Глава 15

Глава 15

Группой петербургских архитекторов разработан проект жилого дома, в квартирах которого будут отсутствовать совершенно кухни, знаменные одной центральной с лифтом для подачи кушаний во все квартиры в обусловленное время. Подобные дома уже получили распространение за границей и житье в них сходно до известной степени с житьем в пансионах. Вообще работа прислуги в этого типа домах (при водяном отоплении и проведенных всюду механических очистительных приборах) сводится почти к нулю. Первый подобный дом в Петербурге проектируется для лиц среднего достатка, а затем уже будут строиться дома для рабочих и мелких служащих.

«Вести»

И снова поворот.

Странно так, когда жизнь разделяется на две половины. В одной — революционеры, заговорщики, сумасшедшие учёные, пусть на первый взгляд наверняка выглядят нормальными. В другой — гимназия.

Уроки.

Преподаватели.

Класс, пусть поредевший, но шумный. И ощущение неправильности, как будто какая-то из этих частей — подделка. Только какая?

Та, в которой Мишка с Тимохой снова едут по адресу, чтобы окончательно завалить пещеры? И Татьяна изо всех сил старается выглядеть спокойной. Или та, в которой Потоцкий всерьёз рассказывает, где лучше ловить жаб. Зачем? Да тут есть варианты.

Их и надуть можно.

И бега устроить.

И подкинуть кому из преподавателей, ежели чего.

И вообще, жаба в хозяйстве зверь полезный, если вдуматься. А Орлов, которому это пересказываю зачем-то, загорается идеей жабьих бегов. Или скачек? Жабы-то скачут. И прожект рисует, в котором при гимназии и жабий ипподром, и конюшни.

Лягушни? Жабушни?

И в какой-то момент все хохочут, будто и забывая о том, что за забором иная жизнь.

А она есть. Течет себе своим чередом. И вновь же ощущение неправильности. Я ждал, что эта треклятая поездка что-то изменит, радикально, а она не изменила. Разве что город успокаивался. По тому миру ещё знаю, что люди ко всему привыкают. А тут и привыкать-то не к чему. Закрыто кладбище? Так оно давно уж закрыто. Теперь ещё и патруль приставили.

Наличие патруля, оно очень-то на людей успокоительно действует.

Молебны служатся?

Крестные хода идут?

Патриарх самолично люду является? Звон колокольный летит по городу? Это всё как-то очень быстро стало привычным, обыкновенным. И только там, в самых верхах, движение продолжалось. Причём я скорее понимал это, чем видел.

— Отец сказал, что на выходные я тут остаюсь, — заявил Шувалов и поёжился, сгорбился, обняв себя в попытке согреться.

Осень выдалась ранней.

Как и предсказывал Метелька, через пару дней после возвращения ударили морозы, и как-то так, что поутру стёкла затягивало сизоватой корочкой льда, а из щелей сквозило. И старое здание, которое и в августе не слишком-то нагревалось, впустило сквозняки. Днем ещё возвращалось солнце, но зыбкое, стылое, да и то через раз. Чаще дождило, а если дождь и не шёл, то воздух, набравшись воды, просто был вязким и мокрым.

Никогда не любил Питер.

И день ото дня эта нелюбовь, подкрепленная запахом плесени и холодом — местные одеяла не отличались толщиной — лишь крепла. Я, конечно, не трясся, как Шувалов, но исключительно силой воли.

— Что так? — Орлов снял куртку и накинул на плечи Димке. — Да сиди ты. Я ж огневик. Мне замёрзнуть не грозит. Это ты у нас нежный.

Шувалов отвечать не стал, как и отказываться.

— Уезжают. Герман в Москву собирается, с проверкой кладбищ. Оттуда запрос пришёл. А отец в составе инспекционной комиссии. Он в Лавру идёт. Матушка ещё госпиталями занимается, принято решение о строительстве новых…

— Знаю, — кивнул Демидов. — Мы тоже участвуем.

— Вы — это Демидовы? — я уточняю для понимания. И Яр кивает, поясняя:

— Один строим за свои, а ещё один — совместно с купечеством.

Вот он, к слову, тоже не мёрз.

— Всё равно будет мало, — Елизар подавил зевок. Зевал он скорее по привычке. За прошедшие пару недель Елизар успел оправиться, и даже худоба отступила, благо, кормили в школе отменно, а ещё и перед сном теперь прямо в комнаты стали приносить какао с булками. Не знаю, собственная это была инициатива гимназии или распоряжение свыше, но мы оценили. С какао осень местная становилась не такой и мерзкою. — Медицинский вопрос парой госпиталей не закрыть. Даже в одном городе.

Сказал и всё-таки зевнул, а Серега за ним.

Ну а мы не спорим.

Неохота. Да и прав. Пара госпиталей — это хорошо, но без нормальной системы здравоохранения, это как пробоину пальцем затыкать.

— А некромантов разве в Лавру пустят? — Метелька вот вытянул ноги и на макушку положил учебник по русской словесности. Явно надеясь, что мудрость вышняя сама перетечёт, под воздействием силы тяжести.

— Пустят, — откликнулся Шувалов. — Но рады не будут.

Я думаю.

Шувалов-старший не со светским визитом едет, а с инспекцией. Инспекциям же нигде и никто не радуется. В здравом уме если. Но тут, чую, прижали Синод крепко, если уж согласились на такое.

— Да и ему тяжело придётся. Наших вообще разослали, — Димка снова поёжился. — Кого-то отец отправил в Екатеринбург, кто-то во Владимир уехал, в Тверь… в общем, хотят, чтобы по всем крупным городам прошлись. И совместно с инспекторами Синода.

Даже не знаю, кому тут больше сочувствую.

— Там ещё много кого отрядили, и из думских, и из армейских. Будут земства привлекать свидетелями… в общем, сложно всё. Главное, что понять надо, тут, в столице, воруют или вообще везде.

— Дим, — хохотнул Демидов. — Я тебе и без комиссии сказать могу, что воруют везде.

— Ну да… но тут вопрос в том, что именно воруют и как оно скажется. Слушай, а ты можешь воздух согреть?

— А чего ты такой мерзлявый-то? Ещё ж морозов не было.

— И что? У меня, может, организм нежный, — проворчал Шувалов и носом шмыгнул. Орлов же развёл руки и между пальцами протянулись тонкие огненные ниточки. Тепло ощутил и я, хотя держался на расстоянии. И снова усилием воли заставил себя остаться на месте, пусть и хотелось протянуть руки и согреться.

— А Зевса куда денешь? — я покосился на Метельку, который постукивал учебником по голове и что-то бормотал. Небось, правило.

Правил было много.

Учились они тяжко. И если мне худо-бедно Тьма подсказывала, то Метельке приходилось мучиться самому.

— Так сюда и дену.

— В смысле? — Орлов дёрнул руками, и нити зазвенели, а над ними заплясали искры.

— Отец договорился со школой. Точнее как… Зевс давно стабилен. Я тоже. Кстати, Савелий, ты прав оказался. Он забирает излишки энергии, и в целом потоки уравновесились. Вот. А! Отец думал, что делать. Склонялся отправить меня с Германом, но тут директор сам обратился с предложением. Мол, уникальная возможность расширить знания. В общем, если я соглашаюсь поучаствовать в экспериментах Эразма Иннокентьевича, в таких, конечно, которые не вредят, то Зевсу можно остаться. Само собой, временно…

Ага, только это временное — оно чаще всего постоянным оборачивается.

Но поворот, мягко говоря, неожиданный.

Да, я знаю, что Димка тварюгу контролирует, примерно как я теней. Но моих теней посторонним не видно, о них вообще, кажется, школу в известность не ставили. А вот костлявая тварь размером с теленка, она очень даже материальна.

И зубаста.

И опасна.

И вместо того, чтобы строго-настрого запретить, директор сам эту тварь в школу тащит. Он-то как может быть уверен, что Зевс не вырвется? Не сожрёт кого из учеников?

— Так это ж отлично! — Орлов подбросил нити вверх, и те повисли под крышей беседки. А вот поток тепла от них направился вниз и в стороны.

Хорошо-то как.

Интересно, а в комнате он сможет повторить? А то там, по ощущениям, ещё холоднее, чем на улице.

— Не знаю, — Демидов потёр подбородок. — Как-то оно странно.

— Да ладно, с вами и так никаких нервов не хватит, — Орлов выплетал из нитей сложную конструкцию. — Я уже на папенькиного камердинера с подозрением глядеть начинаю. Вот давеча просыпаюсь утречком. Я обычно ж поспать люблю, особенно, если день выходной. Тут же будто подорвало. За окном темень кромешная, а у меня сна ни в одном глазу. Ну встал, из комнаты выхожу. Просто подумал, что это с голодухи, что если поем, то опять усну. И решил на кухню прогуляться тихонечко. А тут он. Прям за дверью. И мол, чего изволите. И кланяется. Подозрительно же?

Демидов хмыкнул.

Серега рассмеялся, да и Елизар следом. А вот мы с Шуваловым переглянулись. Не знаю, как ему, а мне Анечка вспомнилась. И этого камердинера я бы точно проверил, с фига ли ему-то по ночам не спится?

— И главное, на кого не посмотри, все какими-то не такими кажутся. Неправильными, — продолжал Орлов. — А с другой стороны — милейшие же люди… кстати, вы знали, что у Георгия Константиновича брат был?

— Откуда?

— Младший. И погиб при экспроприации. Шёл по улице, а там эти… налетели на купцов. Бомбу кинули, стрелять начали. В него и попали. Прямо в голову. Он на месте вот и того…

Сердце ёкнуло.

У этих слов нехорошее послевкусие.

Тёмное. Будто внезапный привет из прошлого.

— Вдова осталась. Детишки малолетние. Георгий Константинович о них заботится. Вот… он прежде был против всего вот, что с революцией связано, а ныне и вовсе полагает, что всех, кто как-то связан, надобно на каторгу. А лучше сразу в казематы. Или вот повесить. Взгляды довольно радикальные, и он их не скрывает, — Орлов выпустил искру, которая, извиваясь огненной змейкой, полетела ввысь, утянув за собой всю конструкцию, которая развернулась, повторяя очертания крыши. Этакий купол получился, автономно-нагревательный. Шувалов вон вздохнул с облегчением, распрямился даже, а Орлов произнёс задумчиво. — У меня контроль намного лучше стал. И силы прибыло. Отец говорил, что работать надо, чтобы прибавлялось. А я думал, что работаю. Только, выходит, работа работе рознь. Георгий Константинович давно уже на место директора метит. Все знают, что у того со здоровьем не всё ладно, что, может, ещё год-два и сам в отставку подаст.

Слухи.

Сплетни.

Я сам о них просил, и к просьбе отнеслись серьёзно.

— Он давно уже часть дел на себя принял. И говорят, весьма дотошен.

В это я охотно верю. И Демидов кивает.

— Он с попечителями и договаривается, — это уже Шувалов. — С отцом обсуждал покупку оснащения. Отец, кстати, неплохо отзывался. Сказал, что человек на своём месте, хотя порой склонен перегибать палку.

Можно это считать рекомендацией?

Можно. Вот только толку от неё. Как и от убиенного революционерами брата. Снова треклятая Анечка из головы не идёт. Она бы, останься жива, тоже искренне по брату горевала. А изобразить ненависть, отводя подозрения, и вовсе святое дело.

— Эразм Иннокентьевич из приезжих, — это уже Демидов заговорил. — Сам откуда-то из-под Вологды, но приехал довольно давно. Сперва работал в обычной школе, потом уже пригласили в гимназию, а там — и сюда. Но он больше по науке. У самого дар очень слабый, однако в теории разбирается. И не только в теории. У него с дюжину патентов. Кстати, одним мои весьма заинтересовались. Что-то там с распространением силовых потоков в камне или вроде того. Вроде как волна уходит, а потом возвращается. И разная порода разную скорость даёт, а по итогу можно понять, что и где лежит. То есть не сама порода, а включения всякие. Ну, там будут договариваться.

Слушаем все. А Демидов продолжил:

— Любопытно, что Эразм только патент выправляет. И на этом всё.

— А что ещё? — тут я уже не очень понимаю.

— Патент сам по себе это только бумага, — пояснил Орлов. И Яр кивнул, подтверждая, что так и есть. — В нём есть смысл, если его продать. Если придумка хороша, то человек, получив патент, идёт с ним к купцам там или в министерство какое пишет предложение, где его придумку использовать можно. Или к промышленникам. Нам вот частенько присылают всякое.

— И к нам, — Демидов кивнул. — Большей частью мусор, конечно. А он будто и не пытался. Хотя не сказать, что богат. Своего жилья не имеет. Семьи не имеет.

И вновь же личность подозрительная.

— А! Живёт он при школе, но всё одно снимает квартиру. Причём в доме, где большею частью рабочие живут. Там, конечно, дёшево, но…

— Не безопасно? — уточнил Серега.

— И небезопасно, и шумно, и в целом не понятно, на кой она нужна?

Переехал? Стало быть, тут никого, кто бы знал Эразма Иннокентьевича. Правда, уж больно извилистый путь получается, потратить с десяток лет, чтобы попасть в гимназию, пусть и лучшую в городе? И патенты эти? Не собираешься зарабатывать на изобретении, тогда на кой его патентовать?

И квартира.

Может, и дешёвая, но если в месте таком, то… или он на ней с революционерами встречается? Конспиративная? Надо будет заглянуть в гости, проверить.

— Нелогично, — это я сказал уже вслух. А Димка, протянув руки выше, к самому куполу, ответил:

— Отец говорит, что к человеческим поступкам логика не всегда применима.

И вновь же есть толика правоты.

Но…

— С остальными сложнее, — продолжил Орлов. — Большая часть учителей особо доступа к внутренним документам не имеет. Работать работают. Тот же латинянин третий десяток лет уже.

И снова ни о чём не говорит.

Наоборот.

Чем дольше человек на одном месте находится, тем более становится своим. Ему и официальный допуск не нужен зачастую. Тут ведь не военная часть, а школа. Кто мешает сделать дубликат ключа? Или вовсе просто заглядывать в кабинет директора?

А что до стажа… ну мало ли.

Вдруг он раньше просто сочувствовал революционерам. Может, где-то помогал по малости, а потом и втянулся. Или ещё что.

В общем, не понятно.

— К слову, на выставку от словесника наши идут, — Орлов продолжал навешивать огненные нити, от которых расходилось тепло. В беседке стало даже жарковато, вон, и Шувалов перестал в куртку кутаться. — Выступают с проектом о важности развития искусства риторики и ещё чего-то там… но это так, как я понял, потому что Георгий Константинович настоял. На неделе будут слушания…

— И не только, — Серега задрал голову, разглядывая нити. — Нас тоже смотреть будут, да, Елизар?

— Ага, — Елизар опять зевнул. — Извините. Уже и спать не хочу, а всё равно зевается. А мне матушка письмо прислала.

— И что там? Отец опять недоволен?

— Нет. Наоборот даже. Ему благодарность прислали. Из канцелярии. Или грамоту. Или ещё что-то, я не очень понял, — он потёр глаза и потряс головой. — Главное, что теперь он не хочет меня забирать.

Или не может.

— А ещё матушка писала, что он выставку тоже упоминал. Что не собирался идти, но теперь, из-за меня, придётся.

— Зачем? — удивился я.

— Слухи ходят, что награждать станут, — Метелька, как обычно, был в курсе происходящего. — Вроде как всех, кто отличился.

— Это не слухи, — Орлов не удержался и начал выплетать из огненных нитей узоры. — Уже точно известно, что особые памятные знаки готовят, а ещё медали. Ну, тоже особые.

— Памятные? — не удержался я.

На меня поглядели с укоризной. Да, здесь совсем иное отношение к наградам, утраченное в той, моей, жизни. И мне становится неловко.

— Извините.

Кивок.

— Списки готовятся, — Шувалов всё-таки подул на руки. — И наград будет много. Государь хочет особо выделить тех, кто не сбежал. И вообще… отец говорит, что он создаёт новую опору власти.

Логично.

Самое время. Противники дискредитировали себя, убравшись, бросив город в беде, но свято место пусто не бывает, а потому надобно заполнить эту пустоту верными и, что важнее, зависимыми от государя, людьми.

— Поэтому будут раздавать и медали, и ордена, и дворянство, и особые знаки отличия. Причём и женщинам, и мужчинам. Ну и отрокам малолетним. Это я приказ цитирую, если что… особо выделившиеся получат награды из рук или Государя, или Государыни, если речь и женщинах…

— Или наследника? — перебил я Димку. — Дети?

— Именно.

Он снова подул на ладони и, потерев их, сунул в подмышки.

— Да чтоб… осень ещё только началась, а я уже мёрзну!

— Может, попросить, чтоб тебе шубу передали? — заботливо поинтересовался Демидов. — Хорошую? Знаешь, из медведя нормального…

— А зимой что, две натягивать?

— Зимой… о, я Серафиму Ильиничну попрошу, она тебе носки свяжет, из волчьей шерсти. И пояс такой, на спину. Очень греет…

— Эй! — окрик перебил Демидова. — Орлов! Демидов! Вас там это…

Кричал Воротынцев-младший, причём издалека, и вовсе выглядел так, будто нас опасался. Вот, понял, что услышан, и попятился, повернулся боком, готовый в любой момент на бег сорваться. Однако сперва выкрикнул:

— Вас там Эразм Иннокентьевич зовёт! В лабораторию!

И прежде чем ему успели ответить, мальчишка развернулся и бросился прочь. Хорошо хоть не бегом.

— Он вообще-то нормальный, — сказала Серега, глядя в удаляющуюся спину. — Просто переживает очень.

— Насчёт чего? — я глядел в узкую сутулую спину.

И… нет, не видел врага.

Надо же, а ведь было время, думал, что всех Воротынцевых заставлю ответит. Только этот паренек, он ведь совсем не виноват, ни в том, что мой отец оказался сволочью, ни в том, что вляпался сам и друга втянул, ни в том, что другой его родич свихнулся.

— Семейные дела, — сказал Серега печально. — Там… в общем, штрафы выставили роду. И с фабриками тоже что-то неладно. И вообще, может, и доучиться не выйдет.

— Так ему осталось-то всего ничего, — удивился Орлов.

— Не, я не про гимназию, — Серега поднялся и отряхнул брюки. — Я про дальше. Он в университет собирался, а теперь выходит, что, может, и не получится.

— Почему? — тут уж удивился я.

Паренек ведь неглупый.

Нет, это я мягко выражаюсь. Воротынцевых просто не люблю, но с этим конкретным мы пару раз в лаборатории пересекались, хотя он и не стремился общаться. Ну, здоровались, кивали друг другу вежливо. Главное, что они с Серегой уходили в чертежи, артефакты, какие-то металлы, изломы, структуры и прочее. И спорить могли долго, до хрипоты, а потом с той же страстью перечерчивать очередной чертёж, чтобы потом снова спорить.

В общем, мозгов у Воротынцева было явно больше, чем у меня.

— Так дорого. На них столько всего повесили, что могут и не потянуть. Это ж, если на артефакторику идти, то почти тысячу в год заплатить надо и это только на учёбу. А ещё одежда. Проживание. Они ж дом тут продавать думают, чтоб с долгами расплатиться. И так-то… ещё на артефакторике надо на лаборатории скидываться и материалы покупать, потому что казна выделяет мало и из тех ничего толкового не сделаешь. А нормальные материалы — это и камни, и золото. И кости там всякие, дерево с той стороны. В общем, дорого, — Серега махнул рукой, как-то совсем уж по-взрослому, вздохнул и спросил. — Сав, как думаешь, если поговорить с Алексеем Михайловичем? Он, пусть и Воротынцев, но не виноват же. И умный очень.

А ум надо направлять в правильное русло, иначе хрень получится.

Проходили.

— Думаю, тот прислушается. Он ведь тоже умный, — сказал я вслух. — А государству толковый артефактор пригодится. Да и… нехорошо, если род совсем утопят.

В конце концов, мы с Воротынцевыми, может, и не большие друзья, но и врагами становиться — это лишнее. Главное, чтоб у них мозги лишней гордостью не придавило.

— Если про учёбу, то отец решил выделить стипендии одарённым студентам, — сказал Демидов презадумчиво. — Как раз на выставке и собирался смотреть. Может, сговорить кого на переезд и вообще.

— И мой, — поддержал его Орлов. — Надо будет намекнуть, чтоб пригляделся…

— Ай, вот давайте без этого. Сейчас ещё делить начнёте, — проворчал Шувалов и, подув на пальцы, вернул куртку. — Пошли. В лабораториях, небось, печи уже горят… тёпленько.

— Мечтай больше.