Глава 27

Клубничный леденец во рту ни на йоту не успокаивает.

Нетерпеливо постукивая носком туфли, я смотрю в панорамное окно ресторана и одновременно вожу пальцем по неровной структуре покрытого лаком дерева.

Кельтский крест.

Проклятье, которое я собственноручно потащила за собой с райского острова.

Милки…

Вот только теперь у меня язык не повернется назвать его этим прозвищем. Потому что он больше не сладкий. Он горький. С отголоском боли.

Сейчас даже не верится, что когда-то я прикасалась к этому кулону только в моменты опустошающей тоски и отчаяния, вдыхала запах древесины и нотку пряности, которая сохранилась в нем от хозяина. Да. Я забрала с собой чужую вещь осознанно. Как бы не обманывала себя, но мне нужна была частичка блондина, чтобы с особенным теплом вспоминать о парне, за столь короткий срок подарившем мне так много того, в чем я нуждалась. О парне, который помог мне изменить мою жизнь. Стать смелее и уверенней в своих желаниях. Пусть для этого и пришлось пройти по извилистой тропе боли и страданий. Ведь это того стоило. Потому что в конце концов я пришла туда, где мне… хорошо. Как дома.

Но сегодня, трогая тот же самый кулон, я задыхаюсь…

Боже.

Сглатываю остатки клубничной сладости, а затем делаю глоток воды. И снова никакого облегчения. Ком в горле по-прежнему мешает дышать.

Обречено покачав головой, я облокачиваюсь на стол, складывая руки в замок с зажатым между ладонями крестом и прислоняюсь к ним лбом.

Он ведь не отстанет… не прекратит мучить меня, когда я отдам ему этот чертов кулон?

Усмехаюсь своей же глупой наивности.

Нет. Конечно же нет.

Если бы ему был нужен только крест, Макс забрал бы его в тот же вечер. Забрал и не издевался бы над моим сердцем. Однако вчера он не унес с собой ничего, кроме моего спокойствия. Потому что пришел не за вещью, а за моей душой.

А ведь прошло два года. Я просто отказываюсь верить в то, что не осталась для такого парня, как Милки, одним из мимолетных воспоминаний. Но боюсь, что я сильно ошиблась на его счет. Более того, теперь он испытывает ко мне ненависть. Ничем не прикрытую. С привкусом горечи и жажды мести. А самое паршивое в том, что у него есть это долбанное право — ненавидеть. Только я никогда бы ни подумала, что он им воспользуется.

И прежде, чем идти к самому что ни на есть дьяволу, которого, по всей видимости, я породила сама, мне нужно хоть что-то узнать о нем.

Судя по тому, что наговорили его родственнички, мне есть о чем расспросить Оскара. Именно поэтому я и сижу в этом ресторане, ожидая, когда он приедет и поможет избавиться от уничтожающего самокопания. Это просто невыносимо. То, что сейчас происходит со мной, настоящий ад. И моя жизнь снова становиться на него похожа. Слишком рано я поверила, что она может стать раем.

Наконец мой взгляд натыкается на вошедшего в зал Оскара, и я буквально выныриваю из губительного омута мыслей за спасительным глотком кислорода. Делаю ещё один успокаивающий вдох, наблюдая, как администратор встречает моего жениха, а спустя пару секунд указывает в мою сторону, и наши взгляды с Оскаром встречаются. Боже, я так нервничаю. А ведь по идее не должна.

С трудом сглотнув, быстро убираю кулон в сумку, изо всех сил пытаясь переубедить себя, что я ни капельки не переживаю. Ага… как же.

— Привет, милая, — Оскар наклоняется и целует меня в щеку, которую я ему подставляю. Потому что губы могут предать меня. А это последнее, что мне сейчас нужно. Но, к счастью, он не обращает на мою нервозность никакого внимания. Или же, думаю, Оскар списывает все на обиду. Но разве я вправе обижаться на него?

— Спасибо, что выделил время, — выходит как-то сухо, и я тут же заставляю себя улыбнуться и занять более удобную позу, желая избавиться от неловкости, возникшей из-за собственного высказывания, что, конечно же, не проходит бесследно, о чем свидетельствует невеселое выражение на лице Оскара.

— Таисия, перестань, для тебя у меня всегда есть время, — Оскар произносит каждое слово с бархатистой ноткой нежности, явно сам испытывая чувство вины, а после присаживается и целует тыльную сторону моей ладони. — И тебе известно об этом.

— Но видимо его было недостаточно, чтобы чуть больше рассказать о своей семье, — какого-то черта успеваю я вставить вполголоса и сразу же жалею об этом.

Его губы замирают в миллиметре от чувствительной кожи. На мгновение. А затем он отстраняется, чинно откидывает полы пиджака и подзывает к себе уже приближающегося к нам официанта.

— Добрый вечер, могу я вам чем-нибудь помочь?

Оскар кивает молодому парню в знак приветствия.

— Американо и… — он смотрит на меня, и я с запозданием качаю головой.

— Нет, спасибо, у меня вода, — указываю на свой стакан.

— Тогда на этом все, — подытоживает Оскар, и, с почтением кивнув, официант удаляется в сторону кухни.

Прочистив горло, Оскар откидывается на спинку стула и устремляет взгляд в окно. Его красивому лицу не идет угрюмость. Но сейчас в этом только моя вина.

— Извини, все как-то… — бурчу я под нос, страшась того, что обидела его по причине глупой нервозности, снедающей меня из-за предстоящей встречи с его сыном, о которой ему, разумеется, знать необязательно. — Все прошло не так, как мы планировали. Я просто расстроена, — заканчиваю более уверенно и набираюсь смелости посмотреть Оскару в глаза. Только он не отрывается от окна. Но я больше ничего не говорю. И так уже все испортила.

— У нас с женой был непростой период, — как-то тихо произносит он и наконец поворачивает свое мужественное лицо ко мне. — И до того, как начнешь судить, я хочу, чтобы ты выслушала меня.

— Все как-то не заладилось еще в тот момент, когда Вика только забеременела Максимом. Были проблемы… Что-то связанное с сердцебиением плода. Я не очень-то в этом разбираюсь. — Качает головой, почему-то избегая смотреть мне в глаза. — На восемнадцатой неделе во время очередного узи плод замер…

Пауза. Оскар складывает пальцы в замок.

— Ей поставили замершую беременность. Это стало ударом для нас обоих, но конечно же морально Вика пострадала сильнее меня. Сначала я думал, у нее был сдвиг на фоне стресса, она отказывалась от аборта, крича о том, что ребенок жив и она не позволит убить его. Мы разорвали контракт с клиникой, и начались поиски новой. Казалось бы, произошло чудо, когда на экране нам показали сердцебиение нашего ребенка и все должно было насладиться, но… Все стало только хуже. Вика стала сама не своя, вычитывала в интернете всякую чушь и еще больше накручивала себя. Жизнь становилась невыносимой… Видеть, как она сама себя изматывала постоянным чтением статей, узи, консультациями и таблетками. Слышать по ночам ее панические атаки. Или каждый раз при попытке поддержать чувствовать исходящее от нее раздражение, а потом лицезреть очередной скандал.

Оскар останавливается, чтобы сделать глоток кофе и отключить вибрирующий в кармане телефон. Даже не глядя, кто пытается дозвониться.

— Я знал, что порой беременность меняет женщин, гормоны и все такое, но то, что творилось с моей женой, выходило из ряда вон. Слезы, истерики и скандалы стали цикличными. С каждым днем возвращение домой стало походить на какую-то пытку. — Оскар прижимает ладонь к губам, зависая взглядом на чашке кофе. Словно ему неприятно вспоминать то время. — В первую беременность все было не так. И никто из нас не был готов к тому аду, через который мы прошли во вторую. На тридцать шестой неделе у нее открылось кровотечение, — боже, — Максим родился раньше положенного срока. И едва не забрал жизнь матери… Плацента приросла к матке. Вика потеряла много крови, и я дал добро на гистерэктомию… Это…

— Я знаю, что это, — мой голос осип из-за горьких эмоций. — Спасибо, что делишься со мной… Это…

Подавшись вперед, я накрываю руки Оскара ладонями и ободряюще сжимаю их.

— Это важно для меня.

Оскар издает удушливый смешок и переплетает пальцы наших рук.

— Когда-нибудь этот разговор должен был состояться. — Он замолкает, водя большими пальцами по моим ладоням. — С рождением Макса ее паранойя никуда не делась. Несколько месяцев они пролежали в больнице, а по возвращению домой все началось по новой. Она никому не доверяла младшего сына, окружила его гиперопекой и совершенно позабыла о том, что у нее есть еще один сын. Как-то не вышло у нас большой и дружной семьи. Я постоянно был с Мишей, она с Максимом. А совместное времяпровождение было сплошным кошмаром. Вика постоянно срывалась на Мише. Я же в свою очередь, конечно, занимал его сторону, представляешь, что бы было с парнем, если бы я разделил эгоистичную любовь своей жены к младшему? — Оскар вздыхает. — Она и Макса-то не позволяла мне любить. Так и вышло, что один сын был близок со мной, второй с ней. Про интимную жизнь я вообще молчу, потому что у нас ее не было от слова совсем. В какой-то момент я отпустил ситуацию и перестал бороться за сохранность семьи. Мы жили как соседи с двумя детьми. Когда Максу было десять, я сосредоточился на карьере. Дома появлялся реже. Постоянные разъезды. Конференции. Встречи. На которых, разумеется, были женщины. Красивые, ухоженные и не кричащие. — Глухо усмехается и, расцепив наши руки, Оскар откидывается на спинку стула, а после переводит взгляд на окно. — В тот период жизни я даже потерял в себе что-то мужское… забыл каково это, хотеть женщину и видеть тот же огонь в ее глазах. А когда вновь ощутил это, у меня словно открылось второе дыхание, и я сорвался как наркоман. Жаль только, что не смог испытать это со своей женой.

Капля пота стекает по спине. Душно. То ли из-за рассказа Оскара, то ли действительно от жары. То ли от неприятной темы, к которой он так долго подводил меня.

— Ты изменил ей?

Губы Оскара кривит какая-то больная улыбка.

— Да. И делал это регулярно. И с удовольствием, черт возьми.

— Оскар…

— У меня было пять любовниц, Таисия. — Перебивает он меня. — А когда я наконец баллотировался в депутаты, и весьма успешно, я и вовсе потерял связь с реальностью. Деньги. Власть. Женщины. Вот все, чем я жил.

Что-то горькое скребется за грудью, и я не выдерживаю:

— Когда твоя жена все узнала?

— Она не знала, — сухо произносит он. — Догадывалась, возможно, но не знала. Конечно, мое частое отсутствие стало слишком абсурдным и от жены начались новые претензии. Но мне было уже все равно. Я предложил ей развестись… тогда у нее случился первый сердечный приступ.

Рот распахивается в глухом аханье. Сидеть становиться пыткой. Мне нужно на улицу. На свежий воздух.

— Ты так подло поступил, Оскар… Я… Я… Я не знаю, что сказать. Все ведь могло быть иначе, скажи ты своей жене всю правду раньше…

— У меня был сложный период, Таисия. Сам не понимал, что творил.

— У тебя? — возмущенно выпаливаю я, но вспомнив где мы находимся, тут же беру себя в руки и продолжаю более сдержанно: — А у нее не сложный? Думаешь, ей было проще от того, что ты нашел утешение в других женщинах? Боже… — растираю лицо ладонями и снова смотрю на напряженное лицо Оскара. — Как она умерла?

Сейчас на его выступающих скулах отчетливо играют желваки. Но все же он отвечает на мой вопрос. Пусть и дается ему это непросто.

— Мы ехали со дня рождения ее матери. Начался очередной скандал, и я… не справился с управлением. Вылетел на встречку… и, чтобы избежать столкновения, ушел в кювет. Никто из нас сильно не пострадал, но тогда я порядком вышел из себя. — Ослабляет ворот рубашки, будто тот мешает ему дышать. — Вылез из машины, начал орать что ни поподя и даже не понял как признался ей во всех своих изменах… А когда до меня дошло, что произошло, было уже поздно. Ее глаза остекленели, лицо побледнело и перекосилось… я испугался и попытался ей тут же помочь, но конечно же все было тщетно… Она не пережила второй приступ… — тяжелый вздох, — скорая приехала слишком поздно. — Мне хочется, чтобы он замолчал, но Оскар продолжает почти шепотом: — Все считали, что причиной ее смерти стал шок, и только Максим смотрел мне в глаз так, будто перед ним стоял убийца. В какой-то степени так и было. — Оскар смотрит на меня опустевшим взглядом и с трудом сглатывает. — После смерти Вики я запил. Отношения с детьми и вовсе сошли на нет. И только когда я едва не потерял работу, пришел в себя. Я так долго добивался этой должности… я никак не мог упустить ее. Хоть что-то я должен был сохранить. — Он качает головой. — Сестра отвезла мне к какой-то бабке шептунье, и только после этого я бросил пить. Однако чувство вины никуда не делось. Возможно это и стало причиной того, что я порвал отношения со всеми любовницами. Вернулся в семью и стал почти примерным отцом. Почти. Потому что отношения с младшим сыном так и не улучшились. Они стали гораздо хуже. В детском саду вечные жалобы на агрессию и замкнутость ребенка. В школе прогулы и порча имущества. На улицах вечные драки, алкоголь и даже наркотики. В какой-то момент я окончательно потерял власть над ребенком. Все, что его волновало, это гребаная музыка… — в голосе Оскара сквозит раздражение. — Я открывал для него столько путей. У него было столько возможностей, но он как баран плевал на все, что я давал ему. Деньги. Хорошая одежда. Психологи. Репетиторы. Примерная компания и ребята, с которыми ему стоило общаться хотя бы ради дальнейших связей. Я давал ему все, что необходимо для того, чтобы вырасти нормальным человеком. Но ему ни черта не было нужно. Только гитара, заношенная косуха и компания имбецилов. В пятнадцать я заметил у него первое тату. Разумеется, мои запреты тоже были посланы далеко и надолго. Но когда в универе у него нашли в карманах травку… это стало финальной точкой. С помощью моих связей удалось замять шумиху, но из учреждения его исключили. Честно признаться, в какой-то степени я был даже рад, когда ему исполнилось восемнадцать и он сбежал из дома. Позже я выяснил, что некоторый период он жил у моей троюродной сестры. Стал отправлять ей деньги, напрямую от меня он все равно не брал, а со временем я и вовсе потерял с ним связь… Слышал про какие-то концерты, — неодобрительно цокает, покачивая головой, — только толку то от них.

Несколько долгих секунд мы храним молчание.

Оскар немного нервно водит пальцами по нижней губе и смотрит мне в глаза, словно пытается понять, о чем я думаю.

Я и сама пытаюсь это сделать.

С минуту еще перевариваю его последние слова. Внутри разгораются какие-то противоречивые чувства, но самое пугающее то, что я по необъяснимой причине хочу заступиться за Милки. Потому что…

Потому что он ни в чем не виноват.

— А ты хотя бы раз спрашивал его, чего хотел он сам?

Вопрос выходит таким искренним и правдивым, что Оскар на мгновение теряется.

Прочистив горло, он пытается оправдаться:

— Максим рос весьма специфичным ребенком. Мне было сложно совладать с ним… он не единожды портил мне репутацию…

— Это не давало тебе права настолько жестоко вести себя с собственным сыном.

— Не давало, — соглашается он, принимая мои упреки с достоинством.

Вот только терпение иссякает, и я слишком быстро поднимаюсь из-за стола, как никогда нуждаясь в глотке свежего воздуха.

— Ты мог хотя бы попытаться понять его. Узнать, что значит для него эта музыка. Он твой сын, Оскар, а не игрушка, которой можно управлять. — Шепотом. — Ты должен был попробовать понять его.

— Таисия…

Я прерываю его, когда наклоняюсь и целую в висок, ловя на пояснице теплую ладонь. Нет смысла ругаться. Но мне нужно время побыть одной. Впереди еще одна встреча и она будет не менее горькой…

— Я буду поздно. Мне нужно съездить на склад.

Вечерний мегаполис бурлит жизнью, и садиться за руль в таком потерянном состоянии, как сейчас, чревато последствиями. После разговора с Оскаром на душе не то, что скребут кошки, там черти, которые изводят меня на раскаленных углях. Наверное поэтому до отеля я решаю добраться пешком, к тому же измученный мыслями мозг нуждается в свежем воздухе. Жаль, что прогулка ни на йоту не помогает мне отвлечься и настроиться на нужный лад.

Возможно, я все еще в раздрае от разговора с Оскаром. Выбита из колеи. По хорошему мне лучше вернуться домой и не высовываться за порог, пока все мои эмоции не улягутся на дно. Вот только я не дома, и даже не на складе, куда пообещала поехать жениху.

Прямо сейчас я иду по многолюдному тротуару, совершенно не заботясь о том, что то и дело становлюсь помехой на пути пешеходов и водителей… Боже… это слишком безответственно для меня.

Я сильно ошиблась, когда посчитала, что честность Оскара хоть немного поможет обрести мне броню. К сожалению, она лишь сделала меня еще более уязвимой. Теперь я не могу думать ни о продуктах, которые действительно должна сегодня забрать со склада. Ни о мастер-классе, который собиралась провести завтра на своем канале. А так быть не должно. Это в корне неправильно и халатно. Что абсолютно не похоже на меня. Столько сил и денег вложено, столько времени потрачено… Нет, моя работа никоим образом не должна страдать от появления проклятого блондина. Ни в коем случае! Однако, чтобы не говорила, сейчас я бессильна.

Слишком растеряна. Чересчур взволнована. А угрызения совести и вовсе расстреливают с разных сторон. С каждым шагом нервы все сильнее кусают за слабые места. Меня бросает то в жар, то в холод. Я будто собственноручно веду себя на убой, а проходящие мимо люди и сигналящие машины, словно становятся свидетелями того, что я поступаю нечестно со своим будущим мужем.

А ведь так и есть.

Он был предельно откровенен со мной, даже несмотря на то, что я не смогла его понять… Не так, как Оскар этого заслуживает. Господи... стоит вспомнить каким поникшим я оставила его одного в ресторане, внутри все сжимается от накатившего сочувствия. Не стоило набрасываться на него с обвинениями… В конце концов, это их прошлое, не мое, и я не имела права лезть в него и тем более винить Оскара в чем-либо. Хотя бы только потому, что не прошла и толики того, что пережил мой жених. А самое главное… я могу быть предвзятой в сложившейся ситуации. От такого предположения чувство вины достигает пика, превращая меня в настоящего параноика и заставляя оглядываться по сторонам.

Я молчу о том, сколько усилий требуется, чтобы не думать о последствиях, которые мне определенно сулит сегодняшняя встреча с Милки. Иначе точно сойду с ума до того, как доберусь до проклятого номера двести пятьдесят восемь. Если доберусь…

Разгневанный разум все отчаянней кричит мне отступить, бросить эту глупую затею и поехать на склад. Да куда угодно, только не заходить в лобби. Не обращаться к любезно улыбающемуся администратору за помощью. И тем более не подниматься на этаж, где расположен злополучный номер.

Но к огромному сожалению трепет беспокойства оглушает меня настолько, что я не слышу голос разума ни тогда, когда поднимаюсь в лифте, ни стоя напротив того самого номера.

Мне хочется задать себе вопрос:

Что же я делаю?

Только вместо этого прикрываю глаза и медленно, успокаивающе выдыхаю. Потом еще раз, не сразу осознавая, что в ладонь до боли врезаются что-то твердое… угловатое… деревянное.

Крест.

Ахаю, быстро облизываю пересохшие губы и разжимаю кулак, позволяя кулону повиснуть вниз на жгуте, а после ощутить странное покалывание на коже и то, как сбивается мое дыхание. Черт… меня пугает то, что сейчас происходит со мной. В какой момент я достала кулон? Не помню. Совершенно не помню.

Если начистоту… я даже не отдаю себе толком отчет, как добралась до гребаного отеля и сколько времени потратила на это.

И нет, я не боюсь, что опоздала на встречу с Максом, я переживаю, что Оскар начнет искать меня, звонить... А это окончательно загонит в ловушку. Ведь я никогда не…

Господи! Да я и не собираюсь ему изменять! Что за бред!

Разозлившись на глупые доводы разума, я быстро стучу в дверь, чем отрезаю себе все пути к бегству. На долю секунды у меня вспыхивает маленький огонек надежды, что эту дверь никто не откроет. Но тут же понимаю, что это лишь отсрочит неизбежное. Хватит. Настало время остановиться и закончить то, что никогда не стоило начинать.

Эмоции достигают опасного предела, как только я улавливаю за дверью звук приближающихся шагов. Тяжелых. И неспешных. А затем дверная ручка проворачивается. Секунда, и у меня перехватывает дыхание. Сколько бы не готовилась к встрече с ним… все оказалось тщетно. Особенно когда Макс в ленивой манере опирается локтем о дверной косяк, нависая надо мной тяжелой тенью.

Он так близко, что я могу уловить аромат ментолового геля для душа и запах чистой мужской кожи. У него он особенный. Теплый. Как кофе с щепоткой корицы ранним зимним утром. Ох, боже. Зажмуриваюсь и разрешаю себе сделать глубокий вдох, надеясь на короткий тайм-аут от собственных чувств, вот только это оказывается неверным решением, потому что одурманивающие нотки мяты и пряного кофе бьют в мозг и окончательно опьяняют.

На короткое мгновение я забываю истинную причину нашей встречи, совершая еще одну ошибку, когда позволяю себе процарапать взглядом его полуголое тело: от джинсовых шорт с низкой посадкой, затем вверх по спортивному прессу до груди, заключенной в плен татуировок, где я задерживаюсь дольше, чем мне бы этого хотелось, обескураженная видом пирсинга на правом соске.

Колючий жар смущения с запозданием отвешивает мне отрезвляющую пощечину, и я быстро переключаю свое внимание на жилистую шею, испещренную разноцветными чернилами. Господи… я уже забыла, что мужчина может излучать такую дикую энергетику, которая сшибает с ног и путает мысли.

Тяжело сглатываю и, наконец, сталкиваюсь лицом к лицу с самой настоящей катастрофой… сердце совершает болезненный кульбит, прежде чем две бездушные льдины впиваются в меня сверху вниз, подобно глазам хищника, который находится в секунде от того, чтобы вцепиться в глотку своей жертве.

Ему всегда удавалось проникать в самые глубины моего разума, настолько, что я не в состоянии воспротивиться этому. Даже сейчас. И если раньше я могла коснуться его сердца лишь кончиками пальцев, то он сжимал мое в безжалостные тиски. А я… я позволяла случаться этому. Вот только все изменилось, и ни у него, ни у меня больше нет права касаться друг друга. Во всех смыслах. Такой вывод должен задержаться надолго в моей голове. По крайней мере, мне этого хотелось, пока я не услышала его хриплое:

— Ты опоздала.

Продолжая стоять перед ним, я с каждой секундой собственноручно переворачиваю свою жизнь верх дном. И понимаю это. Особенно когда ощущаю обжигающее прикосновение к своей руке. Тут же дергаюсь в надежде оставить хоть какое-то расстояние между собой и огнем, но хватка на запястье усиливается. Затем смотрю на возвышающегося надо мной Макса. Такого дерзкого и пугающе спокойного в отличие от меня.

— Где ты была? — его бесстрастно рокочущий голос внушает опасение, но не такое сильное, как пальцы, нежно двигающиеся по моему запястью. Я очень хорошо чувствую их, словно вместо кожи мое тело покрывает тонкий слой папирусной бумаги. Одно неверное движение и он порвёт ее.

Взволнованно опускаю взгляд на руку, находящуюся в его коварной хватке, едва ли не зарабатывая гипервентиляцию легких. Я стараюсь выдохнуть безрассудство, которое заставляет меня стоять на месте, и на смену ему позволяю прийти ярости, что могла бы придать мне сил, только не выходит. Почему-то ничего не выходит.

— С ним, да? — небрежный тон Макса привлекает мое внимание.

Снова смотрю на его лицо, пытаясь прочесть в нем хоть какие-то эмоции. И совершенно не забочусь о своих, упорно ища в этом парне что-то уродливое, забывая о том, что все в нем должно отталкивать меня. Только вместо этого замерзаю под двумя льдинами и задаюсь нелепым вопросом: почему спустя два года после мимолетного, можно сказать, романа, он производит на меня такое впечатление?

Но на это у меня нет ответа.

Как и на то, почему в данный момент меня не волнует возможность оказаться замеченной в коридоре популярного отеля вместе с молодым парнем. И не просто замеченной… наши руки все ещё слиты воедино, и пускай я не отвечаю взаимностью, со стороны все будет выглядеть более чем правдоподобно. А принимая во внимание положение моего будущего мужа, у него могут быть осведомители в каждом уголке города. И я не удивлюсь, если придя вечером домой, наткнусь на то, чего мне бы больше всего хотелось избежать. Однако устраивать сейчас сцену тоже не выход.

Боже, я слишком много думаю. Такими темпами мне никогда не обрести способность говорить.

— Отпусти… — выходит сипло. — Пожалуйста.

Должно быть, моя реакция становится для блондина очевидной, потому что теперь дерзкие губы изгибаются в усмешке.

— Меня всегда поражало женское упрямство, — заявляет он, вальяжно опершись плечом о косяк и нарочно притягивая меня поближе. Боже... Прямо сейчас мне требуются все силы, чтобы протолкнуть воздух в легкие сквозь стучащее в горле сердце. — Всегда те же глупые просьбы. Отойди. Отпусти. Не прикасайся, — его голос становится притягательно низким. — Вы всегда просите остановить то, — проклятые длинные пальцы достигают моей ладони, а после поглаживают зажатый между пальцами жгут, — чего на самом деле хотите больше всего на свете.

Сглатываю, в полной мере чувствуя его превосходство. А тот факт, что в сказанных им словах есть та самая гребаная ложка правды, буквально выводит из себя, толкая на очередную глупость, выдающую меня с потрохами.

Раздраженно дергаю руку вниз и, получив желанную свободу, отшатываюсь назад как ошпаренная, о чем свидетельствует моя вздымающаяся от частых вздохов грудь.

Опустив взгляд на мое закрытое декольте, Макс без тени смущения оценивает степень моей взволнованности, одновременно рассматривая белое кружево, чуть просвечивающее сквозь тонкую ткань блузы.

Словно усмехнувшись своим же мыслям, блондин возвращает взгляд обратно к моему лицу, позволяя мне проследить, как невозмутимо он проводит пятерней по чуть длинным волосам, взъерошивая так, будто его не заботит их внешний вид.

— Даже не зайдешь? — Вскидывает бровь, складывая татуированные руки на груди.

— Мне незачем заходить.

Качаю головой, чувствуя, как импульсивно сжимаю и разжимаю кулаки, в одном из которых все ещё держу проклятый кулон.

А Макс смотрит. Так пристально, что одним взглядом душу выворачивает наизнанку, оставляя все в вечной мерзлоте. Только я не пойму, что именно вижу в его хмурых ледниках. Равнодушие? Насмешку? Ненависть? Наверное последнее. Это то, что мне будет принять от него проще всего. Но ведь любая его эмоция для меня будто фары грузовика, в ночи ослепляющие животное. Вот я и стою перед ним, завороженная собственной гибелью и ожиданием того, когда долбанный грузовик наконец снесет с ног.

Внезапный цокот каблуков отрезвляет меня, и я оборачиваюсь в сторону шума, замечая двух женщин, направляющихся в нашу сторону. И я совсем не удивляюсь, когда они заглядываются на блондина, сверкая своими белоснежными улыбками. Еще немного, и дамочки свернут себе шею, потому что их ноги уже далеко впереди.

Неужели рядом с ним я смотрюсь также нелепо?

Встряхнув головой, теряю интерес к скрывающимся за углом хихикающим брюнеткам и пользуюсь минутным просветлением разума.

— Вот. Ты просил. Я принесла. — Протягиваю ту самую вещь, которая так нужна ему, но Макс не реагирует. Уверена, если бы я также предложила ему на ладони свою жизнь, он не упустил бы возможность выхватить и задушить ее в кулаке. Психую. Шагаю и необдуманно беру его руку, чтобы вложить в нее кулон. — Возьми и оставь меня в покое.

И прежде чем успеваю сделать шаг назад, он обездвиживает меня, рывком затаскивая в номер.

Что за...

Не понимаю каким образом, но слышу, как этот мудак захлопывает за нами дверь. В голове полнейший хаос, а сердце и вовсе сходит с ума, желая сломать мне пару ребер. Это все слишком...

Чудом я вырываюсь из удушающих объятий и, развернувшись, в порыве злости даю ему пощечину. Такую, что моя ладонь вспыхивает болью, а его голова дергается в сторону.

Я почти перестаю дышать, когда Макс как-то глухо усмехается, принимаясь неспешно потирать сторону, куда пришелся удар, а затем переводит на меня горящий взгляд из-под упавшей на глаза челки.

— Я уже забыл, как ты любишь бросать вызов, — язвит он, покачивая головой. — Надеюсь, ты помнишь, что именно это мне и понравилось в тебе?

— Ты придурок! — шиплю сквозь зубы, позволяя гневу в крови закипеть ещё сильнее.

Он равнодушно пожимает плечами.

— Это не новость.

— Ты думаешь, так что-то изменится? — мой голос взлетает на октаву, я больше не могу сдерживаться. — Для чего ты затащил меня в номер?! Зачем устраиваешь все это?! Я, черт возьми, не игрушка! Ты ведёшь себя… как… как…

Его нахальство, дерзко сверкающее в глазах, и мягкая ухмылка на губах заставляют меня скрипнуть зубами и заткнуться. Он невыносим! И я, блядь, не буду вестись на дешевые провокации.

На свой страх и риск я разворачиваюсь и шагаю вперед. Мне нужно перевести дыхание. Я не буду биться с ним за возможность выйти из номера, это станет лишь поводом для нового столкновения. К которому я, наверное, не готова.

Мысли раздраженно кружат в голове, сбивают с толку, и я не сразу осознаю, что оказываюсь в комнате с белоснежными стенами и черным ковром с длинным ворсом, на котором красуется огромная хромированная кровать. Да чтоб его…

Останавливаюсь и, выдохнув, прикрываю глаза, лишь бы не думать о том, как Макс кидает меня на эту самую чертову кровать, как разрывает на мне блузку и вгрызается в мою плоть зубами, до боли и первого стона, который сорвёт мое горло. А если попытаюсь оттолкнуть, придавит тяжестью своего тела и в грубом порыве разведёт мои ноги коленом. Не церемонясь. Возьмёт то, что на самом деле ему нужно. Я знаю. Он бы сделал именно так. Нетерпеливо задрал бы мою юбку, сорвал бы кружево и вытрахал из меня всю гребаную правду. Боже… Нет, нет, нет…

Быстро растираю лицо ладонями и, уперев руки в бока, задираю голову, сдавленно выпуская воздух. Приди в себя, тупая идиотка! Какого черта ты вообще думаешь об этом и так… так реагируешь?!

Так и стою неподвижно. Но то, что он сейчас сзади, ощущаю на клеточном уровне. Мне даже не надо оборачиваться, чтобы убедиться в этом. Рядом с ним все всегда начинает искриться. Это минутное затишье перед катастрофой. И я пользуюсь им, впитывая теплоту мужского тела несмотря на то, что мы даже не касаемся друг друга, и все же стоим достаточно близко, чтобы чувствовать. А ещё этот запах, кружащий мне голову. Дыхание, что колышет волосы на моем затылке. Дура. Какая же я дура, но не признаться в том, что скучала по тому, какой я когда-то была с ним… не могу.

Очень скучала.

Сейчас я это отчетливо понимаю. Как и то, что сопротивляться ему труднее, чем я ожидала.

Я сама ударила себя ниже пояса.

А Макс будто знает обо всем и просто выжидает, когда я собственноручно пойду ко дну.

Ведь ему и делать то ничего не нужно.

Я сама все усугубляю.

Как малолетка, ей-богу. Где мой мозг, когда он так мне нужен?

На физическом уровне ощущаю, как Макс смотрит на меня, словно вместо глаз у него рентгеновские лучи, которые позволяют ему наслаждаться возникающими в моей голове картинами, в то время как я задыхаюсь от них.

Потому что поздно. Потому что невозможно. Потому что нет у меня права на глупости. Потому что на моем пальце помолвочное кольцо от его отца…

— Максим…

Запинаюсь от того, как бестактно он сокращает между нами последнее расстояние и проводит носом по моему виску, позволяя теплому порыву воздуха взбудоражить чувствительную кожу. В данный момент слишком чувствительную.

Дыхание перехватывает, и я облизываю пересохшие губы.

«Это ничего не значит», — твержу я себе, а у самой пальцы на ногах поджимаются.

Отчего? От предвкушения?

Глупость. Очередная глупость!

Разворачиваюсь и отступаю на шаг, не в силах вынести его близость. Мне нужно это долбанное расстояние.

— Я пришла только потому, что хочу попросить тебя остановиться. — Пульсация усиливается, заставляя меня испытывать ещё большее напряжение, но мне удается выдавить тихое: — Мне жаль. — Сглатываю, замечая что-то опасное в потемневших глазах. — Ты…

— Я не мог перестать думать о тебе.

Мои глаза округляются.

— Сам не знаю, почему. — Его губы растягивает сердитая усмешка. — Никогда такого не было. Стольких перетрахал и ни одна в душе не задержалась. Ни одного имени, блядь, не помню. Твое и не спрашивал. Не нужно оно мне было. И без него под кожу забралась, — его голос ожесточается, и я машинально отступаю назад.

Макс наносит удар, от которого не сразу выходит оправиться.

Это не честно!

Ложь!

Такие, как он, не говорят ничего подобного!

Все происходящее напоминает какой-то сплошной сюр, но только я позволяю ему продолжаться.

Кадык Макса дергается, когда он вновь переходит в непоколебимое наступление.

— Столько раз проклинал тебя. Так ненавидел и презирал. Но ничего ни на йоту не глушило желание ещё раз увидеть тебя.

Дыхание то теряется в сжатых легких, то учащается, с шумом вырываясь наружу.

— М-Макс…

— И не только.

— Прекрати…

— Ты помнишь, какого это? — его глаза предупреждающе сужаются, как у животного перед нападением. — Какого ощущать в себе мой член? Помнишь, сколько раз кончала?

«А вот и прежний Милки. Но он больше мне не нужен».  

Громко рассмеявшись Макс бросает:

— Всегда! Ты, блядь, всегда кончала на нем. На моем лице. Пальцах. — Мужские челюсти сжимаются до скрежета зубов, в то время как моя броня трескается с предательским звуком. — Я, мать твою, был честен с тобой в своих желаниях, а ты?

— Не подходи… — голос дрожит. — Не смей.

Снова смеется, небрежно проводя ладонью по волосам, после чего все равно шагает вперёд, заставляя меня попятиться к стене.

— Останови меня. Ты ведь за этим пришла?

Мотаю головой, едва находя силы заговорить:

— Я пришла, чтобы отдать то, что забрала. Извини, мне не стоило этого делать.

Он шаг ко мне.

Я два назад.

— Зачем забрала?

Рот на автомате открывается, но из него не вылетает ни звука. Только тихие порывы моего взволнованного дыхания.

Молчу. Глупо. Знаю. Но что я ему скажу? Ничего того, что помогло бы поставить точку.

Усмехается, зло так, словно ловит меня на моей же трусости. И делает ещё один шаг, заставляя меня удариться лопатками о стену. Испуганно оглядываюсь, но сразу же перевожу взгляд на блондина, загнавшего меня в тупик.

— Я вроде бы задал простой вопрос. — Поднимает руку, заставляя мое сердце болезненно сжаться, а затем касается пульсирующей на горле венки. Не пальцем. Чем-то твёрдым. Холодным. А когда проводит ниже, я узнаю этот предмет. Он забрал его из моих рук несколько минут назад. — Ответь мне, Таисия.

Закрываю глаза.

«Не называй меня так».

«Только не ты».

Дыхание бьет в самые недра горящих легких.

— Мне нечего тебе ответить, — шепчу с болью в голосе и снова смотрю на ожесточенное лицо парня. — Ты не услышишь того, что хочешь.

— О, думаешь, тебе известно, чего я хочу? — Макс прикусывает губу с пирсингом и ведет кулоном ниже, заставляя мое дыхание участиться до предела. И бесит то, что я будто зачарованная смотрю на его скользящий по кольцу язык. А затем он склоняется к моему уху и хрипит в него: — Если бы это было так, ты бы уже стояла на коленях и с готовностью принимала мой член, милая.

Потрясённая услышанным, я ахаю. Но больше от близости, что будоражит горячие волны по всему телу. Прикрываю глаза и делаю успокаивающий вдох. Пытаюсь, правда выходит не с первого раза, потому что во рту пересохло. Все, что происходит кажется чистым безумием. Или бредом.

Тёплая усмешка подлеца касается моей щеки, и я вздрагиваю. Ей-богу. Еще немного и растекусь у его ног. Голова кружится. Колени слабеют, и только стена помогает мне устоять. Знаю, что сама позволяю провоцировать забытые чувства. И от этого ненавижу себя еще больше. Будь я умнее, я бы даже не пришла сюда. Но я пришла и теперь сгораю в своих же грехах, пока он издевается надо мной. Прижимаясь носом к виску. Глубоко вдыхая запах моей кожи. Скользя кулоном между грудей и только лишь когда он проводит по наряженному соску поверх тонкой блузки, я распахиваю глаза, словно вырываюсь на поверхность за свежим глотком, и изо всех сил толкаю его в плечи.

— Так будешь разговаривать со своими ровесницами, — едва ли не рычу я от отчаяния. Хочется направить всю свою ярость на себя. Но выходит, к сожалению, в одну сторону.

Делаю глубокий вдох, вздергиваю подбородок и шиплю сквозь дрожь в горле:

— Советую приберечь силы для них. А меня оставь в покое. И не лезь ко мне в голову. — Прикусываю губу изнутри и добавляю уязвленно. — Не выйдет, Макс.

Нервно поправляю волосы, облизываю пересохшие губы и распрямляю плечи. Этот высокомерный пацан не станет моей ошибкой.

— Ты спрашивал, люблю ли я твоего отца? Люблю. И очень. До…

Макс порывается вперед, вновь заключая меня в плен татуированных рук, уперев их по обе стороны от моей головы.

— До тех пор, пока он не доведёт тебя до могилы, как мою мать!

— Это не так! — протестующе кричу я, а сама сильнее вжимаюсь в стену. — То, что произошло с твоей матерью… — выдавливаю, тяжело дыша, — мне жаль и жаль, что у вас с отцом такие отношения, но людям свойственно осознавать ошибки и меняться. — Чуть тише: — Не всем.

Макс мрачно улыбается, удовлетворённый моей реакцией. А затем отступает, на мгновение позволяя странной эмоции исказить его лицо.

— Вижу отец рассказал тебе. — Дергает головой в сторону, после чего выпячивает языком нижнюю губу. Злится. Только на кого?

— Все не так, как ты…

— А ты ему? — снова нападает. Делает шаг и прячет руки в карманы шорт. — Ну так что. Была ли ты честна с ним в ответ? Или ты со всеми ведёшь себя как неблагодарная сука?

Скалится. Ублюдок.

Не вестись.

Не чувствовать боль от его слов.

Смотрю в сторону. Перевожу дыхание и вновь сталкиваюсь с ледяными глыбами.

— Максим. Мы… — Качаю головой. — Мы ведь ничего не обещали друг другу. Просто прошу тебя. Оставь все это. И прости… прости, если обидела. Но теперь я с твоим отцом и я люблю его.

За секунду на скулах выступают желваки, но он быстро прячет эмоции.

— Могу в считанные секунды доказать, что ты не любишь его. — Взъерошивает копну светлых волос, а после раздраженно обнажает ряд белоснежных зубов: — Привычка. Возможно, комфорт. Возможно, удобство. Да. — Тычет пальцем. — Но не любовь. Такие суки, как ты, не умеют любить.

В ту же секунду в груди что-то екает.

Да. Ненависть определенно принять легче.

А боль лишь помогает абстрагироваться от чувств, что разъедают меня, как эрозия скалы.

Вот только я не скала…

— Приход сюда был ошибкой…

— Ошибкой было поверить тебе. — Шагает ко мне, опять намереваясь загнать в тупик. — Почему ты не пришла? Почему уехала?

— Все в прошлом, — мотаю головой, ощущая, как горечь в горле душит меня. — Ты прости, если… если обидела тебя. Ты ведь и сам понимал, что все что было лишь, — он выгибает бровь, побуждая меня продолжить. — Твой образ жизни и мой возраст и…

— Хуйня все это.

Яростно парирует в ответ, не оставляя ни малейшего шанса оправиться.

— Разговаривать бессмысленно, — произношу бесцветным тоном, порываясь уйти, но Максим преграждает мне путь.

— Ответь. Почему.

«Отойди, идиот!» — хочется заорать мне.

Только опять же, сама виновата.

— Почему?! — цедит он злобно, не прекращая давить на меня.

— Потому что… — запинаюсь, быстро облизывая губы, — потому что тогда все зашло слишком далеко. Я не хотела привыкать к тебе! Я не ты! Не умею я играть в твои игры! Я бы вернулась к своей скучной жизни и страдала, а ты колесил бы по миру, в каждой стране трахая новые трофеи.

Меня прерывает его уничижительный смех.

— Это мне говорит та, что уже во всю трахает моего отца?

Сжимаю челюсти.

— Я встретила мужчину. Хорошего. Красивого и доброго. — Отвечаю ему с той же бравадой. — Максим, Оскар замечательный человек, и я счастлива, что встретила его в сложный период. Но поверь, я не знала, что он твой отец. Он не говорил о тебе, я не видела ни единого твоего фото, ничего. Я знала только о Мише! Все! — предвестники слез подбираются вверх, мешая говорить, и я замолкаю. Все равно все тщетно. Никто из нас не услышит друг друга.

— Кулон принесла. — Сдавленно шепчу я. — Больше я тебе ничего не должна.

Пожимает плечами. И вот самое время уйти, однако я вновь пытаюсь достучаться до его благоразумия.

— Прошу, ничего не говори своему отцу.

Горькая усмешка искажает полные губы.

— А чего ты боишься? — Дергает челюстью. — Это было до. Какое имеет значение, кто тебя трахал? Тем более в той семье сыном меня не считают.

Боже, дай мне сил!

— Я просто знаю, что эта правда не нужна ни твоему отцу, ни мне. Скажи ему и все испортишь. А я не хочу потерять доверие своего мужчины. Не хочу, Максим.

Мои слова заставляют красивое лицо исказиться в гримасе.

— Нет. Таисия. — Припечатывает он железно. — Ты хочешь избавиться от меня только потому, что не уверена в себе.

Пауза. А затем я киваю:

— Возможно.

Признаюсь честно.

— Но это ничего не меняет, — продолжаю серьезно. — Я слишком многое обрела, чтобы потерять все ради… — на мгновение прикрываю глаза и вздыхаю, добавляя мягче: — Не делай этого. Не разрушай мою жизнь. Я умоляю тебя молчать. У тебя куча девиц, ты ведь не хранил целибат эти годы, так и живи дальше.

И вновь повисает тишина. И в ней не отдышаться. Эта не та тишина. Она мрачная. Больная. Сводящая с ума.

— Знаешь, какая между нами разница? — он улыбается немного жестоко. — Я не вру себе. И не отказываю. В отличие от тебя.

— Иногда полезно соврать.

С этими словами я срываюсь с места и как можно скорее направляюсь к выходу. Не оборачиваюсь. Просто боюсь это сделать. И не зря…

Едва я успеваю потянуться к ручке, как мое тело впечатывают в дверь. К спине прижимается ходящая ходуном грудь, заставляя проглотить испуганный писк. Мольба не делать этого застревает в горле, когда Макс зарывается лицом в мои волосы, а ладонью надавливает на живот, впечатывая в себя без шанса на возможность освободиться. Дрожь прошибает насквозь. Его или меня. Непонятно. Мы сейчас одно целое. Макс сминает меня сильнее, водит носом по виску, щеке, шее… как сумасшедший. Дышит мной. Второй добирается до груди и сжимает. Без нежностей. Грубо. Дико. До вспышек в глазах…

— Макс… — удушливо шепчу я. — Макс, не нужно…

— Я так ждал тебя, — обжигает ухо своей яростью и тут же кусает его, вырывая из меня стон. Он причиняет мне боль. Но эта боль… такая порочная. Горячая. Опьяняющая. Забытая… — Поверил тебе. — Ладонью скользит вверх. Между грудей. До самого горла. Сдавливает с рычащим звуком и задирает мне голову так, что наши губы сталкиваются в едином порыве дыхания. А потом убивает одной фразой: — Я думал ты рай, а ты оказалась обыкновенной шлюхой.

Грубо проводит большим пальцем по моим губам, словно хочет снять слой грязи. И так несколько раз, заставляя меня задыхаться в огне. Я жду, что он соберет с моих губ колючую боль, но вместо этого дверь распахивается, и все, что секунду назад сводило меня с ума, исчезает.

Одним толчком мое дрожащее тело выставляют за порог номера, и когда это доходит до растерянного сознания, позади раздается хлопок.

Чудом удерживаюсь на ногах, пока добираюсь до ближайшей стены, чтобы прижаться спиной и сползти по ней вниз.

Мне требуется минута, две, а может и пять, прежде чем я понимаю, что только что произошло. Прежде чем я осознаю, как мое тело почти долетело до небес, а потом упало и разбилось вдребезги.