела увернуться. Белый кречет снежинкой на ветру метнулся в сторону, уходя от столкновения. Мелочь.

Птица слегка изменила наклон крыльев и снизилась снова. Окруженный еще одной стеной и длинными избами, над городом возвышался гранитный замок; лишь в одном окне его восточной башни горел мерцающий свет. Птица потеряла интерес к стражникам и направилась к дому. Примерилась и села. Острые когти заскребли по камню: хищница пыталась удержаться за небольшой выступ под окном. Едва умостив свою огромную тушу, она круглым глазом уставилась в окно.

На кровати лежал человек. Сон его был беспокоен. Светлые волосы прилипли ко лбу, покрытому испариной; одеяло сбилось на сторону, и огонек единственной зажженной лучины бросал на тело мужчины слабый свет.

Дверь в светлицу приоткрылась, и внутрь вошла девушка. Фигуру ее скрывал дорожный плащ, прихваченный металлической застежкой на плече, а лицо – капюшон. Зеленые глаза сверкнули из его тени в сторону окна – только ночь хорошо скрывала пернатого соглядатая. Девушка на мгновение замерла, разглядывая мужчину, медленно приблизилась и села на край кровати. Пола плаща соскользнула с серебристых ножен, висящих на поясе. Гостья сняла кожаную перчатку, слегка дотронулась до плеча спящего, затем убрала пряди с его лба. Мужчина вздрогнул и открыл глаза.

– Что же ты наделал, владыка?.. – прошептала девушка, но каждое ее слово долетало до слуха ночного охотника, словно она стояла рядом.

Князь сел, поднял руки и скинул с головы гостьи капюшон. Слабый свет озарил ее лицо.

– Млада… – без удивления произнес молодой правитель и провел пальцами по распущенным волосам, отливающим медью. – Я должен был. Должен.

Воительница мягко отклонила его руку и улыбнулась.

– Я больше не допущу беды, обещаю… – ее голос спокойно плыл в тишине. – Все будет хорошо.

– Я знаю, – князь неспешно дернул застежку ее плаща, и тот соскользнул на постель.

Правитель сверху вниз обвел ладонью плечо гостьи. Девушка медлила, разглядывая его лицо. Осторожно и тихо она вынула из ножен кинжал – князь не заметил.

С пронзительным криком птица рванулась вперед, сметая на пути перекрытие окна. Жалобно зазвенело стекло и осыпалось крупными осколками. Хищница тяжело опустилась на пол и взмахнула крыльями. Массивный дубовый стол у окна, словно разрубленный огромным топором, обрушился. Светец опрокинулся, потухла лучина. Холодный клинок тускло сверкнул в темноте, и под ребра птицы вонзилась боль.

Перехватило дыхание. Ночная мгла вокруг стала еще черней.

Геста вздрогнула и проснулась, не в силах совладать с бешеным сердцебиением. Ночная сорочка противно прилипла к телу. Тора зашевелилась на своей лавке, разбуженная криком.

– Девочка, что случилось? – ее обеспокоенный голос донесся из темноты.

Геста огляделась, еще не до конца понимая, где находится и что происходит. Ветер за окном стих. Луна щедро лила свет на пол. Послышались шаги Торы, и та села на кровать, примяв перину.

– Я же говорила тебе, что не надо обращаться к Малушке. Нагнала она на тебя кошмары…

Геста убрала от своего лица руку старухи, будто отмахнулась от насекомого.

– Я все видела… Все видела, Тора, – прошептала она, еще не сбросив с себя остатки сновидения.

– Что ты видела, девочка?

– Видела пожар. Драгомира. Младу в его покоях… Она убила меня. Я была витаром [25].