Глава 34

Так тепло и спокойно.

Это первая мысль, которая пробивается сквозь сонное сознание.

А потом я делаю глубокий вдох, и тяжелые ноты прошедшей ночи пробуждают каждый мой рецептор, вот только попытку пошевелиться затрудняет тяжелая рука, лежащая на спине и придавливающая мое обнаженное тело.

Медленно открываю глаза. Моргаю, привыкая к льющемуся сквозь стекло рассеянному свету.

Требуется еще несколько секунд, чтобы понять, где я и что со мной. Первое я оставляю на потом, потому что панорамное окно с видом на озеро мне ни о чем не говорит, а вот то, что моя щека лежит на крепкой груди Макса, а его подбородок давит на мою макушку более существенное замечание. Но, если быть точнее, я вся лежу на нем, наслаждаясь тем, как мое тело поднимается в расслабленном такте дыхания блондина. Однако не только его рука, обнимающая меня в железной хватке, мешает мне шевелиться. Судя по тому, как я сплелась с Максом, я и сама не прочь задушить его в своих объятьях.

И я убеждаюсь в этом, когда прослеживаю взглядом за своей рукой, она просунута под его подмышку так, что теперь обнимает татуированное плечо, затем спускаюсь взглядом вниз и вижу, как по доброй воле обнимаю его тело ногой так, словно он моя любимая подушка. Мысленно усмехаюсь. С такой подушкой у меня есть все шансы лишиться нормального сна.

Глубоко вдыхаю теплый аромат его кожи, прикрываю глаза и прижимаюсь лбом к тому месту, где чувствую эхо спокойного сердцебиения. Так хорошо… а ведь не должно быть.

Не должно же?

Я не знаю. В голове пугающая пустота. Не хочется думать ни о чем. Хочется просто быть в моменте. Здесь и сейчас. С ним.

Просто существовать…

Часть моего разума все еще не может поверить, что я провела целую ночь неизвестно где.

В постели с другим мужчиной.

И не просто с другим мужчиной. А его сыном.

Господи, разве это не ужасно?

Но самое чудовищное в том, что я продолжаю бездействовать. Не отталкиваю Макса, не спрыгиваю с кровати и не начинаю носиться в поисках одежды, даже не истерю о том, какая я дура, и вообще не думаю о том, что скажу Оскару, когда вернусь.

Все. Так. Странно.

Я словно бежала бесконечный марафон, а сейчас, наконец, остановилась и у меня больше нет сил сделать даже шаг. Выдохлась.

Это должно пугать меня. Только по какой-то причине я по-прежнему бездействую, лежа на груди Макса и наслаждаясь мягкими ударами его сердца. Оно не торопится. Я тоже больше не хочу торопиться. А смысл?

Открываю глаза и делаю размеренный вдох. Не рискую сильно шевелиться. Разве что только задираю голову, чтобы рассмотреть лицо спящего Макса. Несколько волосинок цепляется за его легкую щетину, но я убираю их, соскальзывая пальцами по подбородку блондина вниз до шеи, обвожу расслабленно пульсирующую точку, веду ниже и замираю, когда натыкаюсь на кулон, покоящийся на плавно вздымающейся груди.

Смысл в том, что вопреки всему я хочу быть здесь. В этой постели. С этим мужчиной.

Лучи солнца пробиваются сквозь крону деревьев и падают на его взлохмаченные волосы золотыми пятнами, создавая вокруг его головы мистическую корону. Уголок моих губ дергается, когда я протягиваю руку и осторожно убираю с его лба пару непослушных прядей. Все в нем такое. Непослушное. Неправильное. Печальное и… прекрасное. Это мгновение, пока я могу без прикрас касаться печального принца, изучая каждую безмятежную черту его лица.

Но это мгновение слишком эфемерно. Он эфемерен. Сейчас я могу касаться его, дышать им… однако, в конце концов, когда нагрянут тучи, он исчезнет. Точно так же, как его мистическая корона. Такие, как Макс слишком недосягаемые. Слишком свободные, в то время как я могу лишь мечтать об этом. Вот только находясь с Максом я не только мечтаю о свободе, в это время мои разум и сердце ведут кровавую битву. Сердце, которое каждый раз выбирает его, причиняя боль своей хозяйке.

Однако я не вправе осуждать его за это. Милки создан для того, чтобы разрушать девичьи сердца и нарушать правила. Даже мои собственные.

И я не могу требовать от Макса другого. А точнее другой жизни. Той, что будет комфортной для меня и абсолютно неприемлемой для него. Только поэтому нам никогда не найти той черты, которая смогла бы отгородить его от друзей и привычного ему образа жизни. Да я и не могу провести ее. Это равносильно тому, что я сама сломаю ему пальцы и дам в руки гитару… Но теперь он получил то, что хотел. Уверена, его игра стоила свеч. И мне лучше уйти сейчас, пока не стало слишком больно. А больно будет в любом случае, я знаю. Только я не хочу этой боли. Как бы не было заманчиво остаться. Как бы не были заманчивы его слова, в которые мне до абсурда хочется поверить. Поверить в то, что со временем они не развеяться в воздухе как солнечная пыль. Но самое печальное в том, что именно эти слова и воскрешают мое разбитое сердце. Оно возрождается заново. С ним. Причина такого парадокса кроется в том, что я запуталась в чувствах и доводов разума.

Почему ты не можешь остаться?

У меня нет ответа на этот вопрос. С одной стороны мне не дает покоя совесть, а с другой я просто не могу поверить, что я — это все, что ему нужно.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Даже не понимаю, кому не доверяю больше. Ему или себе?

Я чертовски запуталась.

Чувствуя себя сбитой с толку собственными же мыслями, я заставляю себя вернуться в реальность. Находиться в плену тепла и пьянящего аромата мужского тела — ловушка. Чары волшебной ночи остались во вчерашнем дне. И впервые я ненавижу солнце и то, с какой жестокостью оно заставляет меня окончательно выбраться из кокона сильных рук.

Но слишком быстро я получаю за это наказание. Стон застревает в горле, когда я успеваю прикрыть рот ладонью. Дерьмо! Какого черта мое тело болит так сильно? Будто меня пинало человек десять. По очереди. И явно со злостью, потому что когда я присаживаюсь, между ног все сжимается от сокрушительного спазма, точно мне туда вставили кол. Какой кошмар. Нет, оставаться рядом с блондином опасно даже для собственного здоровья. Секс-марафоны явно не для меня. Я думаю, этому парню нужно вступить в клуб сексоголиков. Я даже боюсь вспоминать, сколько раз вчера моя сердцевина плакала от оргазма. Сейчас же она напоминает собой испорченную мишень для дротиков, по крайней мере, ощущения именно такие.

Свесив ноги с кровати, я вплетаю пальцы в растрепанные волосы и пытаюсь собрать всю себя по крупицам. Но это бесполезная трата времени. Поэтому я набираюсь смелости и встаю. Превозмогая тянущую боль внизу живота и жжение в спине, я не спеша шагаю в поисках ванной. Она точно есть здесь. Я отчетливо помню, как он мыл меня после того, как трахнул мое горло и испачкал шею, грудь и живот моими слюнями, смешанными с его спермой. Зажмуриваюсь от такой картины, потому что ненавижу то, как чувственная волна жара накрывает пульсирующую от боли точку.

Не думать. Не вспоминать.

Но я абсолютно точно знаю, что позже эти воспоминания загрызут меня живьем.

Пока я передвигаюсь по длинному коридору, ко мне приходит странное понимание, что я даже не волнуюсь за отсутствие хоть какой-либо одежды или что в доме может быть кто-то еще. Даже не хочу представлять, как выгляжу со стороны, сгорбившись от боли, расхаживая голышом по чужому дому в попытках добраться до нужной мне комнаты. На самом деле я ни хрена не помню, где она, вчерашние кадры проносятся в памяти расплывчатым пятном. Однако с третьей попытки я все же открываю нужную дверь. Господи, спасибо! Мне дико необходим душ, чтобы смыть с себя чувство вины за то, что не удосужилась после энного количества секса привести себя в порядок. Хотя я уверена, это было невозможно, потому что даже не помню, как отключилась. Наверняка в этот момент его член был во мне…

Избегая смотреть в зеркало, я быстро настраиваю воду и встаю под горячие капли, не сразу привыкая к боли, которую они мне причиняют. Щадящими движениями тру свою кожу бруском мыла, стараясь отвлечься на что угодно, лишь бы не воспроизводить в памяти подробности вчерашнего безрассудства.

Закончив приводить себя в порядок, я заматываюсь в полотенце и, так же избегая смотреть в зеркало, выхожу из ванной.

Но даже после душа не могу изменить направление своих мыслей, и в красках вспоминаю, как он трахал меня на диване, опустив лицом вниз, и заставил кончить от того, с какой силой душил и вколачивался в меня. Откуда в нем это грубое доминирование? И какого черта оно заставляло кончать меня сильнее, чем когда-либо?

К сожалению, такие порочные картины всплывают в каждом новом месте дома, кажется, он запятнал мной все пространство.

Но помимо секса было кое-что еще…

Я вспоминаю об этом, когда захожу в гостиную и вижу камин, широкий подоконник, рядом мягкую тахту и… гитару.

Это абсолютно точно был не сон. В перерывах между сексом Макс играл мне на гитаре. Более того, он пел своим чарующим низким голосом. Пел мне. Я пытаюсь вспомнить, о чем была та песня. О море? Девушке с глазами цвета летних джунглей? О разбитом сердце?

Мотаю головой, пытаясь отогнать эти образы.

Я отказываюсь верить в то, что причастна к этим словам.

Привыкнув к дискомфорту в теле, ускоряю шаг, пока разыскиваю по дому тапочки и две части своей пижамы. Хватит испытывать судьбу, нужно убираться отсюда. Заканчивая по очереди натягивать на себя свои вещи, я бросаю взгляд на кожаную куртку Милки, небрежно валяющуюся на кресле.

«Я верну. Еще не придумала как, но верну», — обещаю я себе, когда хватаю косуху по пути в комнату, где останавливаюсь от вида полуобнаженного спящего Макса. И его великолепного тела, переплетенного с простынью, как со второй кожей. Мое сердце сжимается от силы зависти, которую я испытываю к этой гребаной тряпке. Но я тут же ругаю себя за такую абсурдную мысль.

Отвлекая себя, подхожу к панорамному окну с темно-серыми шторами и пытаюсь рассмотреть местность, чтобы понять свои дальнейшие действия, но лишь теряю время, любуясь красотой озера, оказавшегося в плену елового леса. Здесь очень красиво. Как снаружи, так и внутри дома.

Внезапный звук рингтона заставляет мое сердце подпрыгнуть к горлу. Резко оборачиваюсь и замечаю на полу телефон Макса. Черт возьми! Тут же бросаюсь к мобильному и убавляю звук, а потом вижу на экране знакомый номер. Даша. Твою ж мать!

Чувствую, как мое лицо искажает гримаса боли, когда я от досады прикусываю нижнюю губу, дожидаясь окончания вызова. Конечно же она все поняла. Господи боже, помоги мне выбраться из этой ситуации живой.

Но моя надежда окончательно терпит поражение, когда среди пропущенных звонков я так же замечаю номер Оскара. Внутри все тут же сворачивается, точно обозленное сердце нарочно опрокинуло ушат с серной кислотой.

Прости, прости, прости…

Желание исчезнуть из их жизней сейчас становится все острее.

Мне нужно уехать.

С ужасом смотрю на Макса, страшась того, что звонок мог его разбудить, но массивное тело все так же не подвижно. Осторожно приближаюсь к блондину и как можно незаметней прикладываю большой палец к телефону, пытаясь разблокировать его. И я готова расплакаться, когда у меня получается сделать это, не разбудив голубоглазое проклятье, но у меня нет на это времени. Поэтому я тут же начинаю искать приложение, чтобы вызвать такси. Однако мой план трещит по швам, как только я понимаю, что слабый сигнал интернета не позволяет программе определить мое местоположение.

— Твою мать! — стону вполголоса, нервно расхаживая по комнате и пытаясь найти выход из болота, в котором я оказалась по собственному желанию.

Так. На улице у меня больше шансов на нормальную связь. Схватив куртку, быстро надеваю ее и выбегаю на крыльцо.

Теряю еще минут десять на поиски сети, шныряя вокруг дома, как умалишенная белка в поисках ореха.

Есть!

Подтверждаю свое местонахождение, но замираю на пункте куда поедем. Тяжело сглатываю, когда принимаю решение о своей финальной точке, но опять же у меня нет времени думать. Пальцы дрожат, когда я заканчиваю стучать по экрану и сжимаю телефон в кулак.

Идет поиск машин.

Ожидание...

Нервно стуча пяткой, я как одержимая смотрю на пять машин, которые перемещаются по экрану.

— Ну давай же, — нетерпеливо срывается с искусанных губ, но когда наконец машина принимает вызов и выезжает на мой адрес, я готова проклясть все на свете.

Полчаса!

Господи, долбаное такси ждать целых полчаса!

Дерьмо! Время работает не в мою пользу, потому что если Макс проснется раньше, уйти будет сложнее. А сейчас это жизненно необходимо. Мне нужна передышка.

Запрокинув голову вверх, втягиваю лесной воздух и умоляю панику хоть немного утихнуть. И так несколько раз. Я прекрасно понимала, что все эти проблемы неизбежны. Так что сейчас получаю ровно то, что заслуживаю. Как бы печально это не звучало.

Секреты никогда не умирают. А мой кажется мне целой мучительной вечностью.

Обреченно качаю головой. Полчаса… господи, да я с ума сойду.

Каким-то чудом уговариваю себя вернуться в дом и успокоиться. Но стоит мне зайти на кухню, как в голове вновь проносится ураганом вчерашние кадры. Как он поедает меня на обеденном столе или как трахает у холодильника, или как толкает и заставляет упереться руками в столешницу, чтобы опуститься позади меня на колени… Ааа. Хватит! Хватит, черт возьми!

Буквально вылетаю из кухни и направляюсь в комнату, чтобы вернуть телефон на место. Только за этим, по крайней мере, я так думаю, пока невольно не натыкаюсь взглядом на спящего Макса, замечая, как край простыни съехал вниз и оголил левую часть груди. Сначала я не понимаю, почему продолжаю смотреть на эту часть его тела, рискуя, дождаться пробуждения. Но когда подхожу ближе и действительно вижу это, мое сердце взмывает вверх, но только для того, чтобы рухнуть вниз и навсегда разбиться в темноте…

Маленькая татуировка шоколадки «Милки Вей» прямо под его сердцем.

Я смотрю на рисунок, как на что-то нереальное. Словно у меня случилась какая-то галлюцинация, и теперь я пытаюсь развидеть ее. Одним только взглядом прожигаю маленькое гребанное тату, которого даже не должно быть на его теле, но оно есть и прямо сейчас из-за такой мелочи мое сердце захлебывается в крови где-то там. Внизу. Там, где я не могу помочь ему.

Сдерживая собирающиеся под веками слезы, я наклоняюсь и касаюсь кончиком пальца любимой шоколадки на груди Макса, все еще не веря, что она здесь. Почему я не заметила раньше?

Качая головой, с трудом шепчу:

— Мне следовало бы вырезать тебя из своего сердца… — я наклоняюсь ближе и осторожно прижимаюсь дрожащими губами к татуировке, — но тогда оно не сможет биться.

Это последнее, что я говорю, прежде чем отпрянуть от блондина как от огня и исчезнуть из комнаты, пытаясь отмахнуться от гнусного ощущения ярости, жалости и отвращения к себе.

И вот я снова на кухне, судорожно выдыхаю и опираюсь на стол руками, устало свесив голову. Горло раздирает острый ком эмоций, которые я пытаюсь проглотить снова и снова, но тщетно. В довесок ко всему еще и виски начинают то пульсировать, то давить… Отлично, только мигрени мне для полного счастья и не хватало.

Тяжелый вздох нарушает тишину, когда я отталкиваюсь от стола и двигаюсь вперед. Уже без прежнего энтузиазма.

Открываю шкафчики в поисках аптечки, или хотя бы алкоголя… однако внезапно в мою голову приходит совершенно неуместная мысль, стоит мне наткнуться взглядом на муку и банку какао…

Я даже не пытаюсь отговорить себя от глупой затеи, когда сбрасываю куртку и начинаю подготавливать самое необходимое для замешивания теста, на удивления находя все, что мне нужно, в холодильнике. И не только. Макс не упоминал, чей это дом, но он явно не заброшен. Может быть, мое ожидание станет менее мучительным, если я немного отвлекусь? Да и время у меня есть. Так и получается, я успеваю замесить тесто по собственному рецепту, разогреть духовку и выложить на пергамент кругляшки, которые через пятнадцать минут станут вкусным шоколадным печеньем. Более того у меня хватает времени разложить их на тарелки и прикрыть полотенцем, чтобы сохранить мягкость и свежесть, не давая аромату сильно играть в воздухе. Звучит и правда вкусно. Но не буду дразнить Макса.

Стоит отметить, что время, потраченное на любимое дело, даже помогло избавиться от головной боли и ненужных мыслей, а еще почему-то теперь я не испытываю к себе такое сильное отвращение, как ранее, ведь я действительно испекла эти печенья с искренним посылом. Возможно, это угощенье скрасит мой уход, а быть может, и не нужно ничего скрашивать. Скорее всего я лишила нас обоих того самого неловкого момента.

Добавляю последние штрихи как раз вовремя, потому что такси появляется в поле моего зрения и, больше не теряя времени, хватаю куртку, на ходу натягивая ее на плечи, а уже в следующее мгновение здороваюсь с таксистом и прыгаю в машину. Мысленно поощряя себя за то, что не поддалась искушению и не заглянула в комнату, где на кровати оставила в полном одиночестве красивого обнаженного парня…

И на этом все ложное облегчение заканчивается.

Мое сердце кровоточит сильнее с каждым новым километром, разделяющим нас, а все мысли точно как магнитозависимые собираются вокруг него. Снова. Возможно, причина в пряном мужском аромате, который я забрала с собой вместе с его курткой. Я всегда забираю что-то не то.

Ударяясь затылком о подголовник, тяжело сглатываю и прикрываю глаза, чтобы обмануть появившееся в них предательское жжение.

Когда я впервые встретила блондина, он представлял собой явное клише плохого парня, от которого мне следовало держаться подальше. Но вместо этого я постепенно влюблялась в него. Точно так же как и спустя два года. Зная, что мне нужно держаться подальше, зная, что каждая наша с ним стычка это провокация, зная, что он сын Оскара… я все равно сделала этот долбаный шаг в пропасть. Ведь то, как он прикасался ко мне, даже то, как причинял боль, не позволило мне достойно удерживать свои ледяные доспехи. Поэтому я сделала то, что сделала и чего совершенно точно не должна была делать, а теперь задыхаюсь от того же самого чувства, как и тогда в машине в аэропорту. Правда, к великому сожалению, на этот раз оно в разы сильнее.

Это чувство не такое, какое было когда-то с Федей, и не такое, как с Оскаром. То, что я испытываю к Милки, нечто другое, странное, необъяснимое и слишком восхитительное для простых смертных. То, что я испытываю к этому парню нужно запретить законом. Это сводит с ума.

И если раньше я любыми способами пыталась убедить себя, что мне не нужно это, то сейчас все по-другому. У меня больше не осталось аргументов.

Я не должна была совершать ту же ошибку, что и два года назад. Но если тогда я оправдывалась, что, в конце концов, никогда больше не увижу его, то сегодня это не так.

Да. Пусть я снова бегу. Но сейчас так действительно нужно, чтобы после без оглядки идти только вперед. Пусть сегодня я проявляю слабость. Но если я хочу двигаться дальше, то для начала мне нужно раз и навсегда разобраться с этим. Мне нужно разобраться с собой. До того, как я посмотрю в глаза Оскару и все ему расскажу…

Это последняя мысль перед тем, как я поднимаю руку и стучу в дверь. Один. Два. Три…

Ручка опускается, вниз и в следующее мгновение я встречаюсь с человеком, с которым не виделась и не общалась почти два года…

— Привет, мам.

Милки

Чертов воздух душит меня.

Она не могла знать об этом.

Челюсти пульсируют от того, с какой силой я сжимаю их, но слишком поздно бороться.

Каким-то гребаным образом эта женщина боготворит моего внутреннего монстра и призывает его к своим ногам. Как любимого пса. Она делает это с такой легкостью, точно он околдован чарами красивой безжалостной фейри.

Красивой снаружи, безжалостной внутри…

Очень часто мы забываем сказки, которые нам рассказывают в детстве.

Каким бы прекрасным не было создание — у всех них есть изъян.

Возможно, я забыл об этом, потому что моя мать ушла слишком рано, забрав с собой из моего мира все краски.

Кроме одной.

Черной.

Тьмы стало гораздо больше, когда я закрылся в себе, не найдя понимания и любви у отца. Тогда, когда я как никогда нуждался во всем этом родительском дерьме. Но, знаете что, мне понравилось, как новая боль, помогала забывать о старой. Это стало моим первым наркотиком, который я незаконно рано попробовал из рук собственного отца.

Да, порой я словно нарочно шел напролом, чтобы наткнуться на его шипы и заработать очередной шрам жестокости. Снова и снова. Я делал так до тех пор, пока метаморфическая кровь не стала моим путеводителем. Тогда я и понял, что в моей жизни больше нет места сказкам. Потому что та, что оживляла их в моем воображение, лелея о светлом будущем человечества, сама обернулась черной тенью и улетела в те земли, где ночь и вечная мерзлота. Но она бы не оставила меня, если бы только знала, сколько холода вместит мое сердце без ее любви…

Мне было всего шесть лет.

Однако именно в том возрасте я запретил себе вспоминать о ней. Так было проще. По крайней мере, я убеждал себя в этом, пытаясь игнорировать обиду, которая каждый день разрасталась во мне, подобно отравляющей человечество заразе. Я был слишком глуп и труслив, чтобы справиться с этим чувством. И как бы я не любил свою мать, как бы не скучал по ней, я действительно злился на нее. Плакал, кричал, бился головой об стену… Только меня никто не слышал и не видел. Потому что кроме мамы никто не любил. Никто не принимал таким, какой я есть. Они просто не умели… Не умели так, как она. Я даже винил ее в том, что отец не принимает меня из-за нее. Из-за тех ссор, которые она устраивала, из-за драк и алкоголя… Но, несмотря ни на что, я знал, что все было не так. Точнее я знал причину ее истерик. И постепенно картины в моей голове менялись на те, где отец медленно уничтожал мою мать своим отсутствием, другими женщинами и унижениями…

Со временем мои слезы высохли, как и потребность в его любви.

Но сейчас по какой-то причине я начинаю вспоминать ту самую сказку, которую мне любила рассказывать мама. Это сказка про одного глупого мальчика, влюбившегося в очаровательную фейри. О том, как он хотел обладать этим маленьким созданием вместе с ее магическим даром, совершенно не заботясь о цене, которую ему придется заплатить. Он хотел обладать ей вопреки самому себе. Его эгоистичное желание было таким сильным, что он позволил красивой фейри проникнуть под его кожу в виде доброго намерения, но мальчик был слишком жадным и просил больше, не замечая, как прекрасное создание медленно убивало его…

Эта сказка впервые затронула ту часть меня, о которой я не должен был узнать так рано. Но мне понравилось… И я просил маму читать мне ее снова и снова...

Туманное воспоминание о детстве рассеивается, когда я крошу в кулаке остатки печенья, вкус которого все еще распадается на моем языке многолетней ностальгией.

Ностальгией, которая умерла так давно, что я даже не думал о возможности ее воскрешения. Но прямо сейчас вкус моего детства оживляет ее до ноющего жжения в груди, от которого я хочу избавиться, растирая ладонью область сердца.

И я не знаю, что больше всего приводит меня в неконтролируемую ярость. То, что его приготовила Таисия, или то, какие сильные эмоции вызвал у меня этот почти забытый вкус?

Впервые за много лет после ухода матери я пробую что-то приближенное к оригиналу моей детской любви. Да, блядь, такое ощущение, что это и есть оригинал, который я сохранил в своей памяти как единственное теплое воспоминание о ней. Но сейчас я не хочу этого, не хочу, чтобы кто-то касался того плачущего мальчишки, которого я зарыл глубоко внутри много лет назад. Вместе с голосом мамы и запахом шоколада. Эта часть под запретом. Эмоции — слабость. Особенно такие, потому что, как оказалось, у меня до сих пор нет от них никакой защиты. Они вновь застали врасплох. Как и в тот день, когда я коснулся холодной руки мамы… Наверное поэтому сейчас даже очередное бегство Монашки не имеет никакого значения.

Потому что единственный вопрос, мучающий меня до дрожи в руках, — как у нее получилось повторить рецепт моей матери. Настолько, что я готов поверить этому гребаному вкусу.

Прикрыть глаза, и поверить, что моя мать жива.

Сглатываю, чувствуя, как горят мои глаза, словно я снова тот самый мальчишка.

Черт возьми, Таисия не могла знать, сколько это печенье значит для меня. Она не имела права печь его. Но этим Монашка лишь предрешила свою судьбу. И я, на хрен, выясню, чем она руководствовалась, когда решилась на это.

Я дышу рваными вздохами, когда буквально вырываюсь из дома, как из адской преисподней. Меня переполняет от потребности найти ее и уничтожить.

У меня, блядь, много причин.

Бегство.

Мой утренний стояк.

А еще она снова забрала мою вещь.

И это долбаное печенье, рецепт которого она не должна была знать. Никто не знал. Кроме моей матери.

Мне стоит выдохнуть, дать себе время остыть, но вместо этого я снимаю мотоцикл с подножки и седлаю, все еще кипя от злости. Мне плевать на последствия. Я больше не намерен играть в ее игры. Никаких дистанций и лжи. Все должно закончиться. Для одного из нас троих. И я не намерен проигрывать…

— Максим! Господи! Наконец-то!

Взволнованно тараторит Даша, когда я, все еще заведенный, слезаю с мотоцикла, после чего, не обращая на жену брата внимания, достаю из кармана джинсов помятую пачку и резким движением тыльной стороной ладони выбиваю из нее сигарету.

Прошло больше часа с того момента, как я проснулся без Монашки и попробовал ее проклятое печенье, но огонь внутри по-прежнему убивает меня.

— Что с твоим чертовым телефоном? — шипит она вполголоса, пока я продолжаю игнорировать ее причитания и прикуриваю сигарету. — Я звонила тебе…

— Где она? — грубо выдыхаю вместе с дымом, прищуриваясь в сторону дома.

— Т-ты… — запинается в полной растерянности. — Серьезно? Ты меня спрашиваешь, где Таисия? Может, лучше ты мне скажешь, куда она делась?! — Даша смотрит так, будто готова здесь и сейчас объявить мне войну. Хотя она уже сделала это, как только всунула свой нос туда, куда не следовало.

Проиграв мне в молчаливые гляделки, родственница раздраженно закатывает глаза и сжимает кулаки, хныча себе под нос:

— Господи боже! Вы оба сведете меня с ума! Но с ней я поговорю позже! А вот ты, — толчок в плечо и ее яростный голос воительницы снова направлен в мое сердце, точно это огненное копье.

Прикрываю глаза, делаю глубокий вдох и проглатываю провокацию родственницы.

— Я знала, что от твоего приезда не стоит ждать ничего хорошего! Ты долбанный эгоист, Макс! Но я все же напомню тебе: ты уже не в том возрасте, когда старые обиды могут стать оправданием твоих поступков! Твой отец достоин лучшего! Он заслуживает Таисию, заслуживает еще одного шанса на нормальную жизнь, так же как и она, и ты…

Раздраженно сжав фильтр зубами, резко втягиваю горечь дыма в легкие, безуспешно пытаясь не придушить Дашу. Правда, тот факт, что она мать самого прекрасного ребёнка на свете немного осложняет возможность осуществить мое желание.

— Эй! Я вообще-то с тобой разговариваю! — возмущается Даша, демонстративно размахивая перед моим лицом рукой, но я продолжаю затягиваться сигаретой, напоминая огнедышащего быка.

Никогда не понимал, почему у женщин напрочь отсутствует инстинкт самосохранения?

А эта точно испытывает меня, когда я, черт возьми, итак на волоске от того, чтобы потерять последнюю тонкую нить самоконтроля.

На самом деле выяснение отношений никогда не было моей сильной стороной. Особенно с женщинами. Хуже их слез может быть только истерика или бесконтрольная болтовня. Что я сейчас и получаю вместо того, чтобы забрать свое и свалить в туман.

— Это твоих рук дело. Я знаю. Так что даже не вздумай мне врать, Макс! Она была с тобой? Что, черт возьми, произошло?!

Раздраженно щелкаю языком по пирсингу в нижней губе и, покачав головой, порываюсь вперед, но Даша вновь заслоняет мне дорогу, толкнув в грудь.

— Для ясности! — тычет в меня пальцем. — Если ты приехал с целью превратить все в хаос, можешь забыть дорогу в наш дом.

Недовольное рычание вибрирует в горле, когда я швыряю в сторону окурок и взъерошиваю копну волос, уговаривая себя проявить гребаное уважение и не послать ее на хуй за раздражающую болтовню. В конце концов, Даша единственная после Малики, кто искренне радуется моему приезду.

Отворачиваюсь и, упершись ладонями в мотоцикл, облизываю губы.

Я в шаге от греха.

Делаю глубокий вдох. Выдыхаю. Вот только пилящий взгляд Даши буквально прорезает меня насквозь и не позволяет остыть. Я чувствую это.

Чертов ад. Эта женщина пытается контролировать меня, будто у нее есть на это право.

Набрав полные воздуха легкие, поворачиваюсь к мегере, взявшей в брачный плен моего брата, и тут же сталкиваюсь с вызовом в каждой черте ее лица и позе, она стоит, сложив руки на груди и выпятив бедро вперед. Даша определенно из тех женщин, с кем не стоит враждовать. Но раньше мне не доводилось встречаться с этой ее версией.

— Надеюсь, ты понял меня? — спрашивает с триумфом в голосе, не оставляя мне возможности не нагрубить.

Но каким-то образом мне удается проглотить то, что обидело бы ее.

Сдавливаю челюсти так крепко, что мои зубы пульсируют от боли. В противном случае я действительно предложу Даше сходить на хуй моего братца. Она ступает на опасную территорию. И ей не понравится, каким я могу быть, когда кто-то бросает мне вызов.

— Даша, — выдавливаю почти спокойно, — не пытайся…

— Я на полном серьезе, Максим, — перебивает угрожающим тоном. — Уезжай. Сейчас же. Твой отец и без того все понял. Теперь будь так любезен дать ему время. Я не позволю тебе превратить его жизнь в ад…

Я обрываю ее, когда резко шагаю вперед и возвышаюсь над ней, чтобы прорычать предупреждение:

— Не лезь не в свое дело, Даша. Я не хочу грубить тебе, но я, блядь, так и сделаю, если ты еще раз попробуешь указать мне мое место.

Потеряв всякое терпение, рывком отодвигаю Дашу за плечи в сторону и как ни в чем не бывало направляюсь прямо в дом, оставляя неугомонную жену брата позади.

Я сейчас не в том настроении, чтобы выслушивать ее нравоучения. К тому же, Даша смотрит на меня слишком поверхностно, как и многие другие члены нашей семьи. А это порядком раздражает.

Но к черту ее.

Мой череп и без того напоминает раскалывающуюся от боли сферу.

От одной только мысли, что Таисия сейчас с моим отцом, меня выворачивает наизнанку. И я, блядь, не знаю, как повести себя, что сказать, чтобы она не возненавидела меня.

— Куда ты собрался? — врезается в мою спину встревоженный голос Даши, но я не сбавляю шаг. — Таисии здесь нет! Думаешь, я шучу?

Пошла ты.

— Мне плевать.

Она практически бежит за мной, чтобы поравняться и порывисто выдохнуть:

— Что ты задумал?!

Поворачиваю голову в сторону Даши, которая едва поспевает за мной, и, ухмыльнувшись, снова смотрю вперед.

— Поговорю с отцом.

Пораженный звук вырывается из вздымающейся груди Даши.

— На тему?

Резко останавливаюсь, практически сбивая Дашу с ног, но предотвращаю ее падение, вовремя схватив за плечи.

— Я не должен перед тобой отчитываться. — Мои пальцы причиняют ей боль, когда я сжимаю ее плечи крепче. — И как бы я не любил тебя и Малику… — качаю головой, — прошу тебя, не мешай. Я не хочу ругаться.

Ослабляю хватку, позволяя Даше самой скинуть мои руки, и отступаю.

— Ты не станешь ему ничего рассказывать! — судорожно шипит она. — Не разрушай жизнь своего отца!

— Почему нет? — Пожимаю плечом. — Мне плевать на его жизнь.

— А на ее? — прищуривается, точно знает, куда бьет. — Тоже плевать?

Но она не знает. Ни черта не знает.

— Если бы так, — я склоняюсь к ее лицу: — меня бы здесь не было.

Я вижу, как нервно дергается горло Даши, когда она сглатывает и поджимает губы, но зараза не отступает.

— Она заслуживает большего, — ядовито выплевывает мне в ответ: — Уж прости, но как бы я тебя не любила, Максим, это правда. Ты ошибка для Таисии. Я знаю, как это бывает, поверь. Искушение, страсть. — Она несколько раз кивает. — Знаю. Так же как и знаю, что ни к чему хорошему подобные чувства не приводят. Сам-то посмотри! Ты другой. Твои ценности совершенно не совместимы с ее. Ты не создан для семьи! Вы разные. Думаешь, она будет сыта одними потрахушками с тобой? Думаешь, будет рада, когда ты свалишь в закат со своими дружками, как делаешь постоянно? — усмехается, а мне пиздец как хочется плюнуть ей в лицо, чтобы стереть желчь с ее губ. — Тобой сейчас движет лишь желание нагадить собственному отцу. И не вздумай переубеждать меня, — психует, вскидывая руки. — Да, разумеется, Таисия мне говорила о вашем первом знакомстве, но прости, — поджимает губы, — не поверю, что ты мстишь ей за бегство. До Ромео тебе далековато. А Таисия всего лишь жертва твоей ненависти к отцу. Уверена, будь она с другим мужчиной, ты бы даже не стал тратить свое драгоценное время на женщину, которая старше тебя на десять лет! — складывает на груди руки, нервно тарабаня пальцами. — Чего молчишь? Правду же говорю?

Усмехаюсь как-то глухо и отвожу взгляд, медленно сглатывая горечь во рту.

— А я думал ты другая, Даш.

Качаю головой, засовывая руки в карманы джинсов.

Некоторое время мы молчим, стоя во дворе как два идиота, а потом Даша сдается, трогая меня за плечо, но я сбрасываю ее руку.

— Я всего лишь хочу донести до тебя одну простую вещь: не ломай жизнь двух взрослых людей, которые оба настрадались в прошлом. — Даша выдыхает и впервые за весь разговор говорит искренне: — Оставь их, Максим. Таисия заслуживает всего этого. Свадьбы. Стабильности. Уважения… Детей. Просто ответь себе, не мне, ты готов дать хоть что-то из перечисленного?

Шаблон, которого придерживается больший процент населения всей планеты. Свадьба, дети, рутина, бытовуха и прочие прелести… А что если мы с Таисией относимся к тому самому одному проценту, который не хочет жить по шаблону?

Дефектные? Возможно.

Испорченные безумием? Определенно.

Но Даша права.

Со мной у Таисии не будет стабильной жизни пенсионерки, зато только со мной она будет чувствовать, какой может быть жизнь, в которой нет места рамкам и границам. Нет осуждения. Правильного или неправильного.

Только со мной она может позволить себе быть другой.

Свободной. Смелой. Грубой.

Только со мной Таисия живая. Яркая и умеющая быть такой, какой не была ни с кем и никогда… Я знаю это.

— Ни один из вас не знает Таисию такой, какой знаю я. А знаешь почему? — снова смотрю на Дашу. — Со мной у нее не получается врать, потому что она хочет того, что я могу ей дать.

Жена брата уже порывается мне ответить, но ей не позволяют этого сделать.

— Какие-то проблемы?!

Внезапно гремит голос отца, а уже в следующее мгновение я встречаюсь с ним взглядом.

— Пойду найду Мишу с Маликой, — Даша первая прерывает наше молчаливое столкновение с отцом. Но прежде чем уйти, прочищает горло, привлекая мое внимание и одним только взглядом обещая мне кровавую расправу, и только после разворачивается так, что ее длинные волосы бьют по моему лицу, и уходит походкой победительницы.

Уголок моих губ дергается. Теперь понятно, в кого у Малики такой стержень. И мой брат не имеет к этому никакого отношения.

— Идем в дом, — долетает до меня сверху, и я вновь перевожу взгляд на хмурого отца, стоящего на крыльце, который, не дожидаясь меня, в следующую секунду скрывается за дверью.

Покачав головой, пинаю камень и направляюсь за ним, ощущая, как будоражащий холодок скатывается по моей спине. Еще ни один наш разговор не увенчался успехом, а сегодняшний и подавно заранее обречен на провал. Но я жажду этого провала как никогда. Потому что он будет не моим.

Блядь.

Оставлять нас наедине было весьма опрометчиво, но когда я отказывался от веселья?

С этой мыслью я вхожу в дом и, точно зная, куда идти, следую на кухню.

Беззаботно усаживаюсь за стол, наблюдая, как отец сжимает и разжимает кулак, подходя к кухонному островку. Однажды с помощью этого кулака он оставил след на моем глазу. Но сегодня я готов отразить любой его удар.

Мои воспоминания разбиваются громким звуком, когда отец на мгновение упускает свой самоконтроль и громко хлопает дверцами шкафа, пока достает бутылку виски и стакан. Бросаю взгляд на настенные часы. Три часа дня. Рановато для него.

— Я пытался дозвониться до тебя, — низкий громоподобный голос отца завладевает моим вниманием, в то время как сам он вполне спокойным движением наливает золотистую жидкость в стакан, не глядя на меня, а затем задумчиво закрывает бутылку и убирает обратно в шкаф. — И даже писал сообщения. Но ты не ответил. Почему?

Теперь его суровый взгляд сосредоточен на мне. Даже делая большой глоток виски, отец продолжает пристально наблюдать за моими эмоциями. Которых нет. Мне похуй. Удивительно, как быстро изменилось мое состояние после разговора с Дашей. Ведь сейчас я действительно ничего не чувствую, словно покрылся коркой льда, как и раньше. Так привычнее и комфортнее терпеть его присутствие.

— А я обязан? — отвечаю после короткого молчания и отталкиваюсь от пола, поднимая передние ножки стула в воздух.

Отец хмыкает и отворачивается в сторону, покачивая в руке полупустой стакан. Он действительно кажется спокойным, дыхание ровное и размеренное, но все же напряженные желваки на его челюсти без слов говорят о его острой реакции.

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Тогда не задавай мне их.

На несколько секунд снова повисает напряженная тишина. Только на этот раз мы смотрим друг на друга, наши взгляды столкнулись в битве и не уступают друг другу как две стихии, борющиеся за свое право существования. Но ничто не вечно. И отец сдается первым, опуская голову и покачивая ей. За последние лет десять это был наш самый долгий зрительный контакт. Он сжимает челюсти, показывая, что ему непросто подобрать какие-либо слова, однако в конце концов находит в себе силы.

— Я задаю вопросы, потому что беспокоюсь за тебя.

Горький смешок срывается с моих губ, когда какое-то уродливое чувство поднимает голову из-под пепла боли, но я игнорирую его точно так же, как и игнорирую искренность в отцовских словах.

— У меня все в полном порядке, — говорю снисходительным тоном и развожу руками. — Я не употребляю наркотики, — пожимаю плечом, — у меня нет проблем с законом. Подожди… — Хмурюсь. — Тебя, наверное, не это интересует?

Отец смотрит на меня с каменным лицом, а я с трудом подавляю рвущийся наружу смех. Он запоздал со своей заботой лет так на двадцать.

— Ты хоть раз можешь поговорить со мной достойно?

Хмыкаю себе под нос, лениво раскачиваясь на задних ножках стула, на этот раз позволяя резкости проскальзывать в своих движениях, потому что меня невероятно злят его попытки вести себя как отец, даже когда он наверняка знает, что я трахнул его невесту. Пошел он к черту. Это последний человек, перед которым я когда-либо буду испытывать вину.

— Спроси меня о том, о чем ты действительно беспокоишься. И тогда, возможно, мы поговорим. — Натянуто улыбаюсь. — Не люблю ложь, знаешь ли. Хотя откуда тебе знать…

— Прекрати! — его голос взлетает на пару угрожающих нот и, залпом осушив стакан, он с грохотом бросает тот в раковину и снова сосредотачивает свое внимание на мне. Теперь его дыхание глубокое и в то же время поверхностное. Так бывает, когда теряешь терпение. — Думаешь, я не беспокоюсь о тебе? — срывается на крик. — Не беспокоился все годы? Не испытывал чувство вины? — выдыхает и продолжает сдавленным тоном, избегая встречаться взглядом: — Да, наши отношения непростые, но я все равно переживаю за тебя!

Качаю головой, чувствуя, как презрительно кривятся мои губы. Я не верю ни единому слову. Ни единому.

— Мне не нужна твоя забота. Ты немного опоздал с этим. — Сглатываю чертов ком в горле. Я столько лет ждал от него этих слов, но сегодня меня от них тошнит. И меня бы вырвало, если бы чувство ярости не затмевало все, что я могу чувствовать.

— Я знаю. — Отец кивает, позволяя печали промелькнуть в его взгляде. — Но никогда не поздно быть честным, Максим, и раскаяться в своих ошибках.

Но помимо сожаления, я вижу на его лице напряженные морщины, выдающие тот факт, что прямо сейчас он сердится. Этого достаточно, чтобы не позволить приглушить мое подозрение в его искренности.

— Спроси то, что действительно интересует, и я буду также честен с тобой, — понижаю голос, являя собой холодное безразличие. — Обещаю.

В отличие от тебя, я всегда держу слово.

Отец позволяет нервозности выскользнуть вместе со сдавленным смешком, когда опирается на край столешницы, бросая на меня недобрый взгляд из-под бровей.

— Тогда будь честен со мной, — говорит он едва слышно.

Я пытаюсь не реагировать на его слабость, но провокационная улыбка берет надо мной верх.

— Для начала я хочу знать, где Таисия.

В его глазах горит потребность дотянуться до моей шеи, словно этим предложением я только что подписал себе приговор.

— Думаю, тебе виднее, сынок. Последний раз я видел ее в своей кровати.

Сынок. Бля, ну он и мудак.

Я не знаю, что задумала Таисия, раз она даже не возвращалась сюда, но я обещаю себе выяснить это позже.

— Я хочу, чтобы ты отменил свадьбу, — заявляю бесстрастным тоном, а затем добавляю: — Для ясности, я встретил ее гораздо раньше тебя и здесь только для того, чтобы вернуть ее. — Лицо отца все еще держит оборону безразличия. Но эта стена с множественными трещинами. — Она не принадлежит тебе. Возможно, ты поверил в это заблуждение, но только потому, что Таисия ошибочно посчитала, что прошлое остается прошлым. Но я исправлю это недоразумение. Девочкам свойственно путаться в своих чувствах, уверен, сегодняшняя ночь поставит ее мысли на место.

— Вот как… — на его лице появляется растерянная улыбка, но я намерен стереть и ее.

— Именно так. Уверен, она не рассказывала тебе обо мне, — я склоняю голову набок, — так же как и ты ей обо мне. Но нас связывает достаточно, чтобы я рискнул побороться за нее.

Прочистив горло, отец некоторое время молчит, а я, засунув руки в карман брюк, ожидающе смотрю на него. Но сейчас он закрывается от меня, ведя внутреннюю борьбу с самим собой. И я удивлен его выдержке. По крайней мере, ни одно из слов не заставило отца сократить между нами расстояние. Посмотрим, насколько хватит его благородства.

Отец качает головой, сокрушаясь приглушенным смешком, затем проводит ладонью по лицу и отворачивается к окну. Его сжатый кулак ложится на столешницу, а затем он начинает пальцами монотонно стучать по дереву.

— Я догадывался, что твое длительное нахождение в России имеет под собой более глубокие основания, — начинает он хрипло, словно его горло пересохло. — Но до сегодняшнего утра я не мог понять, какие, пока не обнаружил вашего странного с Таисией отсутствия. Сначала мои подозрения усилились до беспокойства, но позже пазлы начали складываться в мучительную картину. Так что, признаюсь честно, тебе удалось причинить мне боль. — Отец издает приглушенный звук, отдаленно напоминающий отчаяние. — И все же я не держу на тебя зла. — Он убирает кулаки в карманы брюк. — С Таисией я обязательно поговорю позже. Уверен, ей тоже нужно время побыть наедине с собой. И я дам ей его. — Он медленно поворачивается ко мне, демонстрируя напряженные черты лица. — Но имей в виду. Отменять свадьбу я не намерен. И отпускать Таисию тоже.

Злость подбирается к моему сердцу подобно удушающей удавке, вынуждая биться то быстрее. Ублюдок. От его благородствам блевать охота. Такой, блядь, понимающий. Или это гордость? Нежелание показывать свою уязвимость?

Не выдержав, поднимаюсь с места и перемещаюсь по кухне, чтобы хоть как-то сдержать эмоции, когда цежу сквозь зубы:

— Будешь держать ее силой?

Отец испускает усталый вздох.

— Послушай, — он потирает пальцами переносицу, прежде чем продолжить: — Тебе нужен повод, чтобы выпустить свою ненависть. Я понимаю, но давай не будем втягивать в это Таисию. — Я открываю рот, но отец прерывает меня взмахом руки: — Я также понимаю, что вас связывает… пошлая интрижка в прошлом. Но это прошлое, Максим.

Фыркаю, опираясь плечом о холодильник и скрещивая ноги.

— А ты не допускаешь мысли, что со мной она намного счастливее?

Его взгляд непоколебимо направлен на меня, а затем он с полной уверенностью говорит мне:

— Нет. Ты ошибочно полагаешь, что имеешь на нее больше прав, но Таисия не твоя игрушка. И, в отличие от тебя, я с ней не играю.

— В отличие от тебя, я знаю, что ей нужно, — выпаливаю, на долю секунды потеряв контроль.

Отец опускает голову, позволяя проследить за тем, как он сжимает столешницу, а его плечи сокрушается с тяжелым выдохом, а потом снова смотрит:

— Ты до сих пор не научился разговаривать, а самое главное не научился слышать других.

— О, я прекрасно расслышал ее стоны прошлой ночью.

Отец сдавливает челюсти и дает себе время обдумать то, что вот-вот вырвется из его рта, но каким-то чудом ему удаётся сдержаться несмотря на то, что я слышу, как скрипят его зубы.

— Я не собираюсь ревновать свою женщину к собственному сыну, и тем более соревноваться с тобой, можешь не стараться. — Деланная пауза. — Но с этого момента я запрещаю тебе приближаться к ней. Будем считать, что вы оба оступились. Возможно, взыграли старые чувства и вы вспомнили, как вам было хорошо. Я допускаю подобное. Только тот факт, что Таисия сбежала, говорит лишь о том, что она жалеет о своем поступке. Она моя и я не позволю ей делить постель с другим мужчиной. Больше нет. Возможно, в этом была и моя ошибка, однако я приму ее сторону даже несмотря на проступок и исправлю все, что ты натворил. Надеюсь, на этом вопрос закрыт?

Он закончил? Я перестал его слушать на моменте, когда он что-то говорил мне о запрете.

— Добавь «пожалуйста», — говорю как ни в чем не бывало.

— Что? — он хмурится, явно сбитый с толку.

— Добавь «пожалуйста», и тогда, возможно, я подумаю над тем, что ты там мне запрещаешь.

Отец пристально смотрит на меня, все еще удерживая маску, которую срывал лишь только я. Уверен, Таисия не знает, каким ублюдком он может быть. Но мне и не нужно, чтобы она знала. Я не собираюсь забирать ее таким жалким путем. Она будет со мной только потому, что сама этого хочет. А она хочет.

Взяв бутылку виски и стакан из раковины, отец вновь наполняет его наполовину и делает большой глоток, после чего демонстрирует мне растянутые губы. Затем он втягивает носом воздух и, сделав еще глоток, опять сосредотачивается на мне.

— Если бы ты не был эгоистом, то увидел бы, как она нуждается во мне.

— Так же как и ты нуждаешься в шлюхах, которые тебе отсасывают? — ядовито выплевываю в ответ, не в силах скрыть саркастичную усмешку. — Или теперь твои принципы изменились?

Отец испускает фальшивый смешок, качая опущенной головой в такт невысказанным мыслям. После этого отталкивается от стола, распрямляет плечи и выходит из-за кухонного островка, давая понять, что разговор окончен.

— Я рад, что мы все выяснили. Попрощайся с Маликой и покинь это место.

Моя улыбка становится шире.

— Чертов ты ублюдок, — хлопаю ладонью по холодильнику и отталкиваюсь от него, чем привлекаю внимание отца и вынуждаю его остановиться. — Ты по-прежнему позволяешь ублажать себя. — Шагаю к нему, игнорируя накаляющуюся обстановку. — Думаешь, Таисия окажется такой же понимающей, как и ты?

Конечно же я ничего ей не скажу. Но, блядь, я не могу не поиграть на его грязной привычке. Я думал, что выстрелю в пустоту, но, черт возьми, попал в яблочко.

— Я не изменяю ей. Это… — он медленно облизывает губы, кивая мне, — это просто потребность, которая неприемлема для моей жены. И то, что я не хочу пачкать свою женщину, это лишь мое дело.

Пачкать. Гребаный идиот. Гребаный брезгливый идиот.

Сам не желая того, вспоминаю, как впервые застал отца за этим: он держал за волосы какую-то шлюху, которая отсасывала ему, пока та, что заняла место моей матери, развлекала за столом гостей. Мне было восемь, и видимо он решил, что я готов к разговору, в котором он пытался объяснить мне, что есть женщины для подобного рода услуг. И то, что с такими не целуются в губы. Они мусор.

Подхожу ближе к отцу. Опасно близко. Так будет, когда я скажу ему:

— Ты многое потерял. У нее прекрасное горло.

С этими словами я выхожу из кухни и направляюсь на выход, но не успевает дверь за мной закрыться, как уже в следующую секунду отец хватает меня за грудки и встряхивает.

— Не смей приближаться к ней, щенок, уяснил?

Он встряхивает меня еще раз, отчего моя футболка трещит по швам, но я бью его руки с такой силой, что отец отшатывается.

— Не трогай меня, — угрожающе вырывается из вздымающейся груди.

Однако отец делает все в точности до наоборот и, схватив меня за ворот, пытается спустить с лестницы, но в итоге сам спотыкается на ступеньках, и мы оба приземляемся на газон. Частично на газон, потому что холод на моем раненом локте говорит, что это мозаичная плитка. Вот только боль это последнее, что меня волнует, потому что отец пытается встать и нанести мне удар, от которого я уворачиваюсь и, уложив его на лопатки, отвожу кулак и впечатываю в лицо отца.

Я делаю это снова и снова, теряя разум и заглушая все проклятьями. Я больше не отдаю отчета своим действиям. Я весь в огне ярости. А он бензин, который разжигает адское пламя. Я ненавижу его. За все. Сейчас я словно вымещаю на нем всю свою многолетнюю злобу. И во мне нет места жалости. Я отравлен горечью эмоций, что прямо сейчас прорываются из-под холодной брони. Оттуда, куда я закопал их много лет назад.

В какой-то момент я где-то слышу детский крик и голос Даши, а после уже гораздо отчетливее доносится крик Миши: «папа», но ни один из нас ничего не замечает, мы продолжаем наносить друг другу удары, и на этот раз отцу удается увернуться, заехать мне по лицу и скинуть с себя. Адреналин долбит так, что я не замечаю головокружения и, заняв вертикальное положение, готовлюсь снова сбить этого ублюдка с ног, однако кто-то останавливает меня, схватив сзади.

— Эй-эй-эй! Тише. — Миша. —Какого черта ты творишь, Макс!

— Господи, Миша, убери его отсюда. Оскар Александрович, как вы? Скорую? — Даша помогает отцу подняться, но тот дает понять, что ему не нужна помощь. — Голова не кружится?

Миша оттаскивает меня, когда я снова порываюсь в сторону отца.

— Хватит, блядь! Угомонись!

Но, не обращая на Мишу никакого внимания, я отталкиваю его. Тогда он снова хватает меня и заставляет посмотреть на него:

— Ты совсем охренел?! — встряхивает мое лицо в ладонях. — Он, блядь, твой отец!

— Убери руки. — Прерывисто цежу сквозь губы и снова отталкиваю брата, однако тот вновь приближается: — Я не хочу, — запыхаясь, — тебя трогать, Миша…

— Малфой… — испуганный голос Малики пробивается сквозь красную пелену, и я, словно в замедленной съемке, поворачиваю голову в ее сторону. Мне требуется секунда, чтобы боль пронзила мою грудь подобно удару молота. Потому что прямо сейчас мой самый дорогой человек плачет. Маленькие капли слез рисуют полосы разочарования на лице моей племянницы. Но настоящая боль наступает, когда я слышу: — Я хочу, чтобы ты ушел. Уходи Малфой. Ты плохой…

Тяжело дыша, я отшатываюсь от брата и в каком-то неверии смотрю на маленького Пожирателя. Она не могла сказать мне такое. Только не она.

— Малика… — я делаю шаг, но в этот раз меня отталкивает Даша, она снова и снова пихает меня в грудь, крича во все горло:

— Не смей приближаться к ней. Ни к кому из нас! Убирайся! Убирайся отсюда!

Однако я продолжаю стоять, принимая ее крики и удары, которые ничто по сравнению с болью, испытанной мной мгновение назад.

Я даже не понимаю, как уворачиваюсь от череды ударов Даши, разворачиваюсь и направляюсь в сторону мотоцикла.

Буквально вырываюсь из стен, которые все это время душили меня. На ходу вытираю теплую кровь с уголка губ, нахожу пачку сигарет в кармане, снова достаю одну и вставляю ее в зубы. Я двигаюсь на автопилоте.

На мгновение чувствую себя потерянным, потому что не знаю, что мне делать. Я должен что-то предпринять, однако совершенно не знаю что именно.

Затягиваясь сигаретой, достаю телефон и, несколько минут смотря на темный экран, делаю затяжку и сбиваю средним пальцем пепел. Дым охватывает мое горло горечью, но я не даю себе возможности отдышаться. Я курю как невменяемый, а потом провожу пальцем по экрану и разблокирую его. Теперь мой все еще туманный взгляд изучает открытое приложение Убер, и вдруг я вспоминаю, с чего все началось.

Она сбежала.

Вот только теперь я знаю, где ее искать.