Глава 37

Конечно же дело в деньгах. В голове не укладывается, что она решила, что может требовать у меня что-то. Бесстыдная и беспринципная дрянь.

— Ты понимаешь быстро. Это хорошо. Значит, не будем тратить время на игры. — Она расплывается в улыбке. Тянется к салфетке и достает из сумочки ручку. Выводит старательно сумму и протягивает салфетку мне.

Я смотрю на цифры, потом на нее и снова на сумму, которую она требует за… За что собственно?

Я не скрываю больше свою злость. С силой комкаю салфетку и бросаю на стол. Это ее, кажется, разочаровывает. Но она не получит от меня ни копейки.

Она, кажется, разочарована. Наклоняется ближе. Голос становится тише, интимнее. Но в глазах ледяной холод. Она уже возомнила, что деньги у нее в кармане и тут облом.

— Если ты не дашь мне денег, — говорит она медленно, отчетливо, — я расскажу о дочери тому подонку. И он не оставит в покое ни тебя, ни твою семью. Поверь мне.

Сердце колотится. Смотрю на нее, пытаясь понять, блефует она или нет.

— Ты же не хочешь, чтобы он подкараулил Лиду у школы? — продолжает она проникновенно, и на лице появляется что-то похожее на сочувствие. — Чтобы рассказал ей, что он ее папочка? Представь, что это сделает с ребенком. С девочкой, которая только начала привыкать к тебе.

Руки под столом сжимаются в кулаки. Она попадает в самую цель. Даже если Лида не моя дочь, что еще не доказано, я все равно за семь лет свыкся с мыслью, что я ее отец. Что мне нужно ее защищать.

— Я знаю, ты привязан к ней, — продолжает Надежда мягко, словно читает мои мысли. — Это не странно. Ты же столько времени считал ее своей дочерью. И даже сейчас, зная правду, ты не можешь просто отвернуться от нее. Правда?

Молчу. Потому что она права. Черт возьми, она права.

Лида живет со мной. Я забираю ее из школы. Покупаю ей одежду. Сижу с ней, когда ей плохо. Она называет меня папой. И даже если кровь не моя, даже если все это было ложью с самого начала... Она все равно ребенок. Маленькая девочка, которая ни в чем не виновата.

— Ты же не позволишь этому случиться? — спрашивает Надежда, и в ее голосе теперь уверенность. — Не хочешь, чтобы Лида из-за этого подонка страдала? Ее и так жизнь не пощадила.

Она делает паузу, смотрит в сторону Лиды.

— Посмотри на нее, — говорит она тише. — Хромает с самого рождения. Из-за этого девочке будет непросто. Мать умерла, когда ей было три дня. Воспитывалась бабушкой, а теперь... — она переводит взгляд обратно на меня, — теперь только ты у нее есть.

— Если ты рассчитывала, что шантажом и угрозами сумеешь выманить у меня деньги, — говорю я холодно, жестко, — то ты очень заблуждалась на мой счет. Тебе лучше сейчас исчезнуть, — продолжаю угрожающе. — И больше не появляться у меня на глазах. Понятно?

Она моргает. Улыбка исчезает с ее лица.

— К тому же, — добавляю я, — я не могу быть уверен, что это не твоя ложь ради денег. Еще не доказано, что Лида не моя дочь. Может, ты все это придумала. Может, хочешь просто нажиться на чужом горе.

Надежда выпрямляется. Лицо становится пунцовым. В глазах вспыхивает злость.

— Ты еще пожалеешь, — шипит она. — Очень пожалеешь, что не послушал меня.

Она резко встает и хватает свою сумку. Она уходит, даже не попрощавшись с Лидой.

Какое-то время я просто сижу в полном коматозе. Не могу собрать мысли вкучу. Не могу понять, что только что произошло.

Меня восемь лет водили за нос. Восемь лет я жил в лжи, которую даже не подозревал. Думал, что изменил жене. Думал, что Лида — мой грех. Моя ошибка. Моя ответственность.

А оказывается...

Роды Наташи совпали на тот период, когда Рая потеряла ребенка. Когда мы оба были в аду. Когда мне было не до проверок, не до вопросов. Наташа сказала, что роды начались преждевременно. Что ребенок недоношенный.

Я поверил, у меня не было причин сомневаться, я просто старался не думать об этом. Потому что каждая мысль о том ребенке была болью — напоминанием о том, что наш с Раей ребенок не выжил, а этот — выжил. Я тогда вообще мало что осознавал. Это был мой самый темный период в жизни. Когда хотелось забиться в темный угол и напиться от горя, но я не мог себе этог позволить, потому что мне нужно было как-то вытаскивать из бесконечного горя Раю. Врнуть ее к жизни, чтобы снова видеть ее улыбку.

Поворачиваю голову. Смотрю на Лиду.

Она все еще у автомата. Стоит, опустив плечи, неловко переминается с ноги на ногу.

Мне хочется прямо сейчас рвануть к Рае и рассказать ей о сегодняшнем разговоре с Надей. Я с трудом заставляю себя оставаться на месте. Нужно сначала все выяснить. Сделать тест. Узнать правду. А потом…

Если все, что сказала Надежда, правда, тогда у меня есть шанс вернуть Раю.

У меня будет семья. Будет Рая. И наш ребенок. Тот, что растет сейчас в ней.

Сердце сжимается от этой мысли. От надежды, которую страшно даже представить. Потому что если надежда не оправдается...

Я делаю несколько глубоких вдохов и разжимаю кулаки. Встаю и иду к Лиде. При ее виде сердце вдруг защемило.

Никому не нужный ребенок.

Мать мертва. Настоящий отец скорее всего — преступник, который о ней даже не знает, а если узнает, то будет использовать ее в корыстных целях. Бабушка умерла. Надя, которой она так радовалась, считая ее родным человеком, только что ушла, даже не попрощавшись. Использовала ее как рычаг для шантажа и бросила.

Остался только я. Человек, которому до недавнего времени было плевать на ее существование.

Подхожу ближе. Лида поднимает на меня грустный, потухший взгляд.

— Не получилось, — говорит она тихо. — Все жетоны потратила, а игрушку не достала.

— Какую ты хочешь? — спрашиваю.

Она тычет пальцем в розового пушистого котенка на верхней полке автомата.

— Вот этого.

Смотрю на котенка. Потом на Лиду. Потом обратно на автомат.

— Сейчас попробуем достать, — говорю.

Иду обратно к кассе. Покупаю еще жетонов. Возвращаюсь. Лида, похрамывая, следует за мной как хвостик.

— А где Надя?

— Ушла, ей с работы срочно позвонили, — вру без зазрения совести, несколько раз постукиваю легко кулаком по автомату, смотря на игрушки.

— У тебя правда получится достать? — спршивает она.

— Правда, — киваю.

Засовываю жетон в автомат. Беру джойстик. Управляю клешней — медленно, аккуратно, целясь в розового котенка.

Лида стоит рядом, прижавшись к моему боку. Наблюдает, затаив дыхание.

Клешня опускается. Хватает котенка. Поднимает. Котенок почти доехал до отверстия, но срывается в последний момент.

— Ой, — вздыхает Лида разочарованно.

— Еще попробуем, — говорю я.

Засовываю еще один жетон. И еще один. И еще.

С пятой попытки котенок наконец падает в отверстие. Лида визжит от радости. Хватает игрушку, прижимает к груди.

— Спасибо, папа! — кричит она, подпрыгивая. — Спасибо-спасибо-спасибо!

Смотрю на нее. На это сияющее лицо. На радость в глазах. И думаю: моя она или нет — не важно. Прямо сейчас, в этот момент, не важно. Она ребенок, которому нужна защита, забота и любовь.

И я дам ей это.

Я обеспечу ей хорошое детство и дам ей старт во взрослую жизнь. Она не должна отвечать за грехи своих родителей. Гены это еще не все, если ее правильно воспитать…

— Пойдем домой, котенок, — говорю я, беря Лиду за руку.

Она идет рядом, прижимая к себе розового котенка, и болтает без умолку о том, как назовет его и где он будет спать.

А я иду и думаю о том, что сегодня же найду лабораторию и сделаю тест. Узнаю правду.

И тогда решу, что делать дальше с этой невыносимой ложью, в которой я жил столько лет.