Глава 26

Я просыпаюсь и первое, что вижу — бегущие на экране титры. Поворачиваю голову и, прищурившись в полумраке, натыкаюсь на моську спящей племянницы, лежащей среди кучи мягких игрушек. Мы так и вырубились на полу.

Размяв затекшую шею, принимаюсь растирать глаза ладонями, а после с усилием поднимаю тело в вертикальное положение. Правда практически сразу чуть ли не падаю, споткнувшись о длинный хвост диплодока.

Устояв на ногах, качаю головой и мысленно усмехаюсь, вспоминая, как мы обложились пиццей, колой и пончиками перед тем, как начать наш киномарафон. Моя маленькая Пожирательница смерти действительно это сделала. Пять частей «Гарри Поттера» и на финал, когда ее родители перестали питать иллюзии, что я все же выйду к ним на разговор, мы разбросали всех ее плюшевых динозавров на полу и, завалившись наевшиеся до сыта, включили «Парк Юрского периода».

Я скучал по такому времяпровождению.

Поэтому без зазрения совести провел весь остаток дня и вечера в компании Малики. В основном с ней. Не считая быстрого перекуса с ее родителями. А точнее моим братом. Я должен был сделать это ради приличия, даже несмотря на то, что заранее решил избегать его общества, потому что взгляд Миши и желание провести со мной какой-то разговор не предвещал ничего хорошо. Он слишком предсказуем. А это скучно.

В конце концов, когда он позвонил якобы напомнить про день рождение дочери, я сразу почувствовал подвох, ведь это напоминание мне совершенно не требовалось. И Мише, как никому другому, это известно. Я не пропустил ни одного важного праздника в жизни своей племянницы. Сам не знаю, откуда во мне вся эта сентиментальность. Но да, признаюсь, в случае с племянницей я бессилен. Она околдовала меня еще в роддоме. Тогда я впервые взял в руки орущий комок. Не знаю, почему и в какой момент я привязался к этому ребёнку. Но это просто случилось и все. И с каждым годом наша связь лишь крепчает, даже несмотря на редкие встречи. Ведь ни расстояние, ни дефицит встреч не помешали мне открыть в ней любовь к динозаврам и миру волшебников. Да, в это сложно поверить, но это моих рук дело. Чуть позднее я познакомлю ее и с гитарой. Возможно, позволю даже прикоснуться к «Астарте». Думаю, мой маленький монстр оценит ее. Нет. Я уверен в этом.

На счет Миши… у меня есть одно предположение, о чем будет его разговор. Я слишком хорошо знаю брата. Вот только эти догадки мне ни черта не нравятся, ведь если Миша опять начнёт включать старшего и читать мне морали на тему «отцы и дети», я, блядь, тут же покину этот дом.

Но сегодня это последнее, о чем я хочу думать, потому что рядом со мной Малика. Жаль только, что она заснула и у меня не осталось повода, чтобы избегать Мишу.

Да и переполненный мочевой пузырь в итоге заставляет меня покинуть свое убежище. До утра мне здесь делать нечего. Сомневаюсь, что смогу снова заснуть, тем более, когда на часах два ночи. Самое время для бодрствования. Из-за путешествий по разным странам и разгульного образа жизни я практически перестал спать по ночам.

Да и в России меня давно не было, стоит наверстать упущенное. Поэтому я как можно тише пробираюсь в ванную комнату, одновременно думая о том, что мне еще нужно найти ключи от гаража. Однако стоит мне добраться до прихожей и начать искать их, как позади меня раздается щелчок, и в ту же секунду темноту разбивает яркий свет. Твою мать.

— Далеко собрался? — врезается мне в спину хриплый голос брата, и я в поражении упираюсь руками в колени.

Усмехнувшись под нос, качаю головой, выпрямляюсь и оборачиваюсь. Миша еще не ложился. На нем те же джинсы и футболка, правда слегка помятая. И, судя по налитым кровью белкам, чувак явно не остановился на одном стакане виски. Мля, ну вот когда мне было легко со своими кровными родственничками?

— А что? — вальяжно опираюсь плечом о косяк и вскидываю бровь. — У меня комендантский час?

Миша сверлит меня уставшим взглядом, а после разрывает зрительный контакт и укоризненно мотает головой:

— Идем. Я хочу с тобой поговорить, а потом ты волен отправляться на все четыре стороны, — проворчав, он, не дожидаясь меня, направляется в кухню.

С минуту я еще стою на месте, рассуждая, нужен ли мне этот разговор, но, в конечном счете, решаю не усложнять себе жизнь и следую за братом. На счет не усложняю, это еще, конечно, спорный вопрос.

И я понимаю это, когда Миша тянется в шкафчик за бутылкой виски и выставляет два бокала, правда я останавливаю его раньше, чем в мой попадает несколько капель янтарной жидкости.

— Я не буду.

Миша замирает с бутылкой в руках, а потом уступает, решив не спорить.

— А я вот не откажусь, — с этими словами он отпивает содержимое своего стакана и садится за стол, устремляя взгляд в никуда. Что ж. Подождем.

Сложив на груди руки, опираюсь бедрами о кухонный гарнитур и наблюдаю за желваками, гуляющими на скулах брата.

— Мне жаль, что он не смог дать тебе той любви, которую заслуживает сын. У вас у обоих был сложный период.

— Блядь. — Прикрываю глаза, качая головой. — Не начинай, братан.

Быстро сглатываю и засовываю руки в карманы джинсов.

— Макс! — его голос звучит строже. — Так не может больше продолжаться. — Он поднимает стакан, но замирает, бросая на меня взгляд: — Я больше не могу видеть, как он мучается. — Миша кладет свободную руку на стол и начинает сжимать и разжимать кулак. — Он сожалеет. Я вижу это. Знаю. — Пауза, за которой следует тяжелый вздох, а после взгляд брата смягчается. — Прошло столько лет, Макс, отец уже не молод. Простишь ли ты себя, если на этом все и закончится?

От понимания, куда он клонит, я стискиваю челюсть.

— Мне все равно, — выходит резко. — Это все?

С минуту мы буравим друг друга взглядами.

— Я хочу, чтобы ты переборол свой юношеский максимализм и сделал первый шаг.

Это прозвучало так серьезно, что мне становится до абсурда смешно. И я бы посмеялся, если бы не кипящая внутри злость.

— Миш, завязывай, если это тот самый разговор, не выйдет. — Уже собираюсь уйти. — Не трать ни мое, ни свое время…

— Выслушай! — стакан с грохотом приземляется на стол, заставляя меня остановиться на полушаге. — Что тебе стоит поговорить с ним?

Поколебавшись несколько мгновений, я поворачиваюсь к нему.

— Этого не будет.

Миша сжимает челюсти до заметного скрежета зубов, а затем залпом выпивает напиток и поднимается с места.

— Я прошу тебя, — он сжимает мои плечи. — Сделай это ради меня. Ради Малики. — Ублюдок. — Поговори с отцом. Нам не хватает тебя. Мне. Отцу. Моей жене и дочери не хватает тебя, — его голос начинает дрожать, а пальцы еще сильнее впиваются в мои плечи. — Хватит бегать, Макс. Возвращайся домой.

От его слов к глазам подступает жжение. В горле появляется привкус горечи и с каждой секундой дышать становиться сложнее.

Возвращайся домой.

Дом. Гребаный дом. Он здесь. В этом месте. Там, где нет его. Блядь. Рассердившись на свою же реакцию, я сбрасываю руки брата и, тяжело дыша, отхожу назад.

Однако Миша не собирается отступать.

— Да, он был не прав. Но отец любит тебя. Что бы между вами не было, он любит и готов все исправить…

— Я не готов! — срываюсь на крик. — Что тебе еще нужно услышать? Я, блядь, не готов! А он? Он то на что готов? — губы растягивает язвительная усмешка. — И как ты это себе представляешь? Я приду, мы обнимемся и будем до конца своей жизни делать вид, что моя мать умерла не из-за него? Что я не видел того, как он уезжал к другой, когда мама лежала присмерти? Думаешь, после всего я смогу жить в том доме? Чего ты ждешь? Этого? Или мне забыть о том, как он игнорировал меня? Не поддерживал ни в одном начинании? Не радовался моим успехам, потому что они для него не имели никакого значения? Или как не пришел ни на одно выступление? Он даже не явился на мой выпускной, — как-то гулко выходит из щемящей груди. Я даже не замечаю слез в глазах. — Он всю жизнь осуждал и тыкал меня, словно грязного котенка, как я должен жить. И никогда не гордился мной. А знаешь почему? — я приближаюсь к брату. — Потому что я не ты! Я, блядь, живу и буду жить по своим правилам! Я никогда не смогу жить по его указу!

— Теперь ты винишь меня? — Миша подражает моему тону, выходя из себя. — Он лишь хотел как лучше! Хотел для тебя лучшей жизни! А не вот эти вот скитания по странам в компании шлюх, наркотиков и алкоголя! Он делал все для того, чтобы сделать из тебя человека, а не…

— Так! Все! — голос Даши с трудом доносится до заплывшего яростью мозга. — Прекратили оба! — Она разводит нас по сторонам. — Время два часа ночи. Идите спать, завтра поговорите!

— Нам не о чем разговаривать! — выплевывает с пренебрежением Миша и отбрасывает руку жены. — Пусть уходит!

— Перестань! — Даша нападает на мужа, шипя вполголоса. — Ты пьян! Иди в постель!

Скрипя зубами, он переводит взгляд то на жену, то на меня. А потом достает телефон и, что-то включив на нем, пихает аппарат мне в ладонь.

— Тебя так долго не было с нами, что тебе ни черта не известно о нем! Ты не знаешь, как он страдал! Как сожалел... — процедив сквозь зубы, Миша запинается и качает головой, — неважно! Сейчас отец счастлив! Впервые за много лет нашлась женщина, которая сделала с ним это! — он сглатывает и, вернув себе самообладание, делает шаг назад. — Завтра у него помолвка. Если не наберешься смелости порадоваться за отца и прийти поздравить, можешь больше и сюда не приходить.

С этими словами брат разворачивается и, махнув рукой, уходит.

Еще некоторое мгновение мы так и стоим в повисшей тишине, которую нарушают лишь мои рваные вздохи. Все тело гудит. Потому что каждое нервное окончание начинает необратимо гореть под кожей, еще немного и я сорвусь с тормозов, но затем Даша поворачивается ко мне:

— Ты прости его, Макс. Миша просто хотел, чтобы ваша вражда прекратилась. — Она говорит искренне, и только поэтому я еще стою и слушаю ее. — Ты тоже успокойся. Подумай о словах брата. Только не ищи в нас врагов. Мы любим тебя. И хотим для тебя только лучшего.

Я втягиваю воздух в горящие легкие и задерживаю дыхание. Как же все заебало.

— Все нормально, Даш, — выдыхаю сдавленно и надавливаю пальцами на веки, желая заглушить дискомфорт. А когда непроизвольно смотрю на экран телефона, который Миша вручил мне, внутри что-то щелкает и все замедляется.

Пробую избавиться от странного чувства, подавить его, но замерзаю еще больше. Вот только вопреки всему мышцы пылают так, словно я в огне, а легкие сдавливает, будто вот-вот задохнусь.

Какого черта...

В груди колет, словно между ребер вогнали кусок лезвия. С такой силой, что я чувствую, как из глубин начинает подниматься жжение. Дыхание становится еще тяжелее, а голос Даши уподобляется глухому эху. Я больше не слышу его. И не вижу ничего, кроме улыбающейся девушки, смотрящей на меня с экрана смартфона. Она стоит рядом с моим отцом. Такая счастливая... И с каждой секундой я все сильнее хочу, чтобы ее изображение исчезло. Стерлось из памяти. Из крови. Чтобы она больше не смогла пробраться мне под кожу. Туда, где теперь ни для кого нет места. Точно так же как и однажды эта потаскуха стерла из своей жизни меня.

Стиснув металлический бампер телефона, стараюсь не выдавать своих эмоций.

Эмоций, которых я не могу разобрать. Они просто вонзаются в меня, подобно острым зубьям. Не могу остановить нарастающую бурю. Я смотрю на лицо, которое помню до сих пор, затем на губы, вкус которых оживает в моей памяти ядовитым цветком. И в глаза, что больше не напоминают цвет летних джунглей. Теперь в них яд. А я отравлен ими навсегда.

Помолвка. Твою ж мать.

Горький смешок вырывается изо рта, после чего я возвращаю жене брата мобильный и стремительно ретируюсь из кухни. Уже не беспокоясь о том, что кого-то разбужу, быстро нахожу ключи, засовываю ноги в кроссы и, не обращая внимания на попытки Даши остановить меня, пускаюсь прочь.

Перед глазами красная пелена ярости. Я даже не замечаю, как за пару минут добираюсь до гаража и скидываю тент со своего байка. Но меня так трясет, что нет времени насладиться встречей после долгой разлуки. А как только я седлаю старого друга, практически через пару мгновений уже врываюсь на ночную трассу. Выжимаю газ до упора и, не заботясь о том, что будет за поворотом, заставляю все чувства разбиться о скорость.

Наверное потому, что мне охрененно больно.

Два года назад

Не пришла.

Ха.

Да и насрать.

Какого хрена я вообще подумал, что мне это нужно?

Не нужно.

Не важно.

А быть может, подобный удар под дых и был необходим, чтобы наконец прийти в себя и закончить то, что я обычно и не начинаю.

Только с ней как-то все иначе вышло. Сам не понял, как башку сорвало. Я словно попал в гудящий водоворот и оглох. Не услышал голос разума, который так и не смог достучаться до меня. Зато сейчас я отчетливо улавливаю каждый шорох, похожий на укоризненное рычание озлобленного сознания, что отчитывает меня, как гребаного школьника. Будто я и сам не знаю, какие они… эти проклятые женщины. Даже те, которые выглядят как милые монашки.

Раздраженно провожу ладонью по шее и чувствую, как кадык дергается из-за отсутствия важной вещи. Твою мать, как я мог забыть чертов кулон? Это еще одно доказательство того, что рядом с ней я теряю голову.

Странная горечь, карабкающаяся по глотке, неимоверно душит. За то, что увлекся. Не смог вовремя остановиться и уйти. Потому что, черт знает почему, каждый раз мне было мало ее и эмоций, что она во мне вызывала. Я искрился, горел и дышал одновременно. Ощущал наслаждение, подобного которому еще не испытывал. А потом и вовсе позволил этим чертовым глазищам забраться в самую душу.

Наверное поэтому захотел поделиться с ней тем, что она же и породила в моей душе своей странной энергетикой, этими самыми глазами… и запахом райского кокоса. Я даже не заметил, как Монашка незаконно быстро завладела всеми моими мыслями. Словно пробралась клещом под кожу и впустила в кровь токсин.

Рай и ад смешались воедино.

Все в ней мне не нравилось и нравилось одновременно. От нее коротило за грудиной, как в поломанном электрощите. Каждое слово. Звук. Нота. Все это она создала во мне. В моей голове. Крови. В песне, которую я сегодня так и не исполнил… А быть может, это расплата за то, что я допустил.

Запрокинув голову, прикрываю глаза и провожу ладонью по волосам, на затылке сжимая их в кулак.

— Э-эй. Давай. Приди в себя, чувак, — хрипло шепотом, после чего мои губы трогает кривая усмешка, и я пробую на вкус горечь, причина которой кроется в девушке, занявшей слишком много места под кожей. И теперь я не в силах остановить реакцию, что эта сучка воспламенила во мне своим поступкам. А я ведь ждал… Усмехаюсь в голос и киваю в такт невысказанным мыслям. Чертов идиот. Поступился своими принципами ради бабы. А что в итоге?

Дверь черного входа позади меня распахивается, позволяя басам музыки на мгновение заглушить мои мысли, но после хлопка грузного металла звуки снова становятся приглушенными и мягкими, напоминая волны удаляющейся бури. Вот только буря внутри меня звучит намного громче. И с каждой секундой она все сильнее и сильнее грозит накрыть меня с головой. Вот какого черта меня это вообще волнует? Дрянь. Достаю пачку, резким движением выбиваю из нее сигарету и быстро прикуриваю.

— И что это, блядь, было? — врезается в мои лопатки претензия Дана, когда я делаю глубокую затяжку. — Тащи свою задницу обратно, сраный ты мудак!

Оглянувшись через плечо, оцениваю кипящего от злости и раздражения Даниэля и снова возвращаю свой взгляд на мусорный бак. Если он сейчас не заткнется, то я снова сорвусь на нем. А это, блядь, ни в какие ворота.

— Твою мать, — бурчит друг себе под нос, а затем впечатывает кулак в дверь, после чего заводится по новой. — Ты не будешь подводить всю группу из-за этой сучки! Мы все, что тебе нужно! Мы, блядь, твоя гребаная семья! Ты сейчас же поднимешь свою задницу и вернёшься обратно!

Зажимаю горячий фильтр губами и втягиваю горечь дыма до жжения в легких. Больше всего бесит, что сейчас мне похер на то, что он говорит.

— Возвращайся на сцену, — бормочу с сигаретой во рту и снова затягиваюсь.

— Только с тобой.

Я сжимаю челюсть, качая головой.

— Без меня.

— Какого хрена с тобой происходит?! — едва ли не ревет Дан, показывая степень своего раздражения. — Подними свою задницу, Макс, и возвращайся!

Докуриваю и бросаю хабарик в бочок с мусором, после чего отталкиваюсь от стены и направляюсь прочь, пока между лопаток снова не прилетает голос друга. Сейчас он подобен горящему кинжалу.

— Спрут, блядь! Это наш концерт! Наши бабки! Ты чо творишь? — Я не отвечаю, уверенно шагая вперед. — Куда ты собрался?!

— Нужно кое-что забрать, — бросаю через плечо и уже спускаюсь со ступеней, оставляя позади себя сыплющиеся проклятья.

— Ты совсем рехнулся, сукин ты сын! Последний раз спускаем тебе с рук такую дичь! Последний, мать твою!

Я и сам знаю, что последний. Это не нормально, что я так зациклился на этой девушке. Она просто дырка. Одна из многих.

Твержу неустанно себе.

Но истина спокойно лежит на дне. Потому что она не такая.

Эта внутренняя тяга провести с ней время ненормальна. Безумие, что рядом с ней становится легче дышать. Нездорово, когда при взгляде на ее лицо в моей голове воспроизводятся строчки, которые я хочу посвятить ее глазам, носу, губам. Все это, блядь, НЕНОРМАЛЬНО. По крайней мере, для меня. Я абсолютно не толерантен ко всему этому дерьму. Тогда какого хера я не могу дождаться, когда доберусь до неё и придушу за то, что из-за нее не смог спеть ту гребаную песню. Придушу и трахну, медленно и грубо, чтобы ощутить на своей коже каждый проклятый вскрик. Выпить ее страх и желание. Да чтоб меня! Я трахал одну киску в течение десяти дней. И это пугает до смерти. Я не понимаю, что в ней такого. Но все, что есть в ней, заставляет меня хотеть эту девушку. Я не могу насытиться. Большая часть меня желает только Монашку.

Но я убеждаю себя в том, что сейчас срываюсь с собственного концерта не из-за нее. Кулон. Я забыл его у нее сегодня утром.

Однако по прибытию в ее отель я узнаю то, что приводит в невероятное бешенство.

И вот тогда все меняется. Клянусь, теперь я ненавижу эту суку.