Часть 2. Глава 10

Синайская пустыня, лагерь Бешеного Шакала

Похвастаться благородным происхождением бастард шейха Абдуллаха ибн Аббаса не мог, с самого рождения ему внушали, что он ничто, незаконнорожденный сын рабыни. Для гордого мальчишки, в чьих венах бурлила смешанная кровь русских и восточных предков, жить в постоянном унижении было невыносимо. Амиру казалось, что все тычут в него пальцем, и смеются за спиной, презрительно называя ничтожеством, и лишь сила духа, доставшаяся от отца — истинного воина, помогла ему не сломаться.

Много воды утекло с тех времен, когда шейх, его сын, дочь, и наложница покинули Синайскую пустыню, чтобы начать жить заново, без кровопролития, среди людей большого города. Они много путешествовали, побывали на родине Арины в России, и десятилетний Амир за время странствий даже сумел выучить несколько языков. Писать на них было задачей сложнее, особенно постигать русскую речь с её непонятными оборотами, но говорил он благодря урокам матери, на нём вполне сносно. Удивительные страны его не впечатляли, Амира, с младенчества вкусившего сладость свободы, отчаянно тянуло в бескрайние барханы, под палящее солнце, ибо только там он мог дышать полной грудью.

Смерть забрала у него отца и мать, не пощадила и младшую сестренку, и тогда двадцатилетний бастард навсегда покинул Дубай, снова вернувшись туда, где мог быть господином для своего народа. Его боялись, и он ценил это, считая, что страх порождает уважение. Называли жестоким, так как он не давал спуску никому, требуя от каждого выполнения прямых обязанностей, а те, с кем у Амира не прекращались стычки на фоне укрепления собственных границ владений, прозвали его Бешеным Шакалом пустыни…

***

— Неверные уже здесь, Амир. Выставили патруль на въезде, прикажешь сначала обыскать их или…?

Запыхавшийся молоденький паренёк ворвался в шатёр господина, на ходу утирая мокрое от пота лицо концом платка. День, как большинство этим летом, выдался жгуче — жарким, солнце висело над пустыней раскаленным диском, под его маревом пески казались погребенными под туманным куполом. Дождей не было уже больше недели, бедуины изнывали от пекла, вяло занимаясь делами, и мечтали о наступлении ночи, чтобы укрыться в своих палатках.

— Кто пожаловал? — поинтересовался Амир, бросив на Камаля испытующий взгляд из-под густых черных бровей.

— Те, торговцы рабынями. — тонкие губы парня скривились, — люди Лосева, у них послание для тебя. При них товар, поговаривают, специальная посылочка для тебя. Личный подарок, так они сказали.

Амир усмехнулся, не спеша отдавать приказ проводить посланников к нему. С Лосевым у него были давние, деловые отношения, своего рода договоренность. Русский бандит перевозил через его границы то, что продавал в Дубае или Каире, за беспрепятственный проезд платил дань, и разбросанные по пустыне бедуинские племена Амира не трогали иностранцев, давая тем открытый путь в Египет. Что именно московский отморозок возил в обход таможни, Амиру было плевать, пока не вспыхивало конфликтов, его всё устраивало.

В лагере Шакала русские не задерживались на ночлег, лишь изредка, если случались проливные дожди, пережидали тут непогоду. Поэтому сейчас, услышав про какой-то подарок, Амир насторожился. Он не любил сюрпризов, они, как правило, заканчивались весьма плачевно, и совершенно не представлял, с чего вдруг русский решил что-то ему прислать. Нет, он не боялся, что то окажется примитивная бомба, Лось, хоть и числился среди сородичей полным подонком, в делах бизнеса был честен, и никогда бы так подло не поступил по отношению к хозяину пустыни.

На хрена ему кончать его, Амира? Совместной торговли они не ведут, связывает их только одна ниточка — плата за свободные пути через Синай.

— Амир…? — напомнил о себе Камаль, оглянувшись через плечо. — что прикажешь делать?

Водрузив на голову белоснежную куфию, и закрепив её серебряным обручем, Амир кивнул мальчишке, подтолкнув к выходу.

— Хочу сам взглянуть, что это за удивительный презент от нашего русского «друга». Кликни Джафара, пусть идёт к шлагбауму.

— Для подстраховки? — оживился Камаль, смекнув, что может случиться заварушка с перестрелкой.

Джафар был телохранителем Амира, и от праздности того не звали на переговоры, а уж нравом обладал зверским, мог «поливать» из автомата по живым мишеням без малейшей жалости. Был он суров, хладнокровен и немногословен, никто точно не знал, где Амир с ним познакомился. Однако, со дня появления в лагере этого высокого, крепко сбитого человека с обветренным лицом и волчьими глазами, слава о жестокости синайского Шакала разгорелась ярче…

— Еще никому не удалось измерить глубину реки двумя ногами сразу, Камаль. — невозмутимо отозвался араб, тронув парнишку за плечо. — Запомни золотую истину — дважды посмотри, прежде чем прыгнуть, — но не назад, а вперед.

***

И потянулись дни ада…

Поначалу Леля отчаянно молилась, чтобы произошло хоть какое-нибудь чудо, неважно, что именно, да пусть бы наступил апокалипсис, если бы это позволило ей вырваться из лап похитившего её подонка. Теперь недолгие дни в доме Анархиста казались ей жалкой прелюдией к кошмару, который начался после её побега. Как ни крути, а ведь она сама навлекла на себя неприятности. Сидела бы тихо, сумела бы как-то договориться с Тамерланом, в сравнении с этими людьми (зверями) он был ангелом.

Ни разу ни к чему не принудил, правда, руки распустил пару раз, ударил, но он, по крайней мере, хотел её, а этим она нужна только как товар. Лелька понятия не имела, куда её везли. Когда тот урод доставил её в город, и передал своим подхалимам, она очутилась в другой машине — небольшом фургоне, в котором и провела весь путь от Москвы до частного аэродрома.

Пока мерзавец, действовавший по поручению хозяина, решал какие-то вопросы с таможенниками, к Леле прислали женщину — врача. Та без лишних слов и капли сочувствия обработала её раны, и вкатила лошадиную дозу снотворного. А может быть, это был транквилизатор, Лелька не разбиралась в медицинских препаратах, однако, после его воздействия у нее напрочь отключилось всякое восприятие реальности.

Она смутно помнила, как её затащили в кабину четырехместного самолета, потом был изнуряющий перелёт, снова укол, и очнулась девушка уже в номере гостиницы. При ней неизменно находились двое амбалов, один из них на ломаном арабском разговаривал с персоналом, другой не отходил от нее ни на шаг. И Леля, окончательно придя в себя после морока лекарств, с ужасом сообразила, что подтвердились худшие опасения.

Краем уха, пребывая в полуобморочном состоянии, пока джип мчался в Москву, Леля слышала, как этот гад обронил кому-то, говоря по телефону:

— …ага, счас! Её муженек трусливое говно, раз свалил свой грешок на бабу, вот она и будет отрабатывать… ха-ха-ха, телом, блять, чем же еще… Чтоб её ненаглядный в следующий раз мозгами пошевелил, прежде чем в кусты дернуть…

Её продадут в рабство, как и грозился тот ублюдок, просить защиты не у кого, оставалось лишь полагаться на саму себя. У бандитов повсюду связи, надеяться на помощь полиции нет смысла. Раз они умудрились вывезти её из родной страны без документов, неволей, значит, и здесь (кстати, где, в ОАЭ или Турции?) у них всё под контролем.

Спина жутко болела, при каждом движении напоминая о себе, но сидеть и тупо ждать чего-то Леля не могла. Номер, разумеется, был заперт снаружи, те двое, уходя утром, велели ей принять душ, а она из вредности не подчинилась. Обшарила все углы, телефон оказался включенным, но, когда молодая женщина попыталась дозвониться до Лерки (кажется, в Москве сейчас полдень, значит, подруга в своем салоне, а мобильный она там врубала на беззвучный режим, и поймать её можно было только по стационарному, рабочему), её постигло фиаско. От волнения код родной страны начисто вылетел из головы, да и номер телефона салона не помнила. Звонить Наташке тоже было бесполезно, равно как и мужу.

С памятью у нее вообще было не ахти. Она забывала даже свои пароли, поэтому всегда записывала всё в блокнот, с которым не расставалась ни дома, ни в банке. Чертыхнувшись, Леля плюхнулась на кровать, тут же ойкнув — позвоночник пронзило острыми иглами боли. Неужели её не ищут, и она сгинет в чужой стране, став грязной потаскухой?! Арабского она не знала, шанс как-то дать знак горничным или постояльцам развеялся, не успела Лелька об этом подумать.

Да и стоило ли продолжать бессмысленно рисковать? Совершенно понятно, что судьба от неё отвернулась, нужно собраться с силами, и действовать тоньше. Притвориться покорной (в крайнем случае, смирившейся), выждать удобный момент и сбежать. Уж кто-нибудь в этой стране должен хоть чуть-чуть понимать по-английски! Ей бы только до русского посольства добраться…

Дверь распахнулась бесшумно, возникший на пороге один из её сопровождающих властно махнул, приказывая Леле выходить. После осмотра той тётки — врача ей выдали чистую одежду. Простое длинное платье, босоножки и большой платок, которым велели покрыть голову. Она где-то слышала, что мусульмане с осуждением относятся к иностранкам, которые разгуливают по их городам без платка и в откровенных нарядах. Конечно же, никто не заботился о чести пленницы, скорее, одели её скромно, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Да она и сама не желала показываться на людях в таком плачевном виде — похитители не церемонились, пару раз Лельке досталось от того урода, умыкнувшего её от Егорыча, и на лице красовался синяк, была разбита губа, не говоря уж про покалеченную спину.

— Вам это с рук не сойдёт! Я не вещь, чтобы меня продавать! И не рабыня! — прошипела Леля, намеренно толкнув мужчину плечом на выходе.

— Заткнись. — беззлобно посоветовал он, грубо ухватив её под локоть. — короче, слушай сюда и запоминай. Щас делаешь вид, что ты моя баба, лицо лучше закрой платком. Будешь брыкаться и надоедать мне по дороге, вышибу дух, уяснила, кукла?

— Я же твоя соотечественница! А если бы на моём месте была твоя сестра?! Сердце бы тоже не дрогнуло? — язвительно фыркнула она, с ненавистью взглянув на него.

— У меня нет сестры. — хмыкнул негодяй, вместе с нею спускаясь вниз. — а если б и была, то не трахалась бы с кем попало и с такими мразями, как Анархист, не якшалась. Всё, закройся, сказал, не зли меня.

— Я тебе заплачу. — используя последнюю надежду, как можно убедительнее прошептала Лелька, вцепившись обеими руками в предплечье надзирателя. — слышишь ты? У меня есть сбережения, я тебе всё отдам! Отпусти меня, а? Ну, соври своему боссу, что я сбежала. Или сдохла по дороге от истощения. Пожалуйста, отпусти меня.

Он замедлил шаг, словно обдумывая её слова, но, едва Лелька порадовалась удаче, как он круто развернулся, притиснул её к стене, и пятерней сжал горло. Ей пришлось вытянуться по струнке, привстав на носочки, дабы не повиснуть в воздухе, ибо мерзавец рванул её на себя, а роста он был довольно высокого.

— Слышь, коза, ты чё, за лоха меня принимаешь? — скривил он мясистые губы, встряхнув её, — на хер мне твои грошики упали, убогая. Чё ты мне можешь предложить? Жалкие пять — десять тысчонок деревянных? Короче, еще раз чё-нить вякнешь, я тебе язык отрежу. Ясен пень? Амиру по хрен, немая ты или разговорчивая, он с тобой не беседовать будет, уж поверь мне. Мне повторить, или ты усекла, чё я сказал?!

Она задыхалась в его хватке, и потому смогла лишь сдавленно просипеть, что всё поняла. Договориться с этими козлами нереально, он прав, зачем ему лишние проблемы, если за эту непыльную «работу» ему платят в десятки раз больше всех её сбережений. Проглотив дикое желание завопить на всю гостиницу, Лелька проковыляла за ним во двор, яростно стиснув зубы. Чёрта с два она станет рыдать и сдаваться на милость этих тварей.

— С людьми Шакала уже связались, нас ждут. — сообщил приятель подонка, когда Лелю запихнули в джип с открытым верхом, за рулем которого сидел молчаливый араб.

— Чую задницей, напрягов с этой, — кивнул первый на пленницу, строптиво уставившуюся в окно, — Амир не оберётся. Она ж по-хорошему ни хера не хочет, пиздить её надо, чтобы покладистей была.

— А это чё, наши проблемы? Шакал, говорят, охоч до диких козочек, вот пусть и укрощает. — усмехнулся тот, забираясь на сиденье рядом с водителем.