Глава 8

Охотничье хозяйство находилось рядом с заповедником, разделенное с ним высоким забором. В былые времена, еще лет десять назад, здесь тайком собирались любители пощекотать нервы, чтобы ходить на лося. Кроме небольшого магазина, продающего патроны и сухпаек, тут особых изысков не было, ныне же угодья имели вполне респектабельный вид. У заведующего специфическим хозяйством были все нужные разрешения на охоту, лицензии на оружие, и бизнес процветал.

Теперь сюда стекались, в основном, криминальные авторитеты, и репутация у Егорыча стала соответствующей в определенных кругах. Мало кто из его клиентов знал, что этот с виду безобидный старичок, ростом с вершок, когда-то отмотал срок в тридцать лет за грабежи и разбой. Законопослушный гражданин, занимающий должность старшего егеря лесничества, был никем иным, как матерым вором в законе по кличке Фартовый.

Уйдя на «покой» от суеты бандитских разборок, Василий Егорович Бероев плотно занялся воплощением давней мечты, и вот уже лет пять на угодьях красовался краснокирпичный особняк, окруженный добротной русской баней, подсобными пристройками, гаражами и огородом. Выкупив когда-то вымирающее лесничество, оформив всё по закону, Егорыч стал здесь единоправным хозяином, и егерем числился лишь формально.

Жил он с двумя помощниками по хозяйству, молодыми парнями Сашкой и Колькой, а по дому заведовала старая Ефросинья. Бабку побаивались даже эти двое молодчиков, недоброй она казалась, угрюмой да молчаливой, только, как взглянет своими дьявольскими черными глазами из-под низко надвинутого на лоб платка, аж мурашки по коже. Носила старая всегда всё чёрное, хоть зиму, хоть лето, шаркала по двору и проворно управлялась с делами.

Вроде бы Егорыч привез её из глухой деревни, где кучка староверов обитала. Правда ли то было, или сплетни, но местные, из поселка, ведьмой её кликали да стороной обходили, ежели Ефросинья ковыляла на рынок. Несла она неизменно большую плетеную корзину, накрытую тряпкой, и бойкие девчата посмеивались, мол, она там головы прячет, тех, кто посмел ей дорогу перейти…

***

— Сюда клади, да лаптями-то не маши шибко, ишь, неуклюжий какой, аки медведь. — сквозь пелену боли вдруг доносится старческий голос.

Повелительные интонации заставляют того, к кому бабушка обращается, вздрогнуть, я чувствую, как неуютно человеку, держащему меня на руках. Кладут на что-то твердое, в ноздри ударяет запах трав, лицо горит, как от ожогов, я интуитивно пытаюсь прикрыть его. Но пальцы хватают пустоту, и снова над ухом раздается:

— Тише, девонька, тише. Эка тебя угораздило… Потерпи, милая, боль, она уйдёт, сейчас мы её прогоним. Тише…

Веки тяжелые, будто на них гири висят. Смутно вспоминаю, как сбежала от Тамерлана, долгое бегство по лесу, падение. Дышать стараюсь осторожно, боюсь понять, что внутри что-то сломано. Надо мной суетится старушка, от нее пряно пахнет отварами трав, и руки такие теплые, умелые. Волшебно после прикосновений, расслабляет, стоит ей дотронуться до моего лба.

— Очнулась, вижу. Зовут-то тебя как?

С трудом разлепляю ссохшиеся губы и сипло шепчу:

— Леля.

— И имечко у тебя непонятное, не наше. — укоризненно кряхтит она. — а я Ефросинья, Фрося, значит, по-простому. А ну-кась, держись за меня, перевернуть надо, гляну, чегой-то у тебя со спиной.

Наконец, открываю глаза, вверху деревянный потолок, медленно обвожу взглядом, куда могу достать, не поворачивая головы. Уютно, светло, стены не оштукатурены, или это такой дизайн. Похоже на настоящую русскую избу, хотя намного богаче интерьер. Рядом сидит бабушка, сгорбленная, сухонькая, в длинном черном платье и платке. Лет сто на вид ей, губы поджаты, ниточки напоминают, щеки ввалены, лицо морщинистое, в веснушках, и лишь глаза живые, пронзительно так разглядывают, цепко.

— Баба Фрося, а где я? — задаю резонный вопрос, страшась услышать, что я снова в плену у Анархиста.

— Знамо где, — усмехается старая, и заставляет лечь на бок, — в лесничестве, девонька. Егорыч с Санькой тебя нашли, как не убилась, чудо чудное. В овраг улетела, кости хоть не переломала, хвала Господу. Ну, задери кофту-то, нечего стесняться, одни мы тута.

— Егорыч, он кто? Егерь, да?

Бабка странно фыркает, колдует своими волшебными руками над моей спиной, и неожиданно грозно отрезает:

— Егорыч как Егорыч. Меньше будешь нос совать не в свое дело, дольше проживешь. — ощупывает ребра, позвоночник, слегка надавливает, — нет переломов, ушиблась шибко. Не беда это, не было еще случая, чтобы Ефросинья Матвевна кому хворь не сняла. Мази у меня ядреные, жечь будет, ты терпи. Вона, раны твои надобно обработать.

Меня накрывает облегчением. Неужели вырвалась, свободу получила?! Избежала позорной участи секс рабыни. Теперь побыстрее всё разузнать, что это за лесничество, выпросить телефон, и девчонкам позвонить, чтобы забрали. Думать о том, чем закончился мой эксперимент в доме Тамерлана, не хочу. Если кто-то пострадал, пусть останется это на его совести.

***

Он не спал уже третьи сутки подряд. Это было дико и странно, чтобы его настолько зацепила какая-то девчонка. Может быть, от того так накрыло, когда она сбежала, что он впервые испытывал жгучие чувства к женщине. О диверсии в его доме Тамерлану сообщили по телефону. Пацаны реально боялись попасть под горячую руку, а ведь он реально мог оторвать кому-то голову, окажись в тот момент там.

Умом-то он понимал, почему Леля исчезла, но принять это как должное не позволяла гордость. Она не желала неволи, а это был единственный способ её удержать. В мире, в котором жил Анархист, всё решали сила и деньги. Он не привык ухаживать за женщинами, просто брал их, если в том возникала необходимость. И с Лелькой поступил согласно собственным принципам — хотел уберечь её, защитить от другого зверя, подобного ему самому, а вышло так, что теперь она могла оказаться в смертельной опасности…

Он сидел в кабинете, сверля невидящим взглядом стену, когда услышал за дверью нерешительные шаги. Нетронутая бутылка араки стояла посреди стола, по стеклу медленно сползали капли испарины. Пить Тамерлана не тянуло, он и сам не знал, зачем велел Лейле принести спиртное. Золотое правило — всегда решай напряги на трезвую голову, намертво въелось в его сознание, и мужчина неизменно следовал ему.

— Долго ты будешь там топтаться, бля? — рявкнул Анархист, переместив взгляд на дверь.

Скрипнули половицы, в кабинет протиснулся Даниил. Лицо парня выражало нетерпение, у него наверняка имелись вести. Анархист зажмурился, стараясь не зацикливаться на рези под веками. Воспаленные от бессонницы глаза жутко болели, отяжелели, в них будто сыпнули песка, снова накатывала адская боль, сдавливала затылок и лоб стальными обручами. Её он глушил сильными средствами, хотя сегодня таблетки уже хреново спасали. Лейла отказалась выдать ему очередную порцию пилюлей, и он велел ей убираться и не маячить перед ним.

Она, конечно, была ему предана, но порой проявляла истинный характер своего народа. Потом, позже, Тамерлану придется перед ней извиняться за вспышку гнева, но сейчас он думал только о Леле. Вокруг особняка сплошная стена леса, куда её понесло, глупенькую?! Его люди прочесали ближайшую округу, разделив площадь на квадраты, но результатов это не дало.

— Чё у тебя, Даня? — хмуро буркнул Анархист, уронив голову на спинку кресла. — не томи, мать твою!

— Есть новости, Анархист. — уперев ладони в стол, Слон просиял. — выяснили, что рядом с заповедником есть лесничество, ну, то есть, оно там раньше было, лет десять назад.

— Короче. — приказал Тамерлан, наклонившись вперед, и скрестив перед собой руки.

— Так я и говорю. — оживленно продолжал Даниил, взлохматив короткий ежик волос. — пацаны Лося пасли, часа три назад он с кем-то по спутниковой трубе созвонился, и резво сорвался из дома. Курву свою прихватил, на «Хаммере» покатил в сторону заповедника. Ну, мы с Тигром за ним проследили, я сразу сюда, к тебе, а он там остался. Если чё, ствол при нём, разрулит проблемы.

— Чё этот хмырь в лесничестве забыл? — насторожился Анархист.

— Так я ж говорю, — развел руками Даня, выпрямившись, — лесничество лет десять назад прогорело, в упадок пришло, потом какой-то блатарь его выкупил, егерем типа был официально, на деле же только числился таковым. Счас он там охотничье хозяйство развел, половина блатных к нему наведывается — пострелять по сохатым, или просто на природе побухать. Лось у него привал сделал со своей сучкой. Деваха твоя там, Тигран её из тачки засёк, вот, смотри.

Слоновский протянул пахану свой мобильный, и ткнул пальцем в экран. Даже на плохо снятом видео не узнать Лелю было сложно — молодая женщина виднелась в распахнутом настежь окне, задумчиво смотрела на кого-то, кто не попал в кадр. Тамерлан ощутил, как по венам забурлила кровь, выброс адреналина мгновенно взбодрил его, усталость слетела, словно сдуло ветром.

— Бля, так какого хрена ты тут кота за яйца тянешь?! — взревел он, с силой отфутболив стул. — чё встал, дуй к пацанам, пусть волыны грузят в тачку! Если Лось, ска, уже в курсе, кто гостит у хозяина лесничества, Лельке пиздец. Давай, Даня, шевели копытами, в темпе!

Последняя фраза до слуха Даниила не достигла — парня след простыл. Анархист метнулся к сейфу, скрипя зубами, набрал сложный код, и дернул дверцу на себя. Холодная сталь короткоствольного автомата приятной тяжестью легла в правую руку, а в глазах мужчины полыхнул злой огонёк. Конфликтовать с Лосём, разумеется, сейчас не стоило бы, птица высокого полета, за этого мудилу могли и к праотцам отправить безвременно.

Но бросить Лелю в беде означало признать свое поражение и трусость. А трусом Тамерлан не был отродясь.

***

Лосев Анатолий Петрович был довольно известной в теневой стороне Москвы личностью. Матерый уголовник, половину прожитых лет отмотавший срок за разбои и грабежи, другую половину посвятил разгулам и праздному существованию. Ему было сорок девять, красотой он не блистал, хотя некоторый шарм и имел. У женщин Лось пользовался странной популярностью, возможно, благодаря свирепому нраву, ведь, как давно известно, девочки любят плохишей.

Откуда у Анатолия баснословные капиталы, знали лишь он сам, проверенные люди, которым он доверял, и прикормленные представители власти в погонах. В Москве он держал несколько элитных казино, но основной доход ему капал с торговли «живым» товаром. Глупых русских дурочек, стремившихся заграницей хорошо зарабатывать, Лось и его помощники обрабатывали с ловкостью фокусника.

Сулили идиоткам приличную работу в доме какого-нибудь арабского шейха (няней, горничной или, если у девчонки имелась мало мальская специальность, устроить напрямую по ней), оформляли им визы в ОАЭ (проще говоря, скупали у нелегального бюро, тоже пахавшего на ментов), и наивным дурочкам оставалось махнуть родине ручкой.

Эксцессов за годы такого бизнеса пока не случалось, а ежели и назревали конфликты с полицией, Лосев решал их оперативно и надежно, посредством денежного эквивалента с энным количеством нулей…

В общем, сегодня как раз объявился Фартовый, старый кореш Лося, и тонко намекнул, мол, у него одна фифа гостит, в аккурат должна приглянуться Толику. Ну, Лось и сорвался на природу, Ингу с собой захватил, под предлогом отдохнуть с шашлычком, да под коньячок вдали от пыльной столицы.

Калачом он был тертым, знал, что спешка в таком деле могла обернуться самой настоящей жопой, и потому не торопился с места в карьер. Приехал на угодья к Егорычу под видом дорогого гостя, и, напустив на себя равнодушие, смешанное с благодушием, решил размять кости, да побродить по хозяйству приятеля. Ефросинья с недовольством преградила ему путь, не давая войти в сенцы, уперла сухонькие ручонки в тощие бока, и тихо молвила:

— А чего-то Вам в доме надобно, Анатоль Петрович? Вона, не видишь разве, уборку я затеяла. Ты сапоги-то сходи, сними на крылечке, грязи тут натаскаешь, а мне горбаться потом, подтирай за вами.

Эту старую ведьму, невесть откуда привезенную Васькой, Лось на дух на переносил. Хоть и не верил в байки, будто сила у неё колдовская имелась, а бабку всё равно побаивался. Лично видел, как она похмелье Егорычу снимала в прошлом году, да и сам как-то настоечку её волшебную пробовал, от «медвежьей болезни» лечился — как рукой сняло, а то ж из сортира не вылезал сутки напролет после даров лесных — грибочков отведал от пуза и ягод дикой малины.

Но в том-то, блять, и дело, что ему надо было сейчас в избу попасть. Да гостью ту взглянуть, оценить, стоила ли девка внимания, или облажался в этот раз Егорыч, «порченый товар» подсовывал. Усмехнувшись, Лось лениво ковырнул в зубах, и шмыгнул носом, изображая простачка.

— Чё раскудахталась-то, баб Фрося, а? — примирительно произнес, почесав затылок с густой рыжей шевелюрой. — щас сниму боты, не мудак какой, чужой труд уважаю. Пить хочется, глотка пересохла, вон, Егорыч божится, что у него в заначке есть «лекарство» знатное. Ну, чего таращишься, старая, пустишь, иль тебе в ножки кланяться?

Ефросинья презрительно скривилась. Кем был этот человек, знала она прекрасно, ушами, хвала Господу, умела пользоваться, когда на рынок ездила. А про Лося поговаривали такое, что челюсть отвисала, да и Егорыч особо не скрывал от неё, с кем дружбу водил. Таких, как Анатоль, бабка люто ненавидела, ибо никто не давал право творить беспредел над себе подобными. И распинаться перед «дорогим гостем» она не желала, да и девку, от греха подальше, лучше не показывать этому упырю. Пускай к своей крашеной мымре топает, а она, Фрося, ежели сказала как, так и будет.

— Не пущу. — отрезала сурово, оттесняя Лося от двери, даром, что худющая, а силенки имелись, как никак, в деревне выросла, тяжелую работу с малолетства знала. — ступай, милок, ступай с Богом, не гневи. Не доводи до лиха, бумерангом к тебе вернется, знаешь ведь, какая во мне сила заложена. Ну, кому сказано, кыш отседова, пока уборку не закончу, нечего тут шастать!

И хлопнула дверью перед носом у Лосева. Вор недобро ухмыльнулся, уголки плотно сжатых губ слегка дернулись. Ну, ничего, старая карга, стращать его бесполезно, а уж кому еще бумеранг прилетит, видно будет.