Глава 43

Я не умею извиняться. От слова «совсем». Всегда теряюсь или запинаюсь. Не могу подобрать правильные слова и не знаю, что сделать, чтобы загладить свою вину.

Но больше всего боюсь, что другому человеку это будет не нужно.

Гром сейчас выглядит именно так: руки в карманах серых спортивок, лицо каменное, не выражающее никаких эмоций, взгляд отсутствующий.

– Олег? – Закусив щеку изнутри, смотрю на его широкую спину с четкими, словно прорисованными мышцами. На линии татуировок, спускающихся от плеч к запястьям. – Ты голодный?

– Угу. – Идет в сторону гаража, не выпуская из рук ветровку, в которой пришел. Притом что футболку он только что кинул в стирку.

Собирается ночевать в машине? Или просто провоцирует меня на чувство вины?

– У тебя такой вид, будто ты не спал всю ночь, – пытаюсь поддержать диалог, чувствуя себя по-идиотски.

– Не спал, угу, – подтверждает сухо. И скрывается за дверью, ведущей в гараж, оставляя меня одну посреди коридора.

Да, я знаю, что сглупила. Знаю, что виновата. Но видя, как Гром законно дуется, не могу избавиться от чисто женского инстинкта – обидеться в ответ.

Ну не привыкла я бегать за кем-то! Не привыкла навязываться! Обычно это он…

И тут меня накрывает осознанием:

Я привыкла к тому, что Олег за мной бегает.

Подумать только!

Могла ли я предположить, что Гром когда-то будет бегать за мной? Да никогда!

А теперь он бегает от меня …

Преследовать Олега так и не решаюсь. Не придумав ничего лучше, скрываюсь на кухне. Вожусь на ней около получаса: готовлю нам завтрак, чтобы хоть чем-то занять себя. И особенно свои мысли.

Вот только это плохо помогает. Я все равно то и дело проваливаюсь в размышления.

Одних извинений недостаточно. Я понимаю. Но как теперь все исправить?

Я позволила близняшке себя обмануть. Повелась на провокацию. Сказала, что доверяю Олегу, – и чуть не разрушила все своими же руками!

А если бы Гром не стал разговаривать со мной? Если бы просто промолчал, как вчера?

Я бы уехала, ненавидя его.

Боже…

Какая же я импульсивная дурочка!

Закончив печь блинчики, наливаю мед в небольшое стеклянное блюдце и варю кофе на две порции.

Снова кофе. Уже становится плохой привычкой.

Надо поговорить с Лолой. Я должна бороться за свое счастье. А она не имеет права вмешиваться в мою жизнь. Да и разве сестры так поступают? Когда Лола встречалась с Олегом, я делала все, лишь бы она была счастлива.

Так почему же теперь сестра делает все, чтобы разрушить мое счастье? Мы же семья…

«А была ли у меня вообще семья?»  – отдает выстрелом в сердце.

От этой мысли руки начинают дрожать, и я случайно разливаю кофе на столешницу. Капли разлетаются во все стороны, а самые крупные попадают мне на руку, обжигая. Я шиплю ругательства на всю кухню. Бросаю турку в раковину, включаю холодную воду и подставляю под нее обожженное предплечье.

Олег решает появиться ни раньше, ни позже, именно сейчас. Каменное выражение испаряется, стоит ему заметить красное пятно на моей руке и услышать жалобное хныканье.

Кинув какую-то коробку на кухонный остров, он подлетает ко мне.

– Ника, ты в порядке? Сильно болит? Дай посмотрю! – По-весеннему зеленые глаза мечутся от моего лица к ожогу и обратно.

А я…

Я готова расплакаться от того, что он больше на меня не злится. И что его малахитовые глаза снова полны эмоций, когда он смотрит на меня.

– Уже не болит. – Смотрю на то, как парень дует на ожог, и улыбаюсь сквозь подступающие слезы.

Я не чувствую его дыхание на своей коже – мешает сильный поток воды из крана. Зато ощущаю всем сердцем. Рана на нем затягивается, оставляя после себя едва заметный красный след. И уже не больно. О той агонии, которая крыла последние два дня, напоминают лишь слегка опухшие веки.

А если бы я доверяла Грому, то всего этого вообще бы не было.

Вдруг становится так грустно, что я судорожно всхлипываю.

– Ну, ты чего, Веснушка? – Во взгляде парня мелькает неподдельное беспокойство и тревога. – Не плачь, слышишь? Нервное истощение заработаешь. Столько плакать! Любимая моя, хорошая моя, родная… – шепчет он, заглаживая и покрывая поцелуями всю меня.

Я забываю про воду. Про ожог… Вообще обо всем забываю.

Есть только я и Гром. И эти глаза, полные беспокойства за меня. И любви. Такой сильной, что она распирает грудь и сдавливает ребра.

– Олег, – цепляюсь за его предплечья. Всматриваюсь в такое родное и любимое лицо. В каждую его черточку. – Ты меня любишь?

– Конечно, люблю! Люблю, Ника! – хмурится он, отвечая в ту же секунду. Берет мою обожженную руку и, легонько подув на нее, осторожно целует красные пятнышки.

И вот как тут не плакать, когда он такой искренний и настоящий?!

Как можно быть такой многогранной личностью, в которой сочетается несочетаемое? Безграничная нежность и бессердечие. Человечность и агрессия. Терпеливость и бунтарство. Творчество и разрушение. Помощь другим и мстительность.

И это все – Олег Громов.

– Ты делал для меня так много хорошего, – шепчу едва слышно, – а я ничего не замечала.

Парень потрясенно молчит. Сводит брови на переносице и больше не шевелится, застыв, словно статуя. Мышцы под моими ладонями деревенеют. А беспокойство в его взгляде лишь усиливается.

– Я ревновала тебя к Лоле и думала лишь о том, как спрятать свои чувства, чтобы ни ты, ни она не заметили. А когда ты прекратил общаться со мной… Я чуть с ума не сошла. Но потом ты вернулся, и все так резко изменилось. Эта твоя месть, а затем признание в любви… Мне, Олег! Не Лоло… Мне! Оно просто накопилось… В такое трудно поверить, понимаешь?

Гром отмирает. Прислоняет указательный палец к моим губам и сипит:

– Тш-ш, не надо, Ника. Не продолжай. Я все понимаю.

– Это была ошибка. Я не должна была… – Не могу остановиться, сильнее сжимая пальцы на его предплечьях.

Олег заключает мое лицо в свои ладони. Смотрит, пронзая своими демонически пленительными глазами.

– Сделанного не вернуть. Мы накосячили. Это факт. Но на то она и жизнь, чтобы ошибаться, вставать, делать работу над ошибками и идти дальше, Ника. Мы неидеальны. Никто не идеален.

Я печально усмехаюсь.

Пусть он скажет это моей матери, которая всю жизнь требовала от меня соответствия своим ожиданиям.

– Ты самый добрый демон, которого я встречала, – шмыгаю носом и улыбаюсь. Смеюсь, сквозь подступающие к горлу слезы. Трусь щекой о его ладонь, прикрыв веки.

– Я часть той силы, что вечно хочет зла…

– …но вечно совершает благо, – подхватываю я.

Мы прислоняемся друг к другу лбами и смеемся. Как-то тихо, но счастливо.

В окно льется теплый солнечный свет. Согревает, освещая кухню и нас заодно.

Или это душевное тепло « демона » согревает меня изнутри?

– Помнишь, ты говорил, что у каждого из нас свои демоны? – Я стараюсь выглядеть серьезной. Но уголки губ все равно предательски ползут вверх.

– Помню, – вкрадчиво тянет Гром, догадываясь, что в моей фразе есть подвох.

– Так вот. – Держу томительную паузу, сохраняя немного интриги. И выпаливаю, краснея: – Меня только что осенило.

– Кажется, я уже догадываюсь, – бормочет парень, а его грудь сотрясается от тихого смеха.

– Мой демон – это ты.

Я хихикаю, скрывая за смехом смущение, а Олег демонстративно закатывает глаза.

Фыркает:

– Долго же ты соображала, Веснушка. – Чмокает меня в щеку и притягивает к себе. – Иди сюда, мой Гёте. Тут где-то была мазь от ожогов, – Гром тянется к кухонным шкафчикам, сюсюкаясь со мной, как с маленькой. – Сейчас намажем руку, и все пройдет.

А я и не против.

Никто никогда не относился ко мне с такой заботой, как он. Даже когда я была ребенком.

Достав аптечку, парень находит нужную баночку. Я послушно протягиваю руку, улыбаюсь, слушая, как он мило бормочет что-то, заговаривая мне зубы, чтобы я не чувствовала боли. Его нежные пальцы так аккуратны, что щемит сердце.

– Значит, я прощена, мой Данте ? – спрашиваю, набравшись смелости.

Олег поднимает на меня внимательный взгляд. Щурится, продолжая удерживать мою руку в своем плену. А потом наклоняется и целует чувствительную кожу на запястье, не сводя с меня глаз.

– Да, но тебя ждет особенное наказание, – по́шло басит он, от чего живот скручивается в узел. – Правда, сначала мы настроим твой новый телефон, – кивает он в сторону коробки, сиротливо лежащей на островке. – И выспимся хорошенько. Нам нужны будут силы. Очень много сил. – Улыбается криво. С намеком.

Я с вызовом смотрю на него в ответ. Впервые мне не хочется спрятаться.

– Сначала мы позавтракаем, – отвечаю я, прижимаясь к Грому всем телом. И приникаю губами к бьющейся жилке на его шее. – А потом я приму от тебя любое наказание.

Голос охрип, а тело плавится от близости любимого мужчины. Да и Олег не остается равнодушным к моим действиям – пульсирующая жилка под моими губами стремительно ускоряется.

Он шумно выдыхает и также хрипло интересуется:

– Прям любое? – Взгляд становится по-лисьи хитрым, а на дне малахитовой радужки черти принимаются выплясывать самбу.

– Любое, но без фанатизма!

Меры предосторожности не помешают: мало ли что этому извращенцу в голову взбредет.

– Эти твои вечные «но», – поджимает он губы, кривляясь. И наконец, замечает блинчики на столе. – Ого! Ты испекла мне блины?

Парень подскакивает к столу и хватает с тарелки сразу два, с блаженным выражением на лице запихивая их в рот.

Я на мгновение теряюсь от такой стремительной перемены. Но быстро вспоминаю то, что узнала за неделю совместной жизни. Этот хитрый гаденыш намеренно так делает. Сам тоже сгорает от желания, но предпочитает, чтобы я с ума по нему сходила, теряя голову.

– Не подавись, жуй помедленнее! Олег! – ворчу я, чтобы снять напряжение.

– Та фую я, фую!

Не выдержав, хохочу. Подойдя ближе, прислоняюсь к горячему боку парня, и обвиваю руками его за талию. Чувствую, как он обнимает меня в ответ, не прекращая усиленно двигать челюстями, чтобы я не переживала.

Нежно поцеловав Олега в плечо, собираю большим пальцем капельку меда с его подбородка и очень медленно слизываю ее.

Поймав его пристальный, тяжелый взгляд, выдыхаю:

– Дурак ты, Громов. Но я так тебя люблю.

Стоит ли говорить, что после моей откровенной провокации мы не только не поели и не настроили телефон, но и даже не отдохнули, начав сразу с десерта …

***

Олег паркует машину недалеко от моего дома. Я смотрю на перекошенный низенький заборчик, обвалившуюся штукатурку на стенах, ржавый шифер и окна, которые я так и не успела покрасить.

Меня накрывает мрачное чувство, похожее на уныние.

Все такое старое и мрачное. Давящее. Мы столько лет здесь живем, – лет двадцать, не меньше, – а с тех пор ничего не изменилось.

– Ты уверена?

Гром кладет руку поверх моей, поглаживает ее большим пальцем, как бы говоря: « Я рядом. И поддержу тебя, что бы ни случилось ».

– Да. Я должна поговорить с ней и сказать, что уезжаю. Ну, и вещи собрать тоже.

Перевожу дыхание. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди – настолько мне страшно входить в этот дом и разговаривать с матерью. Но это нужно сделать.

– Если я вдруг услышу крики… – Он замолкает, многозначительно косясь на меня. – Прости, Веснушка, но я не смогу просто стоять и ничего не делать.

– Знаю. Но ничего не случится. Правда. У Лолы завтра день рождения, вряд ли мама будет портить ей настроение скандалом со мной, – горько ухмыляюсь.

Настает моя очередь ободряюще держать Олега за руку и успокаивать поцелуями. Радует, что в его машине тонированные стекла, а то по деревне уже бы пошел интересный слух.

Хотя он и так пойдет. Точнее, полетит! Сразу же, как только я выйду из дома с чемоданом и сяду в черный мустанг Громова.

– Ладно, все. – Отрываюсь от его губ, но глаза не открываю. Уходить не хочется. – Я пошла.

– Может, пойдем вместе?

– Нет, там Лола. Она точно закатит истерику, увидев нас вместе. Да и мама…

– Понял-понял, – вздыхает он, отрываясь от меня. Но руку мою не отпускает. Откидывается на кожаное сиденье и проводит рукой по затылку, глядя сквозь лобовое стекло. – Не хочу, чтобы ты шла туда одна. В прошлый раз я еле тебя успокоил.

– В этот раз я не буду плакать. И готова если не ко всему, то ко многому, – ободряюще улыбаюсь. Хотя на самом деле не чувствую такой уверенности. Скорее, храбрюсь.

– Смотри мне. – Олег хмуро изучает меня еще минуту. И только убедившись в чем-то, открывает центральный замок. – Топай, пока я не передумал.

И я тоже…

Гром отпускает мою руку, и я выхожу из машины, не дав себе ни минуты на размышления. Достаю небольшой чемодан с заднего сиденья, перехожу дорогу и толкаю перекошенную на бок калитку. Та скрипит, словно не хочет, чтобы я сюда возвращалась. Но я не обращаю внимания на знаки, будучи уверенной в том, что все делаю правильно.

Оказывается, мама меня ждала. Наверное, заметила незнакомую иномарку через окно. Едва я переступаю порог, как она выходит навстречу и останавливается в коридоре, загородив проход. Скрещивает руки на груди, проходясь по мне взглядом, полным отвращения.

Выплевывает:

– Явилась? Уже выгнал тебя? – указывает подбородком в сторону улицы.

Я теряюсь, вдруг осознав, что обманула не только себя, но Олега. Я ни черта не готова к этому разговору.

Тело вдруг резко становится ватным. В горле застревает жгучий ком. Я пытаюсь сглотнуть его, но не могу. Меня всю трясет, а желудок скручивает неприятный спазм.

Я смотрю на маму и понимаю, что она даже не переживала. Ей было все равно, где я и с кем я.

Все-таки прав был Олег. Нервное истощение не прошло для меня даром, и если раньше нужно было постараться, чтобы довести меня до слез, то теперь любое неприятное событие ранит очень сильно.

Кусая губы и щеки изнутри, ищу хоть какой-то намек на то, что мама рада меня видеть. Но она вся напряжена и выглядит так, словно вот-вот кинется на собственную дочь. Или начнет кричать.

– Мам, я…

Договорить мне не дают:

– Не мать я тебе больше! А ты мне – не дочь! – яростно машет рукой, разрезая воздух. – Не смей больше переступать порог этого дома, после того как сбежала и закатила концерт в больнице, поняла меня?! Вырастила шлюху неблагодарную на свою голову!

«Шлюху» , – бьет по оголенным нервам. И повторяет эхом в голове: «Шлюху, шлюху, шлюху … »

Я задыхаюсь, не в силах сделать полноценный вдох. Мне будто нож в сердце всадили.

Но мать ничего не замечает, продолжая:

– Проваливай, кому говорю! – Она распаляется еще сильнее.

Подойдя ближе, мама начинает выталкивать меня из дома, не заботясь о том, больно мне или нет.

– Пошла отсюда, тварь неблагодарная! Живи теперь, где хочешь!

– Мам… – сиплю пораженно, и слышу, как воздух со свистом выходит из легких.

Она отпихивает чемодан в сторону, хватает меня за грудки и встряхивает. Орет на весь дом:

– Не смей меня так называть! Ты хоть знаешь, через какой ад я прошла на этой неделе? А сколько таблеток выпила? Я тебе тысячу раз говорила, что деревня у нас маленькая! Все уже в курсе, чем ты занимаешься! Только о тебе и говорят, знаменитость хренова! Что по рукам пошла, что тебя видели в каких-то гадюшниках непонятно с кем! Я уже устала краснеть из-за тебя! На меня все осуждающе косятся на базаре! Спрашивают о тебе, а мне даже ответить им нечего, потому что все так и есть! Даже в глаза никому посмотреть не могу! Стыдно! Позорище! – кричит мать, сверкая злыми глазами.

Моими глазами.

Так мне казалось раньше. Но сейчас эти глаза такие чужие и незнакомые.

– Выбрала мужика, а не семью, вот и проваливай к нему! Нет у тебя больше ни матери, ни сестры! И дома тоже! Знать тебя не хочу!

Глаза застилают слезы. Я уже ничего не вижу. Но чувствую .

Как мать выпихивает меня на улицу, стараясь ударить или задеть побольнее. Как жалит словами, кроша то, что осталось к ней хорошего и теплого. Как болит мое сердце. Как я задыхаюсь от того, насколько мне плохо.

Поскользнувшись от очередного удара, я падаю в лужу, оставшуюся после вчерашнего ливня, с трудом успев подставить руки. Вся в грязи, морально и физически, я даже не пытаюсь подняться, потому что больше нет сил.

Мне хочется исчезнуть. Хочется заткнуть уши, лишь бы не слышать то, что мать продолжает верещать на всю улицу.

Я сомневалась, что мама меня ненавидит? О нет, я глубоко заблуждалась. Она не просто меня ненавидит. Она считает меня шлюхой. Неудачницей. И позором семьи.

– Лучше бы я тебя вообще не рожала, – шипит мать, и меня будто током поражает, обездвиживая.

В груди давит уже так сильно, что я непроизвольно тянусь к ней рукой, пытаясь выцарапать все, что заставляет меня испытывать эмоции к этой женщине.

– За что, мам? – шепчу, подняв на нее глаза. Но больше не вижу там синеву, которую видела раньше. Которую считала похожей на свою.

Глаза матери – кроваво-красные от злости. И чужие. Дикие. А морщинистое лицо такое уродливое, что я отворачиваюсь.

Не могу на нее смотреть…

Зачем я вообще вернулась?

Мне же ничего не нужно… Ничего! Ни от нее, ни от кого бы то ни было! Я бы заработала себе на вещи!

Но ведь дело не в них, а в том, что это был лишь предлог, чтобы увидеться с родными.

Меня трясет, как в лихорадке. Губы высохли и потрескались. По щекам текут слезы – оказывается, я давно плачу.

Как унизительно и больно.

Как же больно…

Я наклоняю голову, понимая, что больше не хочу бороться. Не хочу продолжать. Не хочу. Ничего не хочу.

Я так мечтала услышать от матери слова любви. Похвалу. Хотя бы раз увидеть одобрение и поддержку. Но даже представить не могла масштаб неприязни и ненависти к себе.

– За что? – запоздало верещит в ответ эта женщина. – Ты еще, паскуда, спрашиваешь за что? – Тянет пальцы к моим волосам. – Воспитывать тебя надо было! Бить, как советовала Митрофановна, когда с этим непутевым пропадала! Пока Лола училась, ты…

– Замолчите сейчас же! – рычит Олег, появившийся словно из ниоткуда. Он загораживает меня от монстра в облике моей матери спиной. А потом рывком поднимает меня из лужи и прижимает к себе. Так крепко, что трещат ребра.

Эти сильные руки защищают меня от всего мира, и я уже ничего не замечаю и не слышу. Я в какой-то прострации, словно это происходит не со мной. Словно это ужасный сон. Кошмар. И лишь знакомый, успокаивающий запах Грома и тепло его тела заставляют меня цепляться за реальность.

– Ты еще и его сюда притащила? – доносится сквозь толщу воды в ушах. – Ах ты тварь мелкая! Пошли вон отсюда! Оба! Указывать он мне еще будет! Посмотрим, что скажут твои родители!

– Мне плевать и на вас, и на то, что скажут мои родители, – зло бурчит Олег.

– Вспомнишь еще меня, Вероника, когда этот сатанист наиграется с тобой и бросит. Пожалеешь, что мать не слушала! Пожалеешь, что променяла семью на деньги!

– Не слушай ее, маленькая моя. Я здесь. Я рядом. Дыши, Ника. Вот так. Все хорошо. Сейчас все прекратится. – Его голос словно маяк, который выводит меня из тьмы. Из тумана, полного самых страшных монстров.

Я вжимаюсь в грудь Олега. Делаю, как он просит – дышу им. Слушаю бешеный стук его сердца. И краем сознания понимаю: единственное, о чем я действительно жалею – это о том, что вернулась сюда.