Глава 20

Лелька насупилась. Сама-то она знала, что не сможет выстрелить в живого человека, но какого чёрта Амир так рисковал? Успел изучить её за несколько дней знакомства? Или у нее на лице написаны все мысли и эмоции? Убивать его она не собиралась, во-первых, этим обрекла бы и себя на смерть, потому что тот же Джафар не позволил бы ей уйти с миром. Она и так всё еще пребывала в растерянности, не понимая причин его поведения. Когда Амир ринулся вслед за вопящей старухой, в шатер вошел его охранник, и молча протянул ей оружие.

Она, естественно, решила, что он предлагает ей страшный выбор — остаться в живых и смириться с участью пленницы, или покончить с собой. Но суровый воин снисходительно улыбнулся, жестами показав, что автомат не заряжен. И тогда она поняла, что Джафар временно принял её сторону, и только от неё зависело, прольется ли кровь Шукран.

Конечно, Леля не тратила время на сомнения. Бросилась спасать эту негодяйку, хотя особо на успех не рассчитывала. Она видела, как разъярен Амир, и не представляла, что будет делать, если он не внемлет её просьбе. Однако, он подчинился, и женщина испытала не долгосрочное облегчение. По крайней мере, одна жизнь была спасена.

— Стреляй. — не повышая тона, но с едва проклюнувшимся акцентом, по-русски повторил бедуин, медленно надвигаясь на неё, — помни, что я говорил — если хочешь убить меня, действуй наверняка. Давай, девочка, покажи, как сильно ты меня ненавидишь.

Он догадался, что в автомате нет патронов или блефовал? Лелька ощутила слабость, от напряжения в руках усилилась дрожь. Краем зрения она уловила, как из шатра проворно выскользнула Шукран, но боялась шелохнуться. На лбу выступили капельки пота, в горле пересохло не хуже, чем в пустыне.

Еще шаг разделял их с Амиром, и кто-то должен был сдаться. Лелька судорожно сглотнула. Он протянул руку, его загорелые пальцы легли поверх ствола, и неожиданно с силой дернули вперед. Теперь дуло упиралось в его грудь, лицо исказилось в насмешливой гримасе. Глядеть в потемневшие глаза мужчины было страшно, Леле казалось, что Джафар обманул её, и вот сейчас, стоило ей чуть пошевелиться, грянет выстрел.

— Ты никогда не смотрела в глаза человеку, которому хотела всадить пулю в сердце. — тихо произнес Амир, и она вздрогнула, почувствовав, как его горячие пальцы накрыли её руку. — я знаю, что ты ощущаешь. Неуверенность. Страх. Сомнения. И решимость. Как ты думаешь, Лейла, что из этих чувств сильнее?

— А ты любишь играть с огнем. Когда-нибудь это плохо закончится, Амир! — вызывающе парировала она.

Под веками жгло, но она не осмеливалась моргнуть, опасаясь, что за эту секунду что-то изменится. Она потеряет бдительность, или Амир, воспользовавшись заминкой, попытается отвоевать оружие, и тогда кто-то из них непременно умрёт. Видимость расплывалась, затекло всё тело, но женщина продолжала упрямо удерживать визуальный контакт.

— Когда-нибудь — возможно. — согласился бедуин, наклонившись к ней. — но не сегодня.

Он еще не коснулся её. Леля скорее не знала, но чувствовала, что кожа у него прохладная, а щетина на щеках не колючая, мягкая. Может, она просто помнила об этом, ведь с момента их последнего поцелуя прошло несколько минут. Её грудь неровно вздымалась от нахлынувшего дикого волнения, а Амир хранил невозмутимость. Они оба не имели понятия, заряжен ли автомат, и та игра в риск неожиданно возбудила её.

Мозг предательски отключался, не желая работать из-за горячего потока крови, вскипавшей в венах, и сладкой карамелью стекавшей в низ живота.

— Ну? — хрипло шепнул Амир ей в задрожавшие губы. — чего ты ждешь? Выстрелишь или…?

— Ты меня дразнишь? — ухватилась она за спасительную соломинку, поймав мелькнувшую на его лице ухмылку.

— А ты проверь. — Амир резко сдавил её палец, словно приросший к курку, и Леля вскрикнула.

Мгновенно рассеялась звенящая тишина, вернулись звуки с улицы — гортанные выкрики арабов, женские голоса, ржание лошадей и звяканье металла. Лелька не успела выдохнуть, но поцелуй настиг её в тот же миг. Закружилась голова, то ли от напряжения, то ли от усталости и голода, у Амира сбилось дыхание, и она не сообразила, в какой момент он вырвал оружие у нее из рук, и с грохотом отбросил прочь. Её развернули, прижали к мужскому телу, в разные стороны брызнули оторванные бисеринки с платья. Алчные губы припали к её шее, проложили влажную пылающую дорожку к ключице, ладони прошлись по ягодицам.

Леля не смогла подавить протяжный стон. Внутреннюю сторону бедер ужалило, как сотнями укусов змеи, под руками Амира жар хлынул в промежность. Невесть почему просыпавшаяся в его объятиях страстность высвободилась из плена предрассудков, охватила всё тело, принуждая постыдно льнуть к мужчине и выгибаться к нему в такт его ласкам.

— Я хочу, — хрипло рычал Амир, прикусив мочку её ушка, и снова нежно целуя в шею, — хочу любить тебя. Дай мне почувствовать, что ты моя.

Она обвела языком пересохшие губы. Ей не хотелось отталкивать его, но разум, наконец вмешался, завопив о том, что сейчас не время для любовных утех. Леля, не скрывая сожаления и разочарования, повернулась к нему, и, глядя в подернутые пеленой вожделения, глаза, мягко напомнила:

— Пять дней, мой господин.

Он долго всматривался в её лицо, наверное, искал причины её настойчивости, но Лелька не желала обсуждать с ним свои личные напасти. Она даже с мужем никогда об этом не говорила, считая, что мужчина не вправе лезть в самое сокровенное. Что именно решил бедуин, женщина не знала, но он не стал мучить её расспросами или требовать подчинения.

— Пять дней, Лейла. — бросил, выпустив её из объятий, и, подхватив автомат, покинул разворошенный шатер…

***

Вдыхая запах ароматического масла, которым её натерли, Лелька прислушивалась к утихающим голосам за стенами шатра. Последние дни были насыщены событиями, и у неё не имелось возможности анализировать происходящее. Остаться наедине с мыслями ей не давали, до заката солнца она осваивалась с жизнью в лагере, чтобы не сойти с ума от скуки, помогала словоохотливой Динаре готовить обед или ужин, иногда просто бродила, наблюдая за суетой женщин. Поговорить ей было не с кем, никто, кроме Амира, русский язык не знал. А запомнить сложные арабские слова оказалось не столь трудно, и Леля даже порой могла понять, о чем шла речь, особенно, если собеседницы энергично подкрепляли фразы красноречивыми жестами.

С удивлением обнаружила, что восточная кухня ей начинает нравиться. Юркая Динара пекла изумительно вкусные лепешки, и называла их муртабак. Мягкое тесто, завернутое в форме кармашков, было с разнообразными начинками, больше всего Лелька уплетала те, что были с фаршем из баранины и еще десятка специй. Кебаб тоже был бесподобен, и однажды женщина, смеясь, знаками показала Динаре, что с такой плотной пищей боится растолстеть.

В общем, жить среди бедуинов было не так отвратительно, учитывая, что вернуться на родину в ближайшее время ей точно не удастся. Амир, насколько успела подметить пленница, имел очень крутой нрав и его все беспрекословно слушались. Тайком глядя на него, когда он отдавал мужчинам распоряжения или заглядывал на женскую половину лагеря, Леля поражалась разнице между уверенным, редко вспыльчивым и бесстрашным хозяином пустыни, и спокойным, сдержанным, каким он был рядом с нею.

За минувшие четыре вечера тет-а-тет с ним, она узнала о нём многое. Видя, что Лелька не предпринимает очередной попытки устроить дебош или сбежать, Амир стал более открытым с ней. В первую ночь после инцидента с Шукран он рассказал ей о своем детстве. Психологом Леля не была, но, будучи внимательной слушательницей, сделала вывод, что свою русскую мать бедуин боготворил, и продолжал скучать по ней, а с отцом у него были весьма натянутые отношения. Потом он поведал, как часто бывал с матерью в Сибири, у бабушки, вспоминал её сказки, вкусные пироги, которыми она его угощала. В какой-то момент Лелька ощутила, что у них с Амиром много общего — он, как и она, любил русскую зиму, а еще обмолвился, что, будь у него выбор, предпочел бы жить именно там, где провел детские годы — в Омске…

Она спала на одной с ним кровати, но он держал дистанцию, и не прикасался к ней. За это Леля была ему благодарна. Хотя и не обманывалась — если бы не преграда в виде месячных, о которых Амир наверняка уже знал, она бы не стала противиться близости с ним. Если отбросить голую реальность, то, каким образом Лелька сюда попала, стоило признать, что он был ей симпатичен, как мужчина. Влечение к нему обострялось с каждым днем, и Леля уже не хотела подавлять его.

Она всегда жила настоящим, не загадывая вперёд. А здесь и сейчас она находилась в пустыне, и была пленницей этого человека. Рано или поздно он заявит на неё права. Так зачем сопротивляться и злить его, если можно просто плыть по течению, и в полном смысле ощущать себя желанной женщиной.

Всё, что было до злополучного девичника, словно случилось не с нею. Леля не знала, ищут ли её Костик и подруги, как к исчезновению отнесся брат, и что вообще происходит на родине. О трусливом муже она переживала в последнюю очередь, и ничуть не сомневалась, что Третьяков уже мог и похоронить её. Ему же плевать, жива она или гниет в земле, он, небось, втайне от всех празднует свободу.

Странно то, что тогда, выходя за него замуж, она была слепа, и не понимала, какой он козёл. Надо было пнуть его под зад, когда застукала в квартире Зойки, и сейчас она спокойно спала в своей собственной постели, не натворила бы глупостей, переспав с Анархистом, и всего этого бы…

— Ты не спишь. — шепот в самое ушко выдернул из мрачной пучины дум, заставил Лельку напрячься, вцепиться пальцами в мягкую подушку.

Она лежала, отвернувшись лицом к стене, и старалась размышлять о чем угодно, но только не о своем опрометчивом обещании, данном Амиру. Пять суток истекали завтра, а она никак не могла настроить себя на то, что бедуин непременно захочет получить желаемое.

И это желаемое — она.

Амир задул горящие свечи, и шатер погрузился во мрак. Позади женщины послышался шорох, постель просела под весом мужчины, и он улегся рядом. Вопреки тому, что всё еще было душно, Лелю пробрал озноб. Притвориться спящей она не решилась, он уже догадался, что она бодрствовала.

— Да. Не сплю. — так же шепотом ответила она, натянув легкое одеяло повыше на грудь.

— Было бы наивно надеяться, что ты ждала меня. — с насмешливыми нотками произнес Амир, почти невесомо поглаживая её по волосам.

— Я не люблю врать.

— А я не люблю, когда мне врут. — она вздрогнула, почувствовав, как он взялся за край одеяла, и начал слегка тащить с неё. — здесь жарко, почему ты закуталась? Я хочу видеть тебя. Всю. А ты от меня постоянно прячешься.

Он говорил и продолжал сантиметр за сантиметром отвоевывать ткань, служившую ей хоть какой-то защитой. Леля судорожно вдохнула, упрямо сражаясь за одеяло, но то лишь давало ей выиграть время.

Времени, — вот чего у неё больше не было. Сегодняшние часы примитивная последняя отсрочка неизбежного.

Не поворачивая головы, Леля решилась спросить о том, что мучило её все прошедшие дни:

— Амир, хочу задать вопрос. Ты обещаешь, что ответишь честно?

Ласковое поглаживание прекратилось, его пальцы сместились на её плечо, и, замерев на секунду, чуточку сжали.

— Смотря, что ты хочешь знать.

— Поклянись хотя бы мне не лгать.

— Я не даю клятв, которые не смогу выполнить. — в голосе бедуина прорезались жесткие нотки. — если тебя интересует что-то из моей личной жизни, не рассчитывай на откровения. Обсуждать прошлое я не люблю. Всё, что тебе положено было знать, ты уже выяснила.

Она резко перекатилась на другой бок, и их лица оказались совсем рядом. Упрямством Лелька могла переплюнуть кого угодно, а получить правдивое объяснение должна была сейчас, пока Амир снова не превратился в хозяина, и пребывал в хорошем настроении.

— Для тебя человеческая жизнь не имеет значения, верно? Ты приказал убить Абдуллу и его людей только потому, что они посмели покуситься на твою собственность! У старого Хабиба был день рождения. — она поморщилась, напомнив себе, что её собирались бросить на растерзание имениннику, словно жертвенного барашка. — неужели я настолько важна для тебя, что ты расправился с десятком человек, чтобы вернуть меня?

— Ты сама ответила на свой вопрос. Абдулла посмел забрать то, что принадлежало мне. — Амир не повышал тона, и Леля, привыкнув к серому мраку шатра, смогла различить, как опасно сверкнули его глаза. — ты моя, девочка, тебя подарили мне. Даже в твоей родной стране не принято отбирать подарок у другого, разве я не прав?

— Ты говоришь обо мне, а не о вещи! — запальчиво возразила женщина, оттолкнув его руку, обнимающую её. — ведь можно было договориться, не пускать в ход оружие и не проливать кровь!

— Войны из-за женщин велись с древности, thamin***. К чему этот спор? Я поступаю так, как учил меня отец. Ты считаешь, что я жесток, какой смысл это отрицать? Что изменится, если я начну уверять тебя в спонтанности своих решений, Лейла? Я такой, каким ты меня видишь, и у тебя нет выбора, кроме как принять меня таким.

Бедуин поднялся, и она тоже приподнялась на локте, наблюдая за ним. Его внушительная фигура возвышалась над кроватью, бронзовое от загара тело почти сливалось с темнотой. Леля была не согласна с его доводами, но продолжать бестолковую грызню уже не хотела. И тут услышала то, от чего вновь похолодела:

— Абдулла был моим двоюродным братом, Хабиб — родным дядей. — свистящим шепотом отрывисто обронил Амир, опрокинув в рот остатки воды из кувшина. — меня с детства гнобили, смеялись надо мной, презрительно называли бастардом. Я был позорным пятном в родословной Аббасов, мой отец, уроженец знатного рода, предпочел увезти любимую женщину и её ублюдка подальше от родни, чтобы избежать пересудов и не проливать кровь. На мне всю жизнь было клеймо. Я не имел права гордиться своим происхождением и наследовать титул отца — шейха. Я видел, как тяжело было моей матери, как она плакала тайком от него, и не уставала повторять мне, что я для неё — всё. Абдулла и его братья кидали в меня камнями, издевались и били, потому что я был рожден от женщины другой веры. Я был слабее их, самый младший в семье.

Он вдруг коротко хохотнул.

— В семье, которая меня ненавидела.

Леля обхватила себя руками, но не осмелилась дотянуться до одеяла. Острая жалость всколыхнулась в душе, она словно воочию увидела несчастного мальчика, несправедливо обижаемого только за то, что его отец полюбил русскую девушку. Амир облачился в джалабею, и шагнул к выходу.

— Тебе никогда не понять, что для меня значат честь и уважение моего народа. — глухо добавил он, толкнув дверь, и впустив прохладный ночной воздух пустыни. — я убивал и буду убивать за то, что считаю своим. За женщину, которую считаю своей.

— Меня привезли сюда против моей воли. Я не твоя игрушка, Амир! — отрезала она, уткнув подбородок в колени.

— Ты не игрушка, верно. Ты моя женщина. В этой пустыне хозяин я, здесь мои законы. — тихо сказал бедуин, обернувшись. — я не варвар, Лейла, и ни к чему тебя не принуждал. Любой другой на моем месте уже давно заявил на тебя права и не позволил бы тебе диктовать условия. Подумай над этим.

Она не остновила его, хотя предпочла бы провести ночь рядом с ним, чтобы не чувствовать себя совершенно одинокой, и никому не нужной. Гордо отвернулась, укрывшись с головой, и лишь спустя несколько секунд до её слуха долетел хлопок захлопнувшейся двери. Было странно беспокойно, мысли кружились со скоростью смерча. Каких демонов она разбудила в Амире, думать не хотелось, она никогда не умела следить за языком. Ясно было одно, когда-нибудь он исполнит угрозу, прикажет высечь её за то, что осмеливалась дерзить, и лезла туда, куда он не пускал никого…

___

Thamin*** — драгоценная