Глава 17

Глава 17

Задержаны студент технического училища Рагозин и мещанин Ветлугин, стрелявшие в полицию при задержании их, с браунингами, патронами и прокламациями. Они участвовали в нападении на городовых в Варшаве, в ограблении Московского взаимного кредита и ограблении на 200 тысяч чиновников ростовского казначейства. Задержано 27 революционеров-максималистов.

Новое время

Чтоб…

Тьма легла под ноги пушистым ковром, прикрывая поля то ли плесени, то ли мха, что расползся по комнатушке.

— Стоять! — я дёрнул за руку Эразма Иннокентьевича, который сделал шаг, и ботинок его раздавил кочку. Раздался влажный чавкающий звук, отчётливо завоняло сероводородом.

— Что здесь, — он скривился, тоже учуяв запах тухлых яиц.

— Назад! Димка!

Шувалов подскочил и вцепился в другой рукав.

— Что вы творите⁈

Плесень шевелилась.

— Никит! Всех из лаборатории! И Яр! Выводите, но чтоб без паники!

Плесень успела затянуть не только пол. Она поднялась по стенам, добралась до потолка, с которого свисала крупными гроздьями.

— Пробой! — мой голос заставил-таки всех шевелиться.

В том числе гроздья.

Или не гроздья?

Шары странной формы трескались, превращаясь в уродливых мелких созданий.

— Это невозможно, — Эразм Иннокентьевич дёрнул рукой, и рукав халата затрещал. — Что вы себе позволяете, молодой человек⁈

Тварь развернула крылья, издав тонкий вибрирующий звук. Кажется, его услышал не только я, если Эразм Иннокентьевич замолчал.

— Вы не шутите, — произнёс он и, развернувшись, скомандовал. — На выход! Молодые люди, вперёд, я должен…

Тварь сорвалась, расправляя кожистые драные крыла. И была перехвачена Призраком. Правда, следом с тихим шелестом зашевелились и остальные. Сколько их? Пару десятков точно?

— Вы должны вывести всех, кто есть в лаборатории. Ясно? — я, позабыв о субординации, тряхнул Эразма Иннокентьевича. — А мы с Димкой чутка поработаем…

— Но…

— На эту мелочь меня хватит.

— Есть, — подтвердила Тьма. — Много! Хорошо!

Кажется, эта возня под потолком её только радовала. И твари, явно ощущая присутствие более крупного хищника, не торопились взлетать.

— Вперёд… — я развернул Эразма Иннокентьевича и подтолкнул в спину. — Там дети! Выводите, а мы тут сами разберемся.

Я дёрнул и Призрака, который, привстав на задние лапы, пытался поймать мелкую, верткую тварь.

Там, в лаборатории, ведь и вправду дети.

А пробой не сейчас возник. И как знать, что там выбраться могло и как далеко оно ушло. И ушло ли вовсе. Призрак заворчал, но подчинился.

— Только без паники! — голос Эразма Иннокентьевича донёсся из коридора. — Никита, вы умеете ладить с младшими. Давайте придумайте что-нибудь… Демидов, проследите, чтобы никто не остался.

Что ж, падать в обморок Эразм Иннокентьевич не собирается, но действует весьма себе чётко, с пониманием. Уже хорошо.

Я аккуратненько прикрыл дверь.

— А мы разве не пойдём? — уточнил Шувалов, на неё указав. — Смотреть там, тварей ловить?

— Тьма посмотрит. И половит. Там много тварей, мелких и вёртких. Замаемся учёт вести.

До меня снова донёсся шелест, правда, уже не ласковый, напевный, а наоборот, заставляющий собраться. Будто чешуя чья-то трётся о камни. И следом раздаётся гул. Сперва низкий, вибрирующий, пробивающий каменную кладку. Он заставляет отступить от стены, и не только меня. Шувалов тоже шарахнулся. Но вот гул стихает на мгновенье, чтобы смениться скрежетом.

Мерзким.

У меня зубы заломило.

Шувалов вовсе уши заткнул. И снова гудит, только выше.

Опять скрежещет.

Что-то мне совсем не хочется дверь открывать.

— Бай-бай. Они, — откликнулась Тьма охотно.

Ну да, у тварей свои колыбельные, и не мне их критиковать за отсутствие музыкального вкуса.

— Справляешься? — мысленно поинтересовался я.

— Много. Маленький. Сладко.

Справляется.

— Отец будет сердит, — Шувалову надоело стоять молча. — Он и так забрал бы меня из школы, но… обстоятельства. И вообще… а Герман предложил Одоецкой совместный проект.

— Умный он. И хитрый.

— Почему?

— Потому что теперь она от него точно никуда не денется. А чего он сразу с этого вот не начал?

Гудение сменилось бульканьем, будто прямо за дверью воду кипятили, причём интенсивно так. И в немаленьком котелке. Потом бахнуло. Бухнуло. И даже что-то в дверь ударилось. Вполне себе материальненько. Шувалов покосился, но спрашивать не стал, продолжил:

— Боялся смутить. Всё-таки в обществе не принято говорить о делах. А девушка из хорошей семьи, светская напрочь, как ему казалось. Вот он и пытался соответствовать. В театр специально ходил.

— С ней?

— Нет. Просто. На популярные постановки, чтобы беседу поддерживать.

Вот это я понимаю, чувство.

— И книгу ещё прочёл, о светских беседах. Темы разные, о чём прилично говорить с девицей, о чём неприлично.

— Это он серьёзно подошёл к вопросу.

— Ага. А сейчас говорит, что дураком был…

Ну, Одоецкая не лучше. Небось, ей тоже книги правильные читали и наставлениями пичкали, о чём там говорить можно, о чём нельзя. Вот её и понесло по кочкам.

Хорошо, жива осталась.

И вообще… хорошо.

Если у них сладится, то я только рад буду. Вообще некроманты — славные ребята, разве что пронырливые без меры, но по-другому тут не выживешь.

— Всё, — Тьма высунулась из-под двери, если это можно так сказать. Чёрная лужица на полу выглядела весьма своеобразно. — Есть всё.

— Идём. Она всех сожрала, — я решительно взялся за ручку. — И Дим… аккуратно, ладно?

Шувалов поднял очи к потолку, выдохнув:

— Вот хоть ты не начинай, а! Я и так жить боюсь!

Что-то не заметно.

Пол очистился.

И плесень исчезла. И этот вот мох. Правда, на полу остались светлые пятна, будто кислоту пролили, она и выела краску с дерева. На стенах появились потёки, потолок и вовсе радовал взгляд узорами трещин. Кусок штукатурки, свалившись, разбился о столешницу. И мелкое крошево присыпало пол.

И ни крови, ни кишок, ни иного непотребства. Однако в нематериальности теней есть свои несомненные преимуществах.

А всё же в комнате пахло тварями и тем, кромешным миром.

— Тьма, полынью видишь?

— Нет.

Странно.

Очень странно. И сама эта комната. Она побольше прочих, точнее представляет собой две, объединённые вместе. Вон, на стене остался выступ. Значит, была перегородка, но её разобрали. А в остальном — низкий потолок. Окна узкие, забраны решетками. И выглядят те надёжно. Значит, через окно не пролезешь.

Шкафы. Я помню их. Мы ведь заглядывали, когда только-только появились здесь. Тогда шкафы были забиты кипами старых бумаг. И вот тот стол в углу стоял. Только заваленный разным хламом. А теперь хлам исчез. Зато появилась ещё пара столов, прямо под окнами. А между ними престранное сооружение, почему-то напомнившее мне видом своим электрический стул, таким, каким его в кино показывали.

— Что это? — спросил Шувалов, которого конструкция явно впечатлила.

Основа из старого кресла, поставленного на прочный металлический каркас. Причём последний довольно массивен и прикручен к полу здоровенными болтами. Кажется, похожими шпалы прибивают. Или там не болты? В общем, намертво присобачили.

— Думаю, сканер, — я выдвинул предположение.

К каркасу крепились какие-то патрубки, обвивавшие его, что лоза опору, порой уходившие вниз, в массивный короб, исписанный рунами. Он был установлен уже сзади кресла, то ли безопасности ради, то ли, чтобы не напугать испытуемого.

Были здесь и провода.

И какие-то блямбы, снова с рунами и каменьями, наверняка очень важные для конструкции, но выглядевшие довольно странно. Но моё внимание привлекли не они и не прозрачные полусферы, украшавшие подлокотники. Нет, полусферы — это ерунда. А вот толстые кожаные ремни с рунным узором заставили подумать, что, может, зря я так поспешно на эксперимент согласился-то?

Я присел, заглянул под днище, под которым свернулся клубок проводов, что не влезли в ящик. И сбоку тоже посмотрел.

Ремни были толстыми, такие и медведя удержат.

— Тут ноги фиксируются, — Шувалов последовал моему примеру и присел, наклонился, разглядывая другой ремень, свисавший с подлокотника. — А это для рук? И там для головы?

— Похоже на то. Руками не трогай, ладно?

Шувалов кивнул.

Этот был широким. Даже не столько ремень, сколько странноватое подобие уздечки. Вот то переплетение явно охватывало макушку. Эти полосы, шириной с ладонь, должно быть, размещались на лбу. И две круглых блямбы как раз на висках расположились бы. А ещё с внешней стороны сбрую украшали камни, с внутренней — тот же проплавленный золотом узор. Чем-то на электрические платы похоже, только в своеобразном исполнении. И да, провода, припаянные к этому золоту, тоже навевали определенные мысли.

— Это для фиксирования электрической активности мозга, — голос Эразма Иннокентьевича заставил меня отпрыгнуть. Как-то вот совершенно по-детски, что ли. — И признаю, вид у моего сооружения… своеобразный.

— Мягко говоря, — признал я, пытаясь успокоить бьющееся сердце. Вот Тьма могла бы и предупредить. А я — услышать. Как-то уж больно тихо он ступает. — А вы зачем тут? Там всё хорошо?

И руки за спину спрятал.

— Да, всё хорошо. Детей мы вывели. Отправил их в столовую. И вернулся.

— Зачем?

— Вы тоже дети, Савелий.

Ну да, всё время забываю.

— Но как понимаю, вы справились? — уточнил Эразм Иннокентьевич, озираясь. По-моему, он так и не поверил в пробой. Вон, хмурится, смотрит, явно пытаясь понять, не разыграли ли мы его.

— Почти. Пробой найти не могу. А он есть, — я заставил себя отступить от кресла ещё на шаг. — А зачем стимуляция?

Как-то совершенно не хотелось мне в это кресло садиться.

— Развитие дара, Савелий. Я ведь говорил, что он во многом зависит от нашего разума, восприятия, — Эразм Иннокентьевич поднял голову и замолчал. Потёки заметил? И пятна на полу.

И трещины.

И всё-таки пришёл к выводам, что мы не лгали. Надеюсь, что пришёл.

— Наш мозг излучает электричество. Очень и очень слабое, но оно есть. И это говорит, что электричество имеется и внутри мозга. Таким образом, это даёт возможность воздействия. Скажем, если направить электрическое поле или даже слабый разряд на определенные зоны, мы сможем простимулировать работу отдельных частей мозга. И уже через них — и развитие дара, что важно в случае, когда изначально тот слаб.

Нет, везет мне на сумасшедших учёных, а?

— Эм…

— Это совершенно безопасно! — поспешно заверил Эразм Иннокентьевич. — Да, есть некоторые неприятные ощущения, но и только… я проверял.

— На ком?

— На себе, естественно, — Эразм Иннокентьевич даже возмутился постановке вопроса. — И на некоторых добровольцах из числа рабочих. По предварительному согласию, естественно! И за оплату! Я находил тех, кто обладал зачатками дара, и пробовал…

— И как? — Шувалов крутил головой, разглядывая кабинет.

— О, приходится проводить тонкую настройку, всё же каждый отдельный человек уникален, но уверяю, результаты есть, хотя и пока неоднозначные. Думаю, во многом связано с возрастом. Дар активно развивается в юные годы. Как и ум, и сила, и прочие навыки… но это в будущем.

А вот снова потянуло.

Характерно так, ветерком.

И прямо от этого креслица.

— Скажите, — я подошёл ближе. — А давно вы начали на людях опыты ставить?

А ведь, если присмотреться, заметно, что кресло будто дымкой окутано. Неравномерной, смазанной, но всё же явной. Сила? Только странная какая-то.

— Это звучит как-то… неприятно, — Эразм Иннокентьевич губы поджал. Ну да, опыты ставить — это нормально, а вслух про них говорить — ни-ни.

Звучит неприятно.

— Как уж есть.

А в узлах с бляшками и рунами скопления силы плотные. Как и в шарах. В шарах её скопилось вообще прилично. И теперь сила всполохами вырывалась за пределы, расползаясь по проводам и узорам дальше.

— Тьма?

— Плохо. Не хочу.

И я прямо ощутил, как у неё шерсть дыбом становится.

— Мои опыты никогда и никому не вредили! Я в жизни не позволил бы себе…

— Назад, — я перехватил руку Эразма Иннокентьевича, который потянулся к креслу.

— Что опять⁈ — спросил он не зло, скорее устало.

— Так вы приводили сюда кого-то? Ваших рабочих…

— Да.

— Давно?

— Ну… до происшествия иногда, но тогда не сюда, а сюда уже после. Когда здесь всё создал.

До происшествия? Это он про кладбище говорит. Но до того происшествия с лабораторией было всё в порядке. Точнее не было тут ничего подобного. А теперь явно что-то не так.

— А последнего когда? Именно сюда?

— Так… — Эразм Иннокентьевич, если и имел, что сказать по поводу нашего неуёмного любопытства, то не стал. Поджал губы, головой покачал и вспомнил. — Вот как раз в воскресенье. Тут потише, людей нет, никто не мешает. А то с этой выставкой никакой нормальной работы.

Воскресенье.

На выходных мы уезжали. И… и что?

— Тьма, что не так?

— Плохо. Плохо! — это она повторила с нажимом.

— Сав? — Шувалов подвинулся ближе.

— Тень чует неладное, но что именно — не пойму. И сквозит где-то здесь, но она не видит, где именно, что тоже странно. На этой штуке полно артефактов, и они фонят, сбивая с толку.

— Простите, молодой человек, но неактивированные артефакты не способны, как вы выразились, сбивать с толку. Фоновое излучение их ничтожно, и даже…

— Значит, артефакты активированы, — я сделал шаг назад, потянув за собой и Эразма Иннокентьевича, и Шувалова. — Идём.

— Куда?

— Туда, где и все. Дим, надо, чтобы ты отцу позвонил. И Орловым тоже. Здесь артефактор нужен и толковый. А я…

Я не дурак открывать подозрительного вида чемоданчик. Особенно тот, в котором что-то тикает и поблескивает призывно.

Шаг к двери.

И Тьма ворчит.

— Да быть того не может! — Эразм Иннокентьевич выдёргивает руку. И ведь держал я вроде крепко, но он как-то по-змеиному выворачивается из халата. — Я абсолютно уверен, что там не может быть…

Ноги у него длинные.

И он на нервах.

Он возмущён, как моим самоуправством, так и обвинениями. И вообще он не привык, чтобы ученики им командовали. И потому мигом преодолевает расстояние, отделяющее его от кресла.

— Назад!

Я уже чувствую, что будет нехорошо.

— Дим! Назад!

Халат выскальзывает из пальцев. И я чувствую, как сгущается воздух, как замедляется в нём время. И сердце моё пропускает удар.

— Назад… — слово вязнет, растекается.

Этот самый густой, тягучий воздух над креслом вздрагивает, когда его касаются пальцы Эразма Иннокентьевича. И снова восприятие такое, странное.

Кусками.

Вижу и пальцы. Желтоватый обломанный ноготь. И то, как они проминают, а потом и пробивают кокон той силы, что не понравилась Тьме. И как вспыхивают по нему искры. И как моя собственная рука, вцепившись в одежду этого ненормального, дёргает, тянет его в попытке убрать подальше от кресла.

Вижу, как стремительно наливаются силой хрустальные шары. Справа белый. Слева чёрный.

И трещат.

И хрипят. Этот звук воспринимается всем телом.

И Тьма раздражённо шипит в ответ на него, разворачивая чёрные крылья свои. А Эразм Иннокентьевич замирает с раскрытым ртом. И всё-таки делает шаг назад.

А я тяну.

И понимаю, что уйти не успеем.

— Ложись!

И падаю сам, утягивая за собой учёного идиота, и рядом тяжело ухает Димка, перекатываясь к двери. А потом шары лопаются.

Звонко.

Громко.

Как-то радостно. Прям как салют. Салют и есть, только двухцветный. Черно-белый, в цвет шаров, его породивших. И свет режет глаза, заставляя упасть, закрывая голову руками. А потом раздаётся гул.

Свет и тьма встречаются где-то над нами.

— Щит… не выдержит… — Димкин голос прорывается издалека. А сверху тёплым спасительным одеялом растекается Тьма. Гул нарастает.

И я всем телом чувствую мелкую вибрацию. А потом хруст. И скрежет. И пол, кажется, проседает…

— Что… что тут происходит! Что вы натворили⁈

— Лежать, — меня хватает, чтобы дотянуться и удержать. — Лежать и…

Молиться?

Только кому?

Я не успеваю додумать. Гул, достигнув высшей точки, обрывается. Но тишина длится недолго, потому что следом раздаётся глухой тяжёлый скрип. И здание начинает складываться. Я ощущаю, как падают и тонут в шкуре Тьмы камни, сперва мелкие, потом крупнее и крупнее. Она вздрагивает, но держит. Но вот стена, качнувшись, заваливается внутрь, увлекая за собой кусок потолка. И засыпает странное творение Эразма Иннокентьевича.

И нас, само собой…