Глава 32

Макс 

С каждым шагом сердце в груди гремит так громко, что в ушах слышится гулкое эхо. Не вывожу я всю эту бабскую хуйню. На дух не переношу. Сука… аж смешно. Подружками стали, ну прям не доебаться. Хорошо устроилась, что тут скажешь. От Дашки не ожидал… Вот какого хера она суёт свой нос? Какого черта судит о том, о чем ей нихрена не известно? А-а-а… твою мать. Опять завожусь. Бред. Ведь должен был за столько лет привыкнуть, — один против всех. Здесь всегда было так. В голове больным отголоском звучит звук того, как разбивается моя первая гитара, а следом крик отца…

Бестолочь. За дело возьмись! Хватит меня позорить!

Только в то время эти слова я слышал совсем иначе.

Здесь тебя не любят. Не понимают. Не верят. Уходи. Здесь для тебя нет места.

Только вот куда мне было идти в десять лет? А в пятнадцать? Некуда. Но и жить с тем человеком в одном пространстве было слишком тесно… без нее…

Ну я и ушел. Да и ничего меня там больше не держало. Куда? А откуда мне было знать куда, просто шел туда, где я бы больше не услышал о том, что для меня нет места. И в какой-то момент пришел.

Мысленно усмехаюсь, вспоминая, как он пытался бабки свои присунуть, лишь бы не возвращался… только нахер они мне нужны были. Да и возвращаться желания никакого не было. Ну побомжевал. И на вокзалах тусил и в метро, когда сбережения кончились. Как заработал? Да барыжил на районе, пока точку не прикрыли менты. Когда совсем жопа нагрянула, достал гитару и в переход. Что еще-то оставалось? Так и встретились мы с Даном. Им как раз требовался солист в группу, а мне что? Мне это как манна небесная. Музыка — моя жизнь, она мне и помогла найти настоящую семью. Как-то так…

Встряхиваю головой и силой торможу по инерции рвущееся вперед тело. Надо немного выдохнуть желчь, собравшуюся в горле от воспоминаний.

Провожу ладонью по губам, провоцируя те вспыхнуть ее жаром, и снова в голову лезут мысли о ней . Такая вся невинная… Его она этим же взяла?

Черт. Взъерошиваю волосы и опираюсь рукой о стену, опуская голову и делая глубокий успокаивающий вдох. Еще один. И еще.

Заклинило на монашке. Никого никогда я так не хотел…

Возможно перебарщиваю, но как иначе я смогу надавить на ту точку, которая сможет помочь мне повернуть ситуацию в свою пользу? Она может врать себе, но мне не получится.

На самом деле мне нравится такая ложь. Особенно когда я выпиваю ее с мягких губ Таисии. Мне даже нравится ярость, которую я вызываю, каждый раз давя на нее. Нравится испытывать ее броню на прочность. Потому что нихера она не прочная. Дрожит от малейшего прикосновения, к чертовой матери убивая всю мою выдержку своими глазами, в которых не видно дна, как и земли под ногами в окутанных ночью джунглях.

Мне не нравится только то, что ее слова бьют меня наотмашь. И слезы, от которых самому тошно стало, ощущения в точь, будто грудь ошпарило серной кислотой. Сейчас отчетливо осознаю одну вещь, — это последнее, чего я хочу. Да, возможно, изначально, когда на фото увидел Таисию с отцом я хотел собственными руками выжать из неё не то, что слезы, а целую жизнь, но, когда столкнулся с каплями боли, льющимися из лесных глаз, понял, насколько ошибался.

Особенно вчера… Качаю головой. Я был не в себе, как в дурмане пер напролом, пока она не треснула в моих руках под натиском ненормальной одержимости, которую рядом с ней контролировать совсем не получается. И, наверное, не смог бы остановиться, если бы она не рассыпалась на осколки боли и слез. Только это и хлопнуло в мозгу, словно срывая стоп-кран. Слезы женщин — мой триггер. Видимо, это пошло с самого детства, потому что мать часто плакала. И я был достаточно сообразительным, чтобы понять, кто был их причиной. Я презирал его за каждую пролитую мамой слезу, а в итоге что? Сам… сам-то кем стал? Насилие? Я не хочу этого, да и никогда не применял силу по отношению к женщинам. Мне и не приходилось… Но с этой… башню сносит. Хер знает, почему. Не спал ни черта… То ли от медленно сжирающего чувства вины, то ли от невозможности все исправить. А ведь сегодня она действительно испугалась меня. Лицо побледнело, а глаза… эти чертовы глаза утонули в черном страхе. Не хватало, чтобы Таисия еще и боялась меня.

Как-то, блядь, все сложно. В голове и без отходняка мясорубка из мыслей.

А тут еще и нажрался вчера как ублюдок, даже не помню, как добрался до дома брата. Но так и не смог заснуть. Сидел на балконе, курил и пытался прийти в себя с помощью чая с лимоном, который мне любезно приносила Даша. Интересно, знай бы она, что я натворил с ее, как выяснилось, подругой, по-прежнему была бы так любезна со мной?

Да я и сам до сих пор думаю о том, что было бы, зайди я дальше. Ни хера хорошего, потерял бы и без того эфемерную возможность вернуть ее.

Проклятье, я должен избавиться от этой нездоровой одержимости. Хотя в какой-то момент мне казалось, что отпустило, но, черт возьми, стоило прошлому махнуть хвостом перед носом и все, блядь, я снова как долбанный, сорвавшийся наркоман. Я даже в какой-то степени ненавижу тот факт, что не смог забыть ее. Вечно думал, что было бы, возьми я ее номер или хотя бы узнай фамилию… Так и гонял эти мысли по кругу. Даже пару текстовок есть, накрывало так, что приходилось выпускать пар с помощью карандаша и бумаги. Пару треков, кстати, Дан исполнил. Почему не я? Да хрен его знает. Сломалось во мне что-то. Тошнит от сцены. Да простит меня Астарта…

Чувствую себя полным психом. Двинулся на всю голову от одного лишь запаха, который должен был остаться на том гребаном острове, только вместо этого преследовал меня повсюду как отрава. Въелся в мои легкие, будто многолетняя коррозия. Если бы я сегодня закрыл глаза, уткнулся носом в ее волосы, я бы услышал шум прибоя и крик чаек. Почувствовал бы ветер с ароматом кокосовой стружки и жаркого темперамента Испании… Твою ж мать, кажется, мое помешательство становится ещё опасней и сильнее. А вместе с ним и проклятое чувство собственности. А тот факт, что она под моим отцом, вашу мать, как красная тряпка. Мне нужно выдохнуть, иначе снова натворю глупостей. Уже чуть не натворил, когда буквально вгрызся в ее губы. Боюсь, если бы не Даша, опять бы все пошло под откос. Идиот.

Оставь ее, гребаный ты мудак. Забудь и выкинь, на хрен, из головы.  

Проще голову положить на гильотину, чем вырвать ее оттуда. Чертова отрава.

В висках ломит от желания разрушить их идеальную семью. Пока стоял за окнами ресторана и смотрел на папашу, который и правда выглядел счастливым, пока Малика сидела у него на коленях, или когда она кормила его мороженным, или когда ублюдок смотрел на Таисию, а я видел в его взгляде то, что никогда не видел по отношению к своей матери.

Просто разлюбил ее. Возможно, когда-нибудь ты поймешь меня.

Снова голос из прошлого проносится в голове. Мне лет шесть, и он оправдывается передо мной…

А сейчас что? Все такие идеальные, в рубашечках, пиджачках, с гламурными укладками и в дорогущем ресторане. А я там, за окном, скрываю свою боль под каплями дождя. Чем дольше стоял и смотрел на них, тем больше желчи скапливалось в горле. Представлял ли я себе рядом с ними? Нет. Я привык быть изгоем в той семье. Но с ней… я не хочу этого. Я хочу, чтобы она видела меня и не пряталась за маской, которая ни черта ей не идёт. Сам не понял, в какой момент сорвался с места и устремился следом за Таисией, по пути расталкивая людей на тротуаре. У входа. В коридоре.

А стоило оказаться с ней наедине, как все мои установки снова полетели к чертям собачьим. Соскучился пиздец как. Ничего не могу поделать с тем, что мне хочется коснуться ее. Дышать ею. Сожрать готов.

Но ее просьба отказать отцу оказалась как удар кувалдой по голове. Хотя я не в курсе, что он там задумал, да по сути мне вообще насрать. Но как только слова сорвались с ее губ, все внутри аж свернуло узлом. Потому что дала понять, что ни черта у меня не выйдет. Что не хочет терять моего отца. Что готова соврать ему и прийти туда, где я, возможно, трахну ее, а после снова вернуться к нему? Нет, блядь, это чересчур даже для меня. А еще потом эта Даша… короче пошло все это. Хочет, чтобы я вывел ее на чистую воду своими методами? Да с радостью. Потому что отпустить Таисию не могу. И не отпущу, чего бы мне это не стоило. Тру рукой лицо. Терять мне нечего. Хочу ее и похер на последствия.

Наверное, поэтому меняю направление и следую в зал, замечая белобрысый хвостик моей очаровашки, который подлетает в разные стороны, когда та бежит ко мне.

— Малфой! Малфой! Ты пришел! — Малика буквально врезается в мое ватное тело и вынуждает меня оступиться, словно нарочно, чтобы я почувствовал собственную слабость. На самом деле слабость дикая. После вчерашнего и бессонной ночи хочется завалиться лицом в матрас и потеряться. Но я здесь. — Я так рада… так рада!

— Уже соскучилась, моя маленькая Пожирательница, — я подхватываю мелкую на руки и под ее довольное угуканье шагаю к столу, за которым сидит отец и Миша. И лица у обоих словно камень. Они каменеют ещё больше, когда я здороваюсь кивком, а затем отпускаю Малику и, выдвинув стул, падаю на него.

— Дедушка! Ну скажи! Скажи, что Малфой поедет с нами! — тараторит племяшка, ерзая на стуле и строя глазки моему отцу.

Хмыкаю. Вижу ведь, что рада мне здесь только Малика. Только она любит меня вопреки всему. Просто за то, что я это я. Без укора. Принимает таким, какой я есть. Когда-то мне казалось, что еще один человек принимает меня настоящего, но потом я обнаружил, что она сбежала как трусиха…

— Малика, сходи за мороженым для Максима, — Миша протягивает девочке купюру, и она вприпрыжку убегает в сторону бара.

Я вскидываю брови и смотрю на него, ожидая пояснения, но ни черта подобного. Вместо этого я чувствую взгляд отца, который небрежно оценивает мой внешний вид, мажет по куртке, волосам, которые пребывают в беспорядке, пирсингам и татухам. Конечно, сыночек не к месту, как всегда. Сразу же становится нечем дышать. Он всю жизнь смотрел на меня вот так. Наверное боится, что какой-нибудь журналист заснимет за их столом не подходящее по статусу отребье. Я ведь не Миша. Вылизанный с иголочки, с укладкой и в костюме, при виде которого кажется, что ему и самому не комфортно. Но… ничего удивительного. Мой брат всю жизнь подражает отцу. И я не могу его в этом винить. Просто такая жизнь не для меня.

Сглатываю, сжимая и разжимая кулаки.

А ведь ни черта не изменилось.

С минуту за столом сохраняется напряженная тишина, пока отец не прочищает горло и не говорит первым:

— Хорошо, что пришел, Максим, — его кадык дергается, а рука на автомате взъерошивает затылок. — Мы тут как раз кое-что обсуждали… Хотим съездить на выходные за город… Эм-м… Думал, — он запинается, бросая взгляд на Мишу, а потом снова переводит его на меня. — Может… Ну я подумал, ты захочешь поехать с нами?

Он нервно сглатывает, затем сжимает губы и кладет кулак на стол, который то и дело дергается, демонстрируя взвинченность отца. Искренне ли его желание? Не знаю. Но почему-то у меня сводит зубы. Возможно, отчасти от того, что Таисия дала понять мне, что не хочет меня видеть. Эта ведь то самое предложение, от которого я должен отказаться?

— Рыбалка, наверное, не в твоем вкусе, — немного взволнованно продолжает отец, почесывая пальцем бровь, — но думаю, нам в мужской компании будет неплохо…

Рыбалка. Он действительно думает, что после всего рыбалка сможет что-то исправить? Ни черта подобного. Единственная причина, по которой я здесь, это она. И прямо сейчас я сталкиваюсь с ней взглядом. Таисия замирает, как только замечает меня за столом, и мне даже становится жаль ее, потому что все эмоции можно прочесть на побледневшем лице, а в глазах и вовсе утонуть от плещущейся в них паники. И если бы не Даша, что подталкивает Таисию и что-то шепчет ей на ухо, она бы не сдвинулась с места.

— Я не против, — прерываю речь отца, которого уже давно не слушаю, и перевожу взгляд на него. — Рыбалка так рыбалка, — равнодушно пожимаю плечами.

— Правда? — в голосе отца мелькает что-то похожее одновременно и на радость, и на обеспокоенность, но в любом случае я не оставляю это незамеченным.

Молча киваю и вставляю в рот зубочистку. Курить охота пиздец как, но я потерплю.

— А вот и мы, — Даша привлекает к себе внимание всех сидящих, но я смотрю на нее. — А где Малика?

— Пошла купить мороженное — Миша кивает в сторону бара, где их дочь послушно стоит в очереди.

Даша усаживается рядом с мужем, а до меня только сейчас доходит, что стульев всего пять. Как раз на их компанию. А я ж вроде как незваный гость. Таисия переминается с ноги на ногу.

— Миш, — отец очухивается, — подай-ка еще один стул…

— Я сама, Оскар, все нормально, — и уже собирается взять стул от соседнего стола, но я отвлекаю ее.

— Я занял ваше место? — перекатываю зубочистку во рту, вальяжно закинув руку на спинку стула. Таисия сглатывает и сжимает челюсти, но улыбается.

— Ничего страшного. Я сяду на другое…

Сучка, я трахну тебя за все это дерьмо. Обещаю.

Она отворачивается, чтобы притянуть стул, и мне требуются все усилия, чтобы не залипнуть взглядом на ее маленькой заднице.

Проехав деревянными ножками по полу, встаю и опережаю монашку, перехватывая стул и не упуская возможности прорычать ей на ухо:

— Тащишься от этого спектакля?

Как ни в чем не бывало ставлю стул к нашему столу и равняюсь с Таисией, замечая, как дрожат ее ресницы каждый раз, когда она прячет взгляд, и губы, из которых вырывается едва слышное:

— Спасибо.

— Я толком так и не представил вас… — вмешивается отец, когда Таисия садится на стул рядом с ним. Все ясно. Стискивая челюсти, даю себе немного времени, чтобы остыть. Мне нужен гребаный контроль, но они сидят так близко, что я не упускаю из виду отцовскую ладонь на ее пояснице. Едва ли не ломаю зубочистку, когда отец продолжает: — Таисия, это Максим. Максим, Таисия, моя невеста и будущая жена. Надеюсь, вы поладите…

Конечно поладим, па. Как только заставлю ее кончить на моем члене, мы сразу поладим, только тебе это вряд ли понравится.

Таисия 

Телефон вибрирует, но я упрямо этого не замечаю.

Меня буквально трясет от эмоций, которые я сдерживала практически час в этом гребаном ресторане. Да и сейчас приходится контролировать их, сидя в одной машине с Оскаром. Благо он занят телефонным разговором, в который у меня нет сил вникать. Потому что все, о чем я могу думать, это его сын, который заставлял меня задыхаться каждый раз, когда ненароком касался меня. В прямом и переносном смысле.

Расскажите о себе, Таисия.

И где же вы познакомились?

Когда дата свадьбы?

Вы планируете детей?

Серьезно? Его очень волнует этот вопрос? Мы даже с Оскаром еще ни разу не говорили о детях. Он уже прошел путь отцовства, а я… я почему-то никогда об этом не задумывалась. Наверное, просто не было подходящего момента, разве что с Федей, но Бог сам отвел меня от этого мужчины…

Но больше всего меня раздражали не столько его вопросы, сколько то, с каким видом блондин вел беседу. Будто… будто Макса и правда интересовала жизнь отца. Это было настолько убедительно, что Оскар с огромным удовольствием рассказывал сыну все в мельчайших подробностях. И, кажется, в этот момент был счастлив. Целовал мою руку с нежностью во взгляде, улыбался, смеялся. Но если Оскар смог избавиться от напряжения, которое ощущалось в самом начале, то я — нет. Потому что видела, как Макс не упускал ни единого слова, ни малейшего движения или прикосновения его отца ко мне. Он был предельно внимательным слушателем. И всякий раз, встречаясь с его хладнокровным взглядом, я читала в нем слишком много обещаний. Слишком…

А когда Максу принесли выпивку, он поднял шот текилы и, отсалютовав мне, произнес ровным тоном: «Виски, чтобы забыть, текила, чтобы помнить».

В ту секунду я готова была проклясть все на свете. Потому что солоноватый запах текилы ударил под дых воспоминанием, как я слизывала ее терпкий вкус с его губ.

Гребаный подонок.

Псих.

О чем он только думал, когда… когда решил устроить эту сцену в долбаном ресторане?!

Прикрываю глаза и снова вижу его самодовольную ухмылку. Господи, он смаковал каждую секунду, пока я задыхалась между двух огней. Только если тогда это было пламя отчаяния, то сейчас волна за волной меня охватывает огонь гнева.

— Таисия? — строгий тон Оскара свидетельствует о том, что он назвал мое имя не один раз.

— Прости. — Все тело вибрирует от напряжения, поэтому я ерзаю на месте, пытаясь хоть немного расслабиться, прежде чем посмотреть на Оскара: — Так что ты сказал?

Он бросает на меня внимательный взгляд и, ухмыльнувшись каким-то невысказанный мыслям, вновь сосредотачивается на размытой дождем дороге.

— Не пойму, что с тобой? Ты какая-то нервная.

Стремясь отвлечься, перевожу взгляд за окно и только сейчас, сквозь сотни стекающих по стеклу капель, понимаю, что Оскар сворачивает к дому. Черт. Сколько времени я пробыла в заточении своего разума?

— Нет, тебе кажется.

В этот момент в сумке опять вибрирует телефон, но на этот раз я достаю его и едва сдерживаю стон отчаяния. Десяток сообщений от Даши. Еще бы. Надо было видеть ее лицо, когда этот идиот вывалился из кабинки… На самом деле, мы обе были в шоке. И большую часть времени, пока приводила свой внешний вид в порядок, я молчала под гнетом ее расстреливающего взгляда. А теперь она явно жаждет подробностей, чтобы удовлетворить свое любопытство. Ужаснувшись перспективе отвечать на ее вопросы сейчас, глушу экран и снова прячу гаджет в сумку, после чего обращаю внимание на Оскара.

— Я не нервничаю. Просто устала и плохо спала, — добавляю как можно ласковее.

Он протягивает руку и накрывает мое колено, мягко сжимая его ладонью.

— Хорошо, — кивает, — рад, что мне показалось.

Опускаю взгляд на руку Оскара с красивыми мужественными пальцами, которые скользят по моей коленке, выглядя до смешного большими, но их прикосновение очень нежное…

Я хочу быть взволнована этим. Хочу, чтобы тепло его ладони рассыпало по коже мурашки. Но почему-то этого не происходит. На самом деле, я знаю почему. Если бы только Оскар проявил себя хотя бы чуточку грубее и настырнее, возможно, я бы получила желаемую вспышку. Только, наверное, мне проще убеждать себя в обратном:

Мне не нужна жесткость, на которую этот мужчина не способен. Я полюбила его именно за мягкость и заботу по отношению ко мне.

А полюбила ли?

С возрастом понятие любви меняется. Она становится более зрелой, осмотрительной и отличается от той, что приходит в двадцать. Наверное, я бы даже не узнала ее и прошла мимо, если бы не настойчивость Оскара.

А как же Макс?

Макс… Он был бесконечным очарованием. Горячим очарованием. Как раз-таки с ним я почувствовала себя той двадцатилетней девушкой, живущей здесь и сейчас. И, кажется, все было иначе. Цветы пахли сильнее, мир светился ярче, да и я сама была другой. Макс был ловушкой. Прекрасной ловушкой, перед которой я не смогла устоять.

Перестань, Таисия!

Встряхиваю головой и прочищаю горло.

— Прости, что ты сказал?

Еще раз прогоняю ненужные мысли и, поправив волосы, поворачиваюсь к Оскару.

— Я говорил о том, что наш обед прошел весьма сносно, и, кажется, мой сын впервые после своей матери принял, что рядом со мной есть женщина… Это, — он кивает несколько раз, поджав губу, — это здорово. Не ожидал от Максима столько… — Оскар отрывает на мгновение от моего колена ладонь, жестикулируя ей в воздухе, будто пытается подобрать слово, а после добавляет, словно и сам не совсем уверен: — галантности.

К сожалению, мой милый, галантность и Милки никогда не узнают о существовании друг друга.

— Ты не говорил, что позвал его, — принимаюсь разглаживать платье на бедрах, когда тепло руки Оскара исчезает.

— Да я и не звал. — Боковым зрением замечаю, как он переключает скорость и пожимает плечами. — Может, Миша ему сказал, где мы будем, а он, видимо, решил исправить недоразумение, которое произошло на помолвке. Я ведь даже не успел познакомить вас. Честно сказать, я думал, он вообще уехал. Максим никогда не задерживается здесь больше, чем на пару дней.

Хочется спросить почему, но навряд ли у Оскара есть на это ответ.

— Это так странно, — его мягкий голос снова нарушает повисшую тишину. — Ты знаешь, у меня четкое ощущение, что все наконец так, как должно быть.

А у меня четкое ощущение, что мне скоро потребуется психиатр.

Но говорю я совершенно другое, каким-то чудом восстановив контроль над собой:

— Это хорошо.

Медленно киваю и облизываю губы, уговаривая себя наконец-то вскрыть чертов гнойник. Но мне не хватает двух вещей: надежды и уверенности, что все сказанное мной, увенчается успехом. А возможно, мне не хватает духу, чтобы разрушить надежду Оскара. Он ведь и вправду рад, по-своему, но рад.

Мои мысли автоматически катапультируются на задворки сознания, когда Оскар наконец паркуется у ворот дома.

— Возьми зонт, — он тянется к заднему сиденью, задевая мое плечо твердой грудью, и я прикрываю глаза, пытаясь запахом его дорогого парфюма выбить всю чушь из головы, но слишком быстро Оскар возвращается на место и вручает мне зонт. Еще немного влажный от прошлого использования. — Я сейчас отъеду ненадолго. Нужно решить пару вопросов. А то в выходные мне оборвут телефон.

— Ты ведь совсем не отдохнул после перелёта…

Оскар обрывает меня жестом руки.

— Не переживай, милая. Я на удивление свеж и бодр. Нужно почаще собираться большой компанией. — Он смеется. — Не думал, что это может быть так хорошо.

Я улыбаюсь и очень надеюсь, что это выглядит искренне. Потому что ответить мне нечего.

— Какая же ты у меня красавица.

Оскар подается вперед и, подцепив мой подбородок, проводит по нему большим пальцем, согревая меня своим глубоким чувственным взглядом, после чего притягивает ближе к себе, отчего мое затравленное сердце замирает в груди, как испуганный, загнанный заяц перед охотником. Оно почти не бьется.

— Собери чемодан на завтра, ладно? — произносит он вкрадчивым шепотом и сокращает последнее расстояние, убивая меня своим намерением. Резко втягиваю носом воздух и уворачиваюсь, ловя горячие губы Оскара щекой, которую я неосознанно подставила, испугавшись поцелуя в губы. Не после того, как его сын вновь оставил на них свой след.

Глухая усмешка царапает мою кожу, и я с силой прикусываю язык и зажмуриваюсь.

— Не задерживайся, — срывается с моих губ, и, не дожидаясь дальнейших действий, я распахиваю дверцу и раскрываю на улице зонтик, прежде чем выскользнуть из салона.

Боже, я понятия не имею, сколько еще протяну.

Сигнал машины привлекает мое растерянное внимание, и, оглянувшись, я с дрожащей улыбкой машу Оскару, после чего устремляюсь вперед, торопливо стуча каблуками по дворовой плитке, а уже через мгновение скрываюсь под навесом крыльца. Встряхиваю зонтик и оставляю его там, чтобы тот стек, а когда вновь смотрю на ворота, машины Оскара уже нет.

Что ж. Теперь у меня не будет повода для игнора Даши…

И я убеждаюсь в этом, как только сбрасываю обувь и снова слышу вибрацию в сумке. Сделав глубокий вдох, на ходу вынимаю содрогающийся гаджет и бросаю сумку прямо на пол в коридоре. Даша. Сердце пропускает удар, словно ждало звонка от совершенно другого человека. На самом деле, я удивлена, что после нашего расставания у ресторана этот нахальный мерзавец не воспользовался возможностью позлорадствовать еще раз. Хотя, боже, о чем я? Он сполна попил моей крови в ресторане…

Я даже не понимаю, как взмахом пальца снимаю трубку, и вот уже в ухо врезается практически рычащий голос Даши:

— Какого черта ты меня игнорируешь?

— Даш…

Звук раздражения вибрирует на другом конце провода.

— Я требую подробностей, Тай. Что вы, блядь, делали вместе в туалете? Ты в своем уме?

Устало прикрываю глаза.

— Даш, замолчи, пожалуйста.

— Я замолчу в том случае, если ты откроешь свой рот и, черт возьми, все объяснишь!

— Нечего объяснять. Давай отложим разговор на завтра? Пожалуйста. Мне нужно немного прийти в себя.

Минута тишины, нарушаемая лишь порывистым дыханием Даши. И вот она снова берется за свое:

— Ты должна все рассказать Оскару! Макс не может поехать с нами!

— Я знаю, — ударяюсь лбом об оконное стекло в гостиной и мотаю головой из стороны в сторону. Я в самом настоящем болоте.

— Ты должна пообещать мне, что не допустишь этого! И расскажи все наконец Оскару!

— Ты думаешь, я не пыталась? Думаешь, это так просто?!

На самом деле, я тоже думала, что это просто. Но думать и действительно решиться поговорить — это абсолютно разные вещи.

— Непросто… и, если честно, не представляю, как ты это сделаешь, но ты должна.

Касаюсь пальцем стекла и веду им вниз вслед за каплей с другой стороны, чувствуя, как грустная улыбка трогает мои губы.

— Я боюсь.

— Чего? — вымученно стонет она, совершенно не понимая меня.

Набираю полные легкие воздуха, а затем выдыхаю:

— Скажи я правду Оскару, навряд ли он захочет продолжать налаживать отношения с сыном…

— Но и жить одной дружной семьей вы не сможете!

Знаю. Я все, твою мать, знаю, Даша.

— Боже, да он вытрахал тебя глазами за столом! Представь поездку за город?!

— Я боюсь, что Оскар потеряет ко мне доверие и будет вечно подозревать… Не знаю, как объяснить, — раздраженно выдыхаю. — Представь, если Миша сейчас тебе скажет, что он с кем-то спал… с работы, например, пусть это и было до тебя. Сможешь ты тогда спокойно отпускать его туда? А тут ещё и сын, у которого абсолютно нет тормозов.

Слышу неразборчивое бормотание Даши.

— Он просто мстит отцу. Он всегда так делал, стоило Оскару завести официальные отношения.

— Отцу? — мотаю головой. — Не думаю. Кажется, я расплачиваюсь за свои грехи.

— Да какие грехи, Боже, Тай?! Уехала ты… Вы вроде как тупо трахались и все? Или ты ему должна была написать доверенность о том, что уезжаешь и больше не претендуешь на его член?

— Даш, прошу, хватит. Я и без того в раздрае.

— На самом деле, какой бы ты путь ни выбрала, кому-то из вас будет больно, а кому, решать тебе.

— Знаю. Знаю, Даш. И от этого не легче.

— Я скажу тебе одно — ты очень много думаешь о чувствах других, но совершенно забываешь о себе. О своих потребностях и желаниях. — Пауза. — У тебя есть сутки. Подумай над тем, что было бы правильным для тебя.

Кусаю нижнюю губу, и в следующую секунду с языка опрометчиво слетает:

— Он… с вами?

— Я сделаю вид, что не слышала этого! Мне насрать, где он. А объявится у нас, устрою разнос этому говнюку. Еще пальцем вздумал тыкать в меня! Нет, ему просто повезло, что я…

Под непрекращающиеся причитания и возмущения Даши, я плетусь на второй этаж, прямиком в спальню. Она, кажется, обозлена на блондина похлеще меня, и почему-то этот факт заставляет меня улыбнуться. На прощание я обещаю подруге подумать обо всем, что она мне сказала.

Только вместо этого я падаю на кровать, прихватив с собой ноутбук, и включаю его, нервно покусывая губу в ожидании. Боже, вот что я делаю? Идиотизм. И все же открываю поисковик и вбиваю название группы: DarkSide.

Я столько раз била себя по рукам, чтобы не делать этого, и, видимо, отбила. Потому что на этот раз остановить себя не получается.

У меня нет никакого рационального объяснения, зачем я это делаю. Поэтому, больше не задавая себе глупых вопросов, продолжаю искать нужную информацию.

И она находится. Видео. Куча видео помимо их концертов. А еще фото. Я завидую этому парню. Он и есть свобода. А я… я, по сравнению с ним, скучная реальность. Мама всегда вдалбливала в мою голову, что семью нужно создавать с надежным и обеспеченным мужчиной. Она убеждала меня в этом, потому что не хотела, чтобы я повторила ее судьбу. Но ведь я не она? Что, если вся эта надежность и уверенность в завтрашнем дне — всего лишь иллюзия. Этот день вообще может не наступить. Что, если это совсем не для меня?

Но мои смутные мысли разбивают громкие звуки, когда я включаю видео. Испугавшись оказаться пойманной, быстро делаю потише. А дальше все как кинолента перед глазами. Вот Макс в панаме под голубым небом и пальмами. Кстати, на его лице, кажется, прибавилось пирсинга: два кольца в носу и еще пара серёжек в ухе. Сейчас, когда он не угрожает моему личному пространству, я могу сполна рассмотреть все детали. И сама не замечаю, как залипаю на его дерзком рте, пока он жует жвачку, выбираясь из белого и до смешного огромного джипа. Вот черно-белая съемка, где он играет на гитаре в растянутой майке. Вот он показывает проколотый язык, пока его висок выбривает какой-то панк, а на следующем слайде на выбритом месте написано Fuck. Вот он курит косяк и выдыхает его Молли в губы. Вот он практически лысый и без майки в толпе народа, и, судя по тому, что тату не закрывает большую часть его тела, как сейчас, а на лице нет пирсинга, кроме как в брови, это фото архивное. И я убеждаюсь в этом, когда на следующем кадре у Макса еще совсем юное лицо и совершенно без следов каких-либо проколов, а на его голове детский неудавшийся ирокез. Сколько ему здесь? Пятнадцать? А то и меньше. А потом мне не удается сдержать смех, потому что я вижу на экране мальчишку — ей богу, ему здесь и десяти нет, — но эта небрежная шевелюра белобрысых волос… сейчас у него такая же. Тяжело сглатываю и осторожно, словно боюсь спугнуть, провожу пальцем по его улыбке на экране, затем веду по непослушной челке на глазах. Интересно, сколько девчонок в школе мечтали зарыться в копну его белобрысых волос? На это фото смотрю дольше всех остальных. Не знаю почему, но мне до зуда в ладонях хотелось бы обнять того Милки, лишенного родительского внимания и потерявшего мать. В его глазах еще плещется наивность и доброта. Тогда его еще можно было бы спасти…

Палец соскальзывает, и фото переключается, показывая уже более взрослого Макса: лысого, в шапке, натянутой на макушку, и с первой татуировкой на груди. И вот здесь уже чувствуется холод. Жесткость. Ненависть. Словно он один против всего мира. Почему-то быстро клацаю и переключит кадр, не хочется думать о плохом, но мое сердце вновь радуется, когда я вижу его на концерте с микрофоном в руке и висящем на балке над сценой. Безумец, там же минимум пять метров! Улыбаюсь и щелкаю дальше, невольно морщась, когда вижу его с разбитым и окровавленным носом. И снова он на концерте, прямо на сцене заливает себе виски прямо в горло, совершенно не заботясь о том, что все льётся через край и стекает по горлу на его татуированную грудь.

Черт… Кусаю губу и щелкаю дальше, не сразу узнавая загримированного Макса с черным ирокезом на голове. А после он снова блондин — наверное, недавняя фотка, — тут он совсем как в жизни, только одет в футболку на пару размеров больше и с ужасно вульгарным принтом. Щелчок — и новый кадр. Ого… он ещё и с дредами ходил, о чем свидетельствует фото в какой-то каморке, где он с косяком в зубах сидит на коробке, а сгорбившийся афроамериканец плетет ему косы.

Следующая фотка снова отбрасывает меня в его раннюю молодость, где я не сразу узнаю Дана в кепке, целующего Макса в щеку. И снова этот черный хохолок на голове Макса, а в руках бульбулятор, наполненный дымом. Качаю головой. А вот он курит самокрутку, напоминающую куклу вуду, с банданой на голове и маленьким хвостиком на макушке. Ему идет. А потом он в косметической маске для лица и белых шортах валяется на диване, как гламурная сучка на фотосессии. Не могу сдержать улыбку. Какой же он…

Не замечаю, как снова включаю видео, и оно оказывается с концерта. Сердце замирает, когда я вижу его у самого потолка, он что-то кричит в микрофон, а после на одной руке летит, как на тарзанке, к сцене над сотнями вытянутых рук фанаток. Уверена, даже если бы он сорвался, они бы уберегли его от травм лучше любого батута. Но он благополучно спрыгивает на сцену, которая тут же взрывается фонтаном искр и громом басов, заглушающих крик парня.

— Сумасшедший, — шепчу и, прикрыв ноутбук, ударяюсь об него лбом.

Чего же ты хочешь, Таисия?

А потом я слышу приглушенный голос из динамика, потому что не закрыла ноутбук до конца. Это видео с концерта, и звук песен заглушает голос комментатора на русском: «Это был последний выход солиста группы Darkside, Спрута, на сцену, после этого парень уже второй год остается за кулисами. Что это, творческий кризис? Хайп? Неизвестно. Парень просто исчез с радаров. Услышим ли мы ещё голос, от которого у всего прекрасного пола мурашки по коже? Узнаем у его…»

Захлопываю ноутбук и замираю с предательски грохочущим в груди сердцем. Второй год? Неужели… это был тот самый концерт? Тот самый, на который я не пришла… Но… Неужели… Нет! Бред! Стал бы он губить свою карьеру из-за меня! Однако, сколько бы ни искала причин, каждый раз возвращаюсь к тому дню на Ибицах… А после — к нашему разговору в номере спустя два года:

— Почему ты не пришла? Почему уехала?

— Я так ждал тебя…

— Поверил тебе.

— Я думал, ты рай, а ты оказалась обыкновенной шлюхой.

Нет, нет, нет... Только не это.

Слезы буквально вырываются из моих глаз, беззвучно обжигая щеки крупными каплями.

В неверии тру лицо ладонями, а затем со сдавленным всхлипом падаю на подушки.

Он два года не выходил на сцену. И все... из-за меня?

Я стараюсь.

Я действительно стараюсь не думать о Максе, разрываясь между светом и тьмой.

Между правильно и неправильно.

Между правдой и ложью.

По каким правилам он играет?

Глупая. Для него не существует правил. 

Разумеется не существует.

Уверена, именно поэтому он все еще не приехал в коттедж.

Казалось бы его отсутствие должно было притупить жалящую грудь тревогу, но по какой-то причине тяжесть, давящая сверху, не ослабевает, а лишь усиливается, словно нарочно доказывая мне, что у меня совершенно нет повода расслабляться.

С горечью усмехаюсь себе под нос.

Абсолютно точно нет.

Только не с этим парнем.

Конечно же я пытаюсь бороться и с этим, закутываясь в фальшивую уверенность, как в золото, и продолжаю убеждать себя, что все под контролем и я не рассыплюсь, если в моем поле зрение появится взлохмаченная копна белокурых волос, вот только что-то мне подсказывает — я облажаюсь. Потому что вопреки всему думаю о нем, чувствуя, как воспоминания о его зубах на моей нижней губе вызывают знакомый предательский зуд. Он точно голодный волк с маниакальной потребностью погони за мной. И в этом случае меня пугает лишь то, что я привыкну к этому, как наркоман и буду хотеть этой гонки, противясь доводам разума, от которого с каждой минутой остается все меньше и меньше, одна дымовая завеса…

— Долго ты еще будешь издеваться над картошкой? — звонкий голос Даши вынуждает меня вздрогнуть, и я чудом не рассекаю себе палец остриём ножа. Блядь!

— Ты меня напугала! — выдыхаю рвано свое раздражение в ее сторону и, облизнув губы, медленно сглатываю.

— Я не виновата, что ты витаешь в облаках вместо того, чтобы помогать мне с готовкой, — недовольно отчитывает Даша и нарочно толкает меня бедром, когда проходит мимо, а затем открывает духовку и отправляет в нее стейки семги, дольше чем нужно демонстрируя мне свою задницу.

На самом деле она ведет себя именно как настоящая задница, словно знает, что мой рассказ был как следует изменен в процессе, точно как шарлатанский перевод зарубежной книги, с грубой импровизацией в самых горячих моментах.

Вздохнув, кладу нож на доску и скрещиваю руки на груди, посылая подруге, все еще стоящей ко мне своим красноречивым местом, горящий взгляд.

— Если ты продолжишь меня толкать, пока я держу в руке нож, кто-то из нас может быть дисквалифицирован с порезом.

Она выпрямляется, вытирая руки о кухонное полотенце, а затем бросает в меня лукавую усмешку через плечо:

— Знаешь. Ты слишком напряжена. — Прищуривается, точно издевается надо мной: — Уверена, что не хочешь мне еще что-то рассказать?

Закатываю глаза, и, взяв нож, снова продолжаю рубить картошку без какого-либо энтузиазма.

Пожалуйста, не говорите мне, что моя подруга все выходные будет измельчать меня на кусочки информации, чтобы скормить их своему кровожадному любопытству весь.

— Я уже все рассказала, — выдыхаю немного грубо, чтобы показать свое нежелание разговаривать на эту тему. Жаль, что моя совесть слишком быстро исподтишка пинает меня, и я добавляю мягче: — Может быть, я напряжена, потому что больше не хочу говорить о нем? — Бросаю умоляющий взгляд на Дашу, стараясь смягчить тон еще больше, когда говорю: — Давай сменим тему?

Ладно. Я рассказала ей почти все. Но решила не сообщать подруге о том, что во мне побывали пальцы Макса. Она и без того впечатлительная. Ну и вообще о том, что он пробрался в дом к отцу со своими дружками. Это было сложно, учитывая то, как беспощадно Даша набросилась на меня с расспросами при первой же возможности.

— Ладно, как скажешь. — Сдается подруга. Ура! — Я просто беспокоюсь о тебе. И о ваших с Оскаром отношениях…

Смех Малики привлекает мое внимание, и я тут же перевожу взгляд за окно, замечая, как Оскар пугает ее “желейной” наживкой для рыб. Вот только несмотря на то, что его улыбка для внучки искренняя, я вижу, с ним что-то не так. Я заметила, как изменилось его поведение, когда он понял, что младший сын пренебрег его приглашением. По крайней мере, мне кажется причина именно в этом. Возможно поэтому я не испытываю облегчения от отсутствия Макса? Или причина все же в том, что мне так и не удалось поговорить с Оскаром? Он вернулся, когда я уже спала, а с самого утра мы уже оказались в компании Миши и Даши.

— Оскар выглядит расстроенным, — бурчу себе под нос, пытаясь перестать наблюдать, как он готовит снасти и веселит Малику, и вернуться к нарезанию картошки.

— Ох, он переживет его отсутствие. Еще потом спасибо сыночку скажет, — саркастично выдает Даша. — А нам стоит радоваться, что у Макса заработали мозги. Не знаю, чем еще объяснить его отсутствие.

Прикусываю губу, некоторое время тишину нарушают только хлопки ножа по разделочной доске.

— Может, с ним что случилось?

Я даже не успеваю отчитать себя за то, что какого-то черта переживаю за блондина, как Даша прыскает со смеху:

— Не накручивай себя, мать Тереза! Он живее всех живых. Уж поверь!

Мой нож замирает на новой дольке картофелины, когда с губ срывается следующая глупость:

— Он ночевал у вас?

Звучит раздраженное ворчание подруги, а потом она начинает говорить громче:

— Нет. Так и не пришел. А жаль, я готовилась как минимум двинуть ему по челюсти и сломать пару ребер.

Я не могу сдержать смех.

— Даша, — качаю головой.

— Что? До сих пор злюсь на его хамское поведение.

Я снова смотрю в окно, радуясь тому, что удалось немного отвлечься от дурных переживаний, но Оскара больше не вижу. Выглядываю вперед, и замечаю их с Мишей у лодочного домика.

— Даш, а где Малика?

Стоит мне сказать эти слова, как вдруг позади раздается какой-то шум и, обернувшись, я теряю из горла царапающий звук… Потому что мой взгляд натыкается на счастливую девчушку, сидящую на плечах… Макса.

— Надеюсь, я не опоздал? — он произносит это спокойным тоном, но я знаю, что скрывается за этим гребаным спокойствием. Возможно, я бы купилась на его дружелюбную ложь, если бы бездушные глаза не замораживали меня заживо. Сейчас в них вечная зима. Темная. Жестокая. Опасная. И даже ребенок на шее не смягчает этот проклятый взгляд, направленный только на меня.

— Нет, черт возьми, ты, как всегда, вовремя! — Даша становится передо мной, чтобы снять дочь с Макса. — И прекрати таскать ее на плечах. Не хватало, чтобы вы оба свернули себе шеи!

— Мама! — возмущенно протягивает Малика. — Черт?! Ты сказала черт!

Даша украдкой закатывает глаза и опускается перед дочерью на корточки, а затем шепчет только ей:

— Прости милая, это плохое слово. Можешь придумать мне наказание.

В больших глазах Малики вспыхивает озорной огонёк. Как у маленького чертенка, который задумал что-то коварное. У них с Максом определенно много общего.

— Поиграй со мной в прятки, мамочка! Ты обещала!

— Позже, милая, — Даша ласково проводит по голове дочери ладонью, — я сейчас помогаю Таисии.

— Ничего, — звучит мрачное обещание блондина, когда он добавляет с полуулыбкой на лице: — Я подменю тебя. Поиграй с дочкой.

— Ура, ура! Чур я прячусь! Считай до двадцати, мамочка!

Не теряя времени, Малика выбегает во двор, а в этот момент Даша бросает на Макса такой взгляд, что мне действительно становится страшно за его жизнь.

Затем она поднимается на ноги и, поравнявшись с Максом, тычет ему пальцем в грудь, словно совершает возмездие за тот наезд в туалете:

— Чтобы ты не задумал, отступись!

Я даже не понимаю, как моя подруга, ничего даже не сказав мне, выходит из кухни, оставляя меня наедине с самым настоящим кошмаром. Она… она что действительно бросила меня?

Судорожно перевожу взгляд с двери, где только что скрылась Даша, на блондина и в следующую секунду снова захвачена его липким вниманием. И ухмылкой короля победителя. Он смакует мою растерянность, как гребаная акула на пиру. Мое сердце сворачивается в клубочек. Маленький слабый клубок. Который хочет убежать из груди и тоже бросить меня на съедение этому проклятому хищнику.

Его лицо холодное, точно камень, когда он лениво сокращает расстояние, вынуждая мой пульс забиться в горле, а после опирается бедрами о край столешницы, на которой я готовлю.

Тут же ловлю себя на том, что все еще рассматриваю этого мудака. Его свободолюбивые волосы, торчащие в разные стороны и вызывающие покалывание в кончиках пальцев. А потом широкие плечи, обтянутые белой футболки, идеально сочетающейся с черными джинсами, такими же черными, как и его душа.

И снова встречаюсь с его бесстрастным лицом. Я едва дышу, нервно сжимая ручку ножа, пытаясь не думать, как воткну острие ему в грудь, если он попытается сократить и растоптать эти жалкие куски моего личного пространства.

Внезапно я дергаюсь от протянутой ко мне татуированной руки, но недостаточно далеко, потому что мой локон оказывается в его жестоких пальцах. Замираю с ревущей в крови опасностью, беспомощно наблюдая, как Макс медленно наматывает его, пока мое сердцебиение покоряем рекорды по скачкам.

А затем наклоняется, придавливая угрожающей тяжестью присутствия, и шепчет у самого уха:

— Еще не устала бросать мне вызов? — Макс маниакально проводит носом по моему виску, вновь царапая ушную раковину своими порочными губами: — Может, уже последуешь за мной? — приглашает меня самым глубоким и темным обещанием. Судорожно сглатываю, вновь слыша его греховный голос: — Я напомню тебе как это бывает, когда нет границ. — Господи… — Когда хорошая девочка позволяет своей плохой стороне погулять. Мы ведь оба знаем, что ты слишком долго прячешь ее. Перестань бояться себя и своих желаний. Хватит бороться с искушением, милая.  

Он дразнит меня, как чеширский кот, когда его горячее дыхание бьет по моей коже чувственными всполохами, спускаясь к шее и, предвидев следующий шаг, я тут же отворачиваюсь, ощущая, как улыбка Макса растворяется в воздухе.

Сглатываю дрожь в горле и почти решительно принимаюсь за готовку, делая вид, что мне абсолютно все равно, что Макс все еще нависает надо мной. Давит мрачной тенью, от которой исходит с десяток рук, мечтающих обвить мое горло. Задушить и опустить на колени перед своим королем.

Проходит еще секунда, и я ловлю макушкой его гулкий смешок, который колышет волоски в воздухе, пока этот подонок осторожно заправляет локон мне за ухо и как ни в чем не бывало возвращается на исходную позицию. Но даже не касаясь меня, он знает способ, как вторгнуться в меня и проникнуть змеей под кожу.

Не реагируй. Не давай ему реакцию. Ему станет скучно и он оставит тебя в покое. 

Утешай себя. 

Мои щёки вспыхивают колючим жаром. Но это не смущение. Это что-то напоминающее кровавую ярость, что впивается острыми клыками в мое сердце. Ладонь становится влажной, и мне приходится перехватить нож поудобнее, после чего я заставляю себя сконцентрироваться на долбанном приготовлении еды.

Я надавливаю на картошку и с громким хлопком разделяю ее на дольки. Не задерживаясь, проделываю то же самое с двумя другими дольками, чтобы сделать заготовку для картошки по-деревенски, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в руках. Но знаете… это сложно, когда я чувствую, как на меня смотрят эти льдистые глаза, которые проделывают со мной то же самое, что и я с бедным овощем. Только агрессивнее. Грубее и кровожаднее. И мне не нужно смотреть на него. Я чувствую его взгляд на каком-то физическом уровне. И уж тем более мне следовало почувствовать, что произойдет в следующую секунду, когда я прохожу мимо него, чтобы высыпать нарезанную картошку в миску. Но на этот раз чутье срабатывает с дефектом…

Сильные пальцы впиваются в мое горло, а через мгновение у меня все падает из рук, и я до боли в позвоночнике врезаюсь в стену. Дыхание перехватывает, и я ошарашенно распахиваю рот.

— Не игнорируй меня, — его низкий, почти рычащий голос врезается в мою щеку, крича мне о ярости и голоде своего хозяина. Это пугает и на мгновение я замираю, чувствуя себя пойманной в ловушку. И мне больно.

Дергаю головой, желая отстраниться, но Макс лишь сильнее обхватывает мою шею, вынуждая встретиться со взглядом голубых глаз, сверкающих дурным намерением. Кажется, если я шелохнусь, он набросится на меня.

Большим пальцем Макс, надавливая, скользит по моему горлу и, нервно сглотнув, я изо всех сил толкаю его в грудь, пока не разрушаю эту гребаную хватку на шее.

— Прекрати каждый раз хватать меня за горло, — шиплю я, в защитном жесте потирая ладонью саднящее место. Я не могу дышать. Меня трясет, и я как никогда ненавижу его сейчас. Но я слишком шокирована, чтобы действовать.

Я буквально закипаю и в то же время обездвижена от его первобытной привычки хватать меня. Не знаю как, но его прикосновения каждый раз забирают у меня воздух. Только я больше не собираюсь это терпеть. Хватит. Я всегда выгляжу рядом с ним жалко, точно так же как и мое дефектное сердце, жалко бьющееся в груди из-за исходящего от него аромата. И все же ему пора понять, что я не его игрушка для забавы.

И только это убеждение помогает мне выдержать пугающее внимание голубых глаз, которые пытаются покарать меня даже на расстоянии. Он готов разорвать мою и без того уязвленную гордость на куски иллюзии, а после растоптать их в кровавое месиво.

— Соври мне, что тебе это не нравится.

Ублюдок.

— Он достаточно груб? Знает, как заставить тебя кончать?

Я сжимаю руки в кулаки, готовая наброситься на него и стереть самодовольство с его лица.

— Заткнись!

Макс как-то глухо усмехается и, склонив голову набок, прикусывает кольцо в губе. А затем качает головой и легкомысленно пожимает плечами:

— Не могу.

Я честен в своих желаниях, — звучит в моей голове призрачный голос с легкой хрипотцой, присущей только ему.

На мгновение прикрываю глаза и бьюсь затылком о стену. Я готова захныкать от отчаяния.

Господи, когда-нибудь он станет самой настоящей фатальностью.

Моей фатальностью.

А потом происходит то, чего я совершенно не ожидаю. Сдавленный вздох предшествует гортанному звуку в моем горле, причиной которого является грубое жжение в левом соске. Грубое рычание вынуждает меня распахнуть глаза, когда Блондин проводит большим пальцем по твердому соску и еще раз сжимает его, покручивая в своих пальцах саднящую плоть. Выпав из оцепенения, я наконец отвешиваю шлепок по наглой руке, отбрасывая ее от себя, как какое-то проклятье.

Порывистые вздохи качают мою грудь. Она вздымается в беспорядочном ритме. И Макс поедает голодным взглядом каждый порыв.

Отчего чертово жжение под кружевом лифчика, кажется разгорается, лишь сильнее. И я ненавижу это. Ненавижу, жар, расползающийся по всему телу, под кожей, падающий на дно живота. Обжигающий бедра. И причиняющий боль. Ненавижу, что причиной всего этого является он.

Черт возьми, этот псих ущипнул меня за сосок! Совершенно не заботясь о том, что нас могут увидеть!

В голове что-то щелкает, и я с ужасом понимаю опасность своего положения.

Нет, нет, нет…

Быстро оглядываюсь по сторонам, исключая свидетелей из поля зрения, и снова смотрю на этого дьявола.

— Что мне сделать, чтобы ты от меня отстал?

— А на что ты готова? — теперь, когда я выбита из равновесия, его голос звучит до ужаса спокойно.

Мне не нравится эта сторона Макса. Совершенно точно нет. Он становится мне противен, а я этого не хочу. Потому что все эти годы он был моим сокровенным райским воспоминанием, которое сейчас сам публично топит в грязи.

— На все! — выпаливаю, а потом быстро добавляю: — На все разумное!

Его губы кривит мрачная ухмылка.

— Ты ведь знаешь, — скучающе поджав губу, он качает головой, — это не по мне. Хочу безумное.

Я впиваюсь ногтями в ладони и едва не топаю от сдерживаемого разочарования. Он издевается, зная, в каком я положении. Ему нравится моя беспомощность. Этот ублюдок пользуется ей. Пьет ее, как чудовище поглощает жидкое золото, принесенное ему в жертву.

— Безумное? — едва ли не рычу я, когда отталкиваюсь от стены и делаю шаг вперед, дергая подбородок вверх: — Как ты смотришь на то, чтобы выбрать комнату рядом с нашей с Оскаром спальней и послушать, как я оттрахаю его сегодня? — Его выражение лица бесстрастное, за исключением дернувшейся челюсти. — Достаточно безумно? Или ты хотел бы увидеть, как я кончаю с твоим отцом? Может быть, мне сделать так, чтобы ты наконец услышал, как мне с ним хорошо?

В глазах Милки появляется блеск жестокости. И он подкрепляет ее гортанными словами:

— Не так как со мной.

— Ты больной.

— А ты ужасная лгунья, Монашка.

Он душит меня, даже не прикасаясь.

— Ты… — мое горло дергается от призрачного следа его грубой ладони, — ты такой мудак! Но, пожалуйста! — взмахиваю руками: — Оставайся! Оставайся, если сам хочешь услышать, насколько сильно ошибаешься!

Я успеваю выдохнуть, прежде чем мой желудок сжимается от переизбытка чувств, а после срываюсь с места. Но замираю, когда между лопаток врезается угрожающий рокот:

— Если ты уйдешь, я не остановлюсь. Никогда.

Сжимаю и разжимаю кулаки, пытаясь совладать с бешено стучащим сердцем. Я верю ему. Только это не значит, что я позволю ему помыкать мной.

— Я не твоя собственность, — шепчу, не глядя на него. — Прекрати, Максим. Пожалуйста.

Я срываюсь с места, как только мое последнее слово оборачивается вокруг моего горла, как удушливый день.

Мне нужно уйти. Я практически потеряла над собой контроль. Как и возможность сосредоточиться на посторонних факторах в его присутствии. Потому что он нарушает мои личные границы, но хуже всего, что каждый раз я даю ему это право, вручая ему дрожь своего тела. Это, блядь, и возбуждает этого ненормального! Чем сильнее я борюсь с ним, тем аморальнее и радикальнее он ведет себя. Почему-то в памяти всплывает его сообщение:

Ты сама делаешь из меня монстра. 

Так и есть.

Каждая новая встреча с ним делает Макса беспощаднее.

Безжалостнее.

Одержимее.

Я подкармливаю его своим противостоянием, как глупые туристы прикармливают акулу кровью.

Дразню его. Лишаю желанного трофея. И это ему нравится. Ему нравится, как я маскирую свою слабость и беспомощность ложью, которая становится слишком очевидной даже для меня. И только поэтому мне нужно находиться подальше от этого проклятого парня.

Внезапно я останавливаюсь потому что в меня что-то врезается. Невесомое и маленькое. Дыхание перехватывает, когда я опускаю взгляд и вижу Малику, недовольно трущую лоб.

— Осторожнее, малышка. Сильно ушиблась?

Мотает головой.

— Ты не видела маму?

Поджимаю губу и развожу руки в стороны, все еще чувствуя предательскую дрожь, прокатывающую по нервным окончаниям.

— Проверь-ка ее на кухне! Уверена, там ты найдёшь себе компаньона для поисков, — подмигиваю и улыбаюсь как можно дружелюбней, потому что девочка не виновата в том, что ее любимый дядя в очередной раз уничтожил меня. Скоро у него будет полноценная коллекция осколков моего сердца. А когда в моей груди останется черная дыра, он соберет свою любимую игрушку как пазл, и вложит мне обратно ее в грудь. Но только чтобы для того, чтобы сломать вновь.