Глава 4

Придерживая поднос с едой у плеча, Анархист медленно поднимался по витой лестнице. Перед дверью ванной он замешкался, прислушиваясь, и уловил слабые, но упорно повторяющиеся удары. Улыбнулся краешками губ, догадавшись, чем там занята Леля. Извлек из кармана запасной ключ, который захватил, пока ждал Лейлу.

Одолевали воспоминания той новогодней ночи, они прочно въелись в его мозг, мучили, мешали жить. Он хотел Лелю, она пробудила в нем запретные желания, заставила испытать такую страсть, которую не вызывала ни одна из женщин до встречи с нею…

***

Избавившись от штанов и трусов, Тамерлан распластался полулежа, рывком усадил Лельку на свои бедра, не переставая покрывать поцелуями её шею и грудь. Платье стесняло ей движение, и он попросту разорвал его. Она лишь сдавленно ахнула, но не закрылась от его жадного взгляда, в полумраке машины шарившего по соблазнительным изгибам тела. Трусики позволила снять ему, и это мгновение он посмаковал сполна, лаская языком свернувшиеся в камушки соски, и медленно вытаскивая из кружевных пут сначала одну, затем другую ногу партнерши.

У нее была бархатистая кожа, нежная, гладкая. Тамерлану нравились раскрепощенные отношения, а Леля, то ли под воздействием алкоголя, то ли отбросив ложную скромность, хотела безоговорочно доминировать над ним. Он не противился, слишком завела она его. Роль пассивного любовника была ему в новинку, но и неожиданно возбудила так сильно, что он остро ощущал, как под тугими ягодицами Лели взбрыкнул налитый тяжестью пенис.

Обняв за талию, он прижимал её к себе, порхая губами в ложбинку грудей, а пальцами другой руки пробирался в горячую влажную впадинку между её ног. И Лелька глухо застонала, когда он нашел свою цель, коварно поглаживая клитор. Выгнулась назад, упираясь ладошками в его взмокшие под рубашкой плечи, на одном выдохе приказав:

— Сильнее…

— Вот так? — крепко держа в узде себя, усмехнулся Тамерлан, усилив напор пальцев.

— Да… Вот так… Еще… Ч-чёрт… Выдери меня!

Его пальцы стали мокрыми и липкими, ему безудержно захотелось попробовать, какая она на вкус. Но Леля не позволила лишить её удовольствия, зажала его руку бедрами, и впилась в шею, почти укусом, неистово, жарко, тут же завладела губами, вовлекая в глубокий поцелуй.

Теперь они оба чувствовали его эрекцию, и Лелька принялась дразнить член ягодицами, чуть вбирала между аппетитными полушариями, и соскальзывала с него. Легонько пускала в ход ноготки, лаская по всей длине, и снова насаживалась попкой. Воплощала в жизнь все свои тайные фантазии, сводила его с ума, а заодно распаляла и себя. Дышать стало сложно, вдохи и выдохи переросли в смешавшиеся стоны.

Вот так тебе, Костик, неверный ублюдок… Пусть чужой мужик доводит её до исступления, пусть клеймит её тело, оставляет следы своей похоти. А она будет упиваться этими минутами наслаждения. Не с тобой…

Розовый шлейф от Лелькиной помады темнел на лице и рубашке случайного любовника, и это выглядело так эротично, так развратно. Леля довольно засмеялась, приподнялась, и грациозно, сведя руками груди вместе, опустилась на стержень мужчины. Они не предохранялись, ей было плевать. Она же исправно пьет противозачаточные, а думать сейчас о какой-нибудь инфекции, у нее не было сил. Она проводит большим пальцем по контуру его нижней губы, потом вниз по горлу, он подался к ней навстречу, вбиваясь глубже, быстрее, и закрыл глаза. Её дрожащие пальчики остановились у края его рубашки, но Тамерлан прохрипел:

— Не надо, нет времени…

Он не замедляет ритм, оба вспотели, стекла изнутри покрылись испариной, скрывая их двоих от посторонних глаз с улицы. Хриплые стоны мужчины подстегивали Лельку, она не узнавала себя, а все тело, заласканное, пылало, раскрывая для нее новые грани чувственных ощущений. Вскоре ее начало потряхивать в сладких судорогах, и, чтобы заглушить рвущийся вскрик, она вонзила зубы в плечо мужчины.

— Ти-ише, девочка… — шепнул он, надолго захватив в плен её припухшие губы.

А Лелька была оглушена, окутана странным коконом, внутри которого разливалось наслаждение. И вот, наконец, ритм толчков в ней стал слабее, толкая и Тамерлана на вершину удовольствия, он нежно прикусил мочку ее уха, и резко вытащил пенис. По её ноге потекла прохладная жидкость, вгоняя Лелю в краску стыда.

Она опомнилась, сползла с него, беспомощно подергала за обрывки платья, и тогда он рассмеялся — искренне, весело, не спеша натягивать штаны. И — как ушатом ледяной воды охолонул, деловито произнес:

— Не волнуйся, что тебе придется показываться коллегам и мужу в таком виде. Я подвезу тебя до дому…

***

Чёртово окно не желает никак открываться, и меня топит досада. Прикладываю максимум усилий, напираю всем весом, опасно балансируя на краю ванной, но оно не поддается. Шпингалет заело, мне не удается сдвинуть его ни на миллиметр. А ведь поначалу свобода была так близко!

Зачем здесь окно, да еще в аккурат над ванной? Оно слишком высоко, чтобы во время купания любоваться городом. Может, для вентиляции? Впрочем, какая разница, придется оставить попытки выбраться этим способом. Запыхавшись, я слезаю на пол, ноги холодит черный мрамор, но туфли остались в комнате. Бросаюсь к двери, и слышу за ней тяжелые шаги.

Сердце отбивает дробный марш. Я знаю, кто в коридоре, встречаться с ним не хочется, но это не от страха. Тамерлана я больше не боюсь, откуда-то приходит уверенность, что он не причинит мне вреда. Ясно ведь дал понять, в качестве кого я ему нужна. Но он ошибается, если думает, что я стану его сексуальной игрушкой.

Мною владеют противоречивые чувства. Если бы не обстоятельства, при которых я очутилась здесь, всё могло быть иначе. Я помню ту предновогоднюю ночь, всё в деталях, такое невозможно забыть. Хоть и с неохотой, но признаю, что Анархист, будь он проклят, сумел пробудить во мне запретные желания. С ним я познала обратную сторону страсти — дикой, необузданной, раскрепощенной. И меня саму пугает, что во мне, скромной сотруднице банка, примерной жене, прячется настолько неуправляемое второе я.

— Леля! Открой немедленно дверь. — приказывает Тамерлан, оповестив о своем приходе громким стуком.

Прижимаюсь к холодной стене, лихорадочно осматриваюсь. Нет ничего такого, чем можно обороняться. Да и какой смысл? Он сильнее меня, справиться мне с ним не удастся. А вот злить не стоит, я уже успела увидеть его в ярости. Быть битой чужим мужиком перспектива не привлекательная, я и Костику не позволяю даже орать на меня, не то, чтобы распускать руки!

Быстро пускаю воду, скидываю наряд, который принесла немая девчонка. Он, конечно, шикарный, белые шаровары, ярко — красная рубаха, и алый кушак, всё расшито позолотой и монетками — национальный костюм Северной Осетии. Вещи новые, увидев их, я сразу подумала, что этот негодяй готовился к нашей новой встрече весьма тщательно. Он всё предусмотрел, небось, хотел, чтобы я подчинилась и выполняла его прихоти! Носила эти шмотки, ублажала его и была покорной живой игрушкой.

Обида на мужа снова вскипает в душе. Ну, подожди, Третьяков, вот вернусь, устрою райские кущи! Вышвырну подонка взашей, и своему старшему брату позвоню в деревню, слезно пожалуюсь на Костика, пусть ему бока намнет! Юрке только повод дай, он с самого начала Костю недолюбливал.

— Открывай, говорю! — повышает тон Тамерлан, нетерпеливее дернув за ручку. — чё ты там творишь?!

Так и подмывает промолчать, дать ему повод понервничать. И поделом, нечего обращаться со мной, как с бессловесной куклой! Дверь едва не трещит под новыми ударами, и я закручиваю краны. Глубоко вдыхаю, пробую кончиками пальцев температуру воды, и недовольно откликаюсь:

— Вообще-то моюсь! Проваливай! Сам сказал, что я здесь гостья, а не пленница!

Но время потеряно, скрежет замка подсказывает, что я опоздала, и в ванную врывается Анархист. Глаза его бешено горят, страшно смотреть в них, они черные, как чернила, дьявольские глаза. В руках у него поднос с едой, сам разъярен, и с ходу набрасывается на меня:

— Зачем заперлась тут?! Лейлу напугала! Чё это за детские выходки?

Умолкает, странно кривит губы, сжав поднос с такой силой, что белеют костяшки. А я, вжавшись между перегородкой душевой кабинки и ванной, молча взираю на него, невольно отмечая, какой он классный в ярости. Недаром признают, что у кавказских мужчин темперамент намного ярче, чем у русских. Вон как пылает взгляд, аж по коже мурашки бегут. И через секунду осознаю, что мурашки-то, скорей всего, от озноба — в помещении прохладно, а я голая, собиралась ж притвориться, будто моюсь!

Божечки… И прикрыться-то нечем. Шарю руками по стене, надеясь найти хоть какую тряпку, полотенце или халат хозяина. Но, как назло, ладони ощущают мрамор, а до корзины с полотенцами не дотянуться, без риска наткнуться на Анархиста. Он медленно ставит поднос на пол, ногой захлопывает дверь, и надвигается на меня, пожирая своими безумными глазами.

— А-а, я понял. — хищно улыбается, сдернув с себя куртку. — ты решила сменить тактику, милая. Надеешься меня соблазнить, усыпить бдительность, и под каким-нибудь предлогом сделать ноги.

— Н-не подходи. — ну почему голос-то дрожит?!

Я вскидываю обе руки, ограничивая пространство между мной и Тамерланом, запоздало сообразив, что это его не удержит. Мысли вертятся, как сумасшедшие, но ни одной здравой, один сумбур. Он что, всерьез собирается меня изнасиловать?! Заявит на меня права, как настоящий варвар?!

— А то — что? — насмешливо осведомляется он, с силой стиснув мои запястья, и отводит в стороны. — нравится пожестче, да? Любишь поиграть? Тебя это заводит? Я это просек еще тогда, в тачке. Ты накинулась, как львица, наплевав, что нас могли там застукать. Хочешь, обрадую, детка? Я тоже люблю экстрим.

— Не смей! — шиплю я, выкручивая руки из его хватки, хоть и безуспешно. — я не хочу с тобой трахаться! Только посмей меня принудить!

— Ти-ише… — шепчет Анархист, припечатав меня к стене, и не очень ласково коленом раздвигает мои ноги. — как ты разгорячилась, Леля. Ты же сама знаешь, что кричать и требовать от меня что-то бесполезно. Я не подчиняюсь женщинам.

— В тот раз ты был покладистее! — со злостью напоминаю, изо всех сил избегая его поцелуя. — отпусти, сказала! Я говорю тебе «нет»! Ты понимаешь, что, если женщина говорит «нет», любые действия со стороны мужчины расцениваются, как насильственные?!

Его смех выводит меня из терпения окончательно. Ослепленная гневом, я колочу его по плечам, не обращая внимания на боль в запястьях, все еще сжатых в хватке. Но мое сопротивление его, похоже, раззадоривает. Неожиданно прекратив смеяться, Анархист запрокидывает мне голову, резко перехватив обе руки своей свободной. Больно ударяюсь затылком о мрамор, и с ненавистью взираю в лицо своему обидчику.

— Чем раньше ты уяснишь одну простую истину, детка, тем быстрее закончатся твои мучения. — рычит мне в губы, опаляя тяжелыми вдохами и рваными, свистящими выдохами.

Меня трясет дрожь, запах его тела и пота, смешанный с ароматом парфюма, вызывает непрошеные, постыдные ощущения в паху. Чёрт, ну почему… Почему это происходит со мной? Как я могу возбуждаться от близости этого мерзавца?!

— Что я должна уяснить? — огрызаюсь, стараясь не зацикливаться на том, что совсем голая, и он видит, как мне мучительно стыдно и унизительно.

Его пальцы ползут по моему горлу, очерчивают подбородок, и замирают в нескольких сантиметрах от груди. Я судорожно хватаю раскрытым ртом воздух, страшась, что последует за этим. Но Тамерлан не спешит дотрагиваться до меня ниже, и, властно погладив по щеке, улыбается.

— Ты моя. Потому что я так захотел. Никто. Больше. Не встанет между нами. Ты слышала? Ты — моя. — с расстановкой, сквозь зубы, произносит он, и, шумно втянув носом рядом с моей шеей, кивает на поднос. — щас живо заканчиваешь плескаться, ужинаешь, и идешь наверх. Лейла будет ночевать в твоей спальне. Вздумаешь выкинуть какую выходку…

Наши взгляды непримиримо схлестываются, я не выдерживаю первой, и отвожу глаза.

— Я не хочу поступать с тобой грубо. Не заставляй меня терять контроль…

Уходя, он демонстративно вынимает из замка оба ключа, и исчезает, оставив меня в бессильной злости.