Глава 35

Когда нам плохо — мы приходим к мамам... 

Достаточно странно искать убежище там, где тебе раньше выносили лишь приговор.

И у меня нет никакого логического объяснения, почему я приехала именно сюда. Почему собственноручно привела себя к пропасти, которую в таком разбитом состоянии просто-напросто не смогу преодолеть в одиночку, а, судя по всему, протянутой руки я не дождусь.

Качаю головой, медленно растирая пульсирующие от боли виски.

Возможно, мне стоило попросить у мамы прощения. Думаю, так было бы даже правильно. Не выяснять отношения, не искать, кто прав, кто виноват, а просто без лишних слов сказать «прости». Смело встретиться хотя бы с одной проблемой, глаза в глаза. Но я сейчас в таком отчаянии, что у меня даже нет сил посмотреть на нее. Да и она молчит, испытывая меня на прочность своим холодом.

Я вздрагиваю, когда передо мной появляется фарфоровая чашка с чаем. Чашка в античном стиле. Уголок моих губ слабо дергается, фарфоровые наборы всегда были ее слабостью. У кого-то косметика, духи, платья, туфли, а у мамы посуда. Наверное, это одно из немногих моих теплых воспоминаний о детстве.

Невольно припоминаю, как в тайне от мамы я любила забираться в шкафы и часами рассматривать чайные сервизы, которые она привозила с разных уголков мира. Но я тут же отгоняю от себя тоскливую ностальгию, ощущая, как к глазам подбираются жгучие слезы.

Делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд, позволяя скатиться с языка хрупкому «спасибо», но оно разбивается о стену безразличия, потому что мама снова стоит ко мне спиной, варя свое любимое кофе в турке.

Есть в ней что-то величественное, и в который раз я ловлю себя на мысли, что она должна была родиться во времена викторианской эпохи. В эпоху правлением женщины-монарха. Потому что моя мама — женщина строгих правил. Вся такая утонченная, манерная и… безжалостная. Так же как и ее строгие взгляды на гардероб, да и в принципе на все. И, конечно же, никакого яркого макияжа, помнится, как она назвала меня шлюхой, когда я накрасила губы красным цветом. Это было в классе девятом, я собиралась с подружками на дискотеку, а когда вышла показаться ей и спросила, как я выгляжу, мне прилетело:

— Как, как, Таисия. Выглядишь как дешевая шлюха.  

Помню, как щеки залило жаром, а от смеха подруг мне и вовсе захотелось забраться под плинтус, в самый угол, подальше от всех…

Из мыслей меня вырывают горячие нотки бергамота, мягко щекочущие кончик носа. И, желая согреться, я сжимаю кружку ладонями и поглубже вдыхаю аромат с тонкой травянистой горчинкой.

Быть может, в пропасти между нами есть и моя вина, я ведь никогда не делилась с ней тем, что происходило в моей жизни. Как-то не завелось у нас что ли откровенных разговоров, возможно, потому что я боялась ее осуждений, которыми с раннего детства была осыпана с головы до ног, точно золотом, что с возрастом превратилось в глиняные черепки.

Так бывает, вроде самые родные и одновременно чужие до невозможности.

Сегодня я убедилась в этом в очередной раз.

Потому что с того момента, как переступила порог материнского дома, ни одна из нас не произнесли ни слова.

Возможно, я действительно совершила ошибку, придя сюда.

Разумеется, это ошибка.

Достаточно было увидеть выражение лица мамы, когда она небрежно окинула меня таким брезгливым взглядом, точно я котенок с помойки, который случайно забрел на ее порог, но, если честно, идти мне больше было некуда. И я благодарна ей хотя бы за то, что она не захлопнула дверь у меня перед носом, а ведь могла… после столь длительного отсутствия непутевой дочери. Но вместо этого она принесла мне чистые вещи и указала на нужную дверь. В том же молчании я скрылась в ванной, где наконец позволила себе дать волю колючим эмоциям, которые слишком долго кровоточили под кожей.

Впервые за долгое время я снова почувствовала себя опустошенной. И в этом нет ничего приятного. Словно от меня осталась одна оболочка, не имеющая никакого смысла. Даже мои слезы больше не имели смысла. Они просто беззвучно катились по щекам, пока я смотрела в запотевшее от пара зеркало.

Тишина становится невыносимой, и я чувствую, как под веками снова собираются слезы. Но я умоляю их отступить. Только не сейчас. Не при маме. Я и без того выгляжу жалко в ее глазах. Да и не привыкла я плакать перед ней. Помню это с самого детства. Ей никогда не нравились мои слезы. Наверное поэтому она не помогала им исчезнуть, напротив, почему-то бежала от них, будто не знала как с ними обращаться. Будто боялась моей слабости… Да она и сама-то никогда не плакала, по крайней мере, я не помню ни одной материнской слезинки, ее сердце точно гранитная крепость. А иногда мне казалось, что у нее и вовсе нет сердца…

— Ну и долго мы будем играть в молчанку?

В этот момент я понимаю, что все же упустила одну слезинку, поэтому торопливо вытираю влагу со щеки, что дается тяжело из-за пристального взгляда мамы.

Теперь, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру, она стоит лицом ко мне со сложенными на груди руками. Словно ей даже невыносима мысль сидеть со мной за одним столом. И я могу понять, почему.

В тени ее великолепия мой блеклый вид будто очерняет меня еще сильнее. И нет, это не плохо, я всегда восхищалась ее манерой следить за собой. Даже в своем возрасте мама выглядит потрясающе, настоящая утонченная леди: светлые волосы собраны в низкий пучок, серые глаза слегка подчеркнуты пышными черными ресницами, а персиковые губы сжаты в тонкую линию. Ах, да. Маленький нюанс. Моя мама первый заместитель прокурора города. Такая сдержанная и холодная, что в ее присутствии говорить просто не получается, язык буквально прилипает к небу.

Такое ощущение, что рядом с ней я все еще та же закомплексованная девочка, с которой мама стеснялась выходить в свет. Ей очень хотелось гордиться мной и хвастаться моими успехами, но я почему-то не давала ей для этого поводов… Сколько мама не пыталась сделать из меня принцессу под стать себе, я всегда была гадким утенком, в чем она обвиняла папу.

Грустно усмехаюсь. Как жаль, что я почти его не помню.

Медленно обвожу взглядом строгое платье футляр. Затем качаю головой и прячу взгляд. Думаю, я не вовремя… По всей видимости, на вечер у нее были совсем другие планы.

— Я, наверное, пойду. — Мои пальцы соскальзывают вниз по рифленому тиснению чашки, когда я поднимаюсь. — Извини, что побеспокоила…

— Сядь, — прилетает мне командным тоном, и я тут же опускаюсь на пуфик, растерявшись от резкой смены ее настроения.

Она прочищает горло, точно нервничает, хотя разве это возможно? Затем берет чашку и делает несколько медленных глотков кофе, после чего вновь сосредотачивается на мне.

— Может уже расскажешь причину столь внезапного появления? — не дожидаясь от меня ответа, она дергает в мою сторону подбородком: — Руки распускает? В этом проблема?

Мой рот раскрывается…

— Ч-что? — вырывается из меня с каким-то ужасом. — Н-нет… — продолжаю уже уверенней. — Нет! Это…Все не так… — прикрываю глаза, качая головой, потому что не знаю как ей все объяснить. — Неважно!

— Неважно, — апатично повторяет она, снова потягивая свое кофе. — Ну конечно, — фыркает и ставит чашку на блюдце. — Сначала посылаешь мать, отказываешься от выгодного для всех нас брака, потом и вовсе исчезаешь на два года, а теперь падаешь как снег на голову. Но ты права, это неважно.

Неконтролируемое раздражение стремительно разрезает мое отчаяние на мелкие кусочки. И я с трудом сдерживаю давно забытые эмоции. А точнее обиду. За то, что в самый сложный момент моя мать отвернулась от меня и заняла сторону изменника. И мне плевать, что его отец не последний человек в прокуратуре. Я не собиралась становиться звеном их сцепления. Я была с Федей, потому что любила его. По крайней мере, тогда считала, что это любовь… Но, как оказалось, я совершенно ничего не знала об этом чувстве.

— Меня никто не бил, — наконец говорю я, и мой голос затихает, выдавая мою уязвленность.

— Ну да. А расцарапанная спина и синяки тебе от природы достались.

— Мам… пожалуйста.

— Боже! Только посмотрите на нее, — она театрально вскидывает руку. — Гордая, значит? Решила покрывать его? — ее губы кривит ухмылка. — Ну и как тебе под депутатским крылышком? Не жалеешь, что ушла от сына прокурора? Уж лучше терпеть измены, чем побои.

Мой желудок сжимается, будто его вот-вот вывернет наизнанку. И я даже не знаю, отчего больше: от материнской циничности или от того, что она знает про Оскара… Хотя чему я удивляюсь? Как-никак, мама первый заместитель прокурора города.

— Откуда ты…

— Откуда я знаю? Ты казалась мне умной девочкой, Таисия.

— Я серьезно. Ты что… следила за мной?

— Ты публично ведешь какие-то курсы стряпни, — пренебрежительно отзывается она. — Но признаюсь, парочку посмотрела. — На долю секунды мое сердце замирает в глупой надежде, но потом распадается с болью. — Скучно. С его деньгами ты могла бы достичь иных высот.

— Какими деньгами? — я не выдерживаю и повышаю тон, сжимая кулаки под столом. — Что тебе вообще известно о моей жизни?

Закатывает глаза, берет пачку сигарет и достает одну, рассматривая меня, как коршун перед нападением. Но не это меня шокирует.

— Ты куришь? — я хмурю брови.

Мама выгибает бровь, поднося фильтр к губам.

— Многие вещи изменились за два года, милая. — Вот это милая режет слух, сколько в нем сарказма. — В отличие от тебя, я больше осведомлена о жизни своей дочери, которая захотела отстраниться от матери и всех благ, которые я пыталась дать ей. — Театральный вздох. — Но неблагодарность неотъемлемая часть отношений между людьми. Ведь так? Так что все в порядке. — Кивает, зажимая меж губ сигарету. — Я понимаю.

Подносит зажигалку, и кончик сигареты вспыхивает оранжевым огоньком, после чего мама подходит к окну и открывает его. В глубине души я зачем-то убеждаю себя: она открывает его, потому что знает, что я не переношу запах дыма. Хочется верить, но мама больше не смотрит на меня. Правда этого и не требуется, когда она начинает медленно убивать словами:

— Мне позвонили сразу, как только тебя доставили в больницу. Тебя сбила машина перед домом. — Мое сердце чуть ли не выскакивает из груди. — В больнице он заплатил, чтобы стереть свое имя и изменить показания. — Открываю рот, собираясь спросить, о ком она говорит, но из него не выходит ни звука. Сердце начинает покалывать, и я прижимаю к нему ладонь в защитном жесте. — Возможно, я далеко не лучшая мать года. Но, знаешь, когда твои дети страдают, все происходит на подсознательном уровне. Этот инстинкт заложен в нас природой. Защищать. — Глаза уже жжет от подступивших слез, но почему-то они все еще копятся, будто готовятся прорвать плотину. — Я хотела понять, откуда растут ноги, — она делает затяжку, выпуская тонкую струйку дыма, — и, разумеется, в первую очередь просмотрела запись с видеонаблюдения. Вот в чем плюс хороших районов, дорогая. Камеры. Они повсюду. — Мама некоторое время молчит, словно нарочно дает мне вспомнить каждую мелочь того дня, а я уже почти не вижу ее очертаний, все размыто из-за слез, застилающих глаза. — Мне не составило труда в кратчайшие сроки найти хозяина машины, которая прокатила тебя на своем капоте.

Нет, нет, нет… не говори мне этого. Прошу, не говори, мам.

— Мы очень быстро нашли с ним общий язык.

— Замолчи… — сипло срывается с моих губ, и в этот момент плотина слез прорывается наружу.

Но она продолжает как ни в чем не было.

— Я подумала, для тебя это хорошая партия. К тому же ты действительно ему понравилась.

— М-а-м… хватит… — всхлипываю, вытирая ладонью слезы, которых не хочу, — хватит… пожалуйста… Я не хочу, — всхлип, — этого знать.

— Ну знаешь ли, — хмыкает она, долго затягиваясь длинной сигаретой. — Не каждый день тебя сбивает депутат. Нужно брать от этой жизни по максимуму. Я всего лишь дала ему понять, что его ждет, если он плохо поступит с моей дочерью. И Оскар сделал правильный выбор. Если, разумеется, следы на твоем теле не его рук дело.

Сжимаю теплую кружку сильнее и шепчу едва слышно:

— Он меня не трогал. Довольна?

— Более чем, — равнодушно бросает она через плечо и, столкнувшись со мной взглядом, тут же поворачивается к окну. Она никогда не смотрит на меня, когда я плачу.

Я столько лет пытаюсь понять ее, но не выходит даже сейчас. Она будто нарочно говорит то, что причиняет мне боль, ограждается от меня ледяными стенами. Будто ей стыдно, что она переживала за меня. Своеобразно, однако переживала ведь?

Может и так. Но она не имела права влезать в мою жизнь таким безжалостным способом. Потому что сейчас я чувствую себя ничтожеством, с которым жили из-за страха угодить за решетку. Перед глазами проносится кинолента наших отношений с Оскаром, а после жуткая горечь заполняет рот и горло, потому что я верила каждому его слову, каждому жесту и поцелую. Разве можно жить с нелюбимым человеком? Почему… почему со мной так поступают? Такое ощущение, что у каждого, кто был рядом со мной, одна единственная цель, — причинить мне боль. Сломать. Уничтожить.

Слезы жгут глаза, пока я борюсь за воздух и заставляю себя не думать ни о чем. Только не сейчас. Но это слишком невыносимо. Мне нужно время пережить такой удар.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — необдуманно вылетает из моего рта. — Разве ты не понимаешь, что я не останусь с ним после всего услышанного? — она молчит. — Так в чем же тогда толк? Или может выгода? Что дал бы тебе мой брак с этим человеком? Неужели ты считаешь, что все вертится вокруг денег? Неужели за столько лет ты не поняла, что меня они не волнуют? — меня накрывает истерика, но видимо этого недостаточно, чтобы пробиться к родительскому сердцу. Вокруг него слишком много льда. Поэтому я сдаюсь и выдыхаю дрожащим шепотом: — Разве ты так и не поняла, что я хочу простого маленького женского счастья? Счастья быть любимой… По-настоящему. Хоть кем-то…

Посмотри на меня. Заметь меня…  

Вот только мама продолжает стоять ко мне спиной, выпуская тусклые облачка дыма.

Не выдержав, поднимаюсь на нетвердых ногах и беззвучно подхожу к ней со спины. Колеблюсь секунду, две и, зажмурившись, обнимаю, утыкаясь лбом в ее плечо.

— Прости меня… — я прижимаюсь к ней еще крепче, отчего мама каменеет и, кажется, даже перестает дышать. Я жду, что она оттолкнет меня или снова выпустить свои иглы, но ничего не происходит. Мы обе замерли, как заснеженные статуи. — Прости меня, мамочка. Прости…

Я не уверена, за что именно прошу прощения. За то, что исчезла? Не оправдала материнских ожиданий? Или быть может за то, что и сама избегала с ней общения? Да это и неважно.

— Я знаю, — сдавленно шепчу я, глотая горечь слез. — Знаю, что ты пыталась сделать меня такой же сильной, как ты. Но я не такая… И никогда не стану. — Ее плечи содрогаются, не знаю отчего, возможно из-за того, что я еще крепче сжала ее в объятьях, а возможно… не такая она и холодная, какой пытается казаться. Возможно, мне стоило обнять ее гораздо раньше? — Я тоже была не лучшей дочерью. Но мы ведь можем попробовать… Можем ведь, мам?

— Ну… хватит, Таисия… — бормочет не своим голосом и быстро, махнув пальцами по щекам, тушит сигарету, вынуждая меня выпустить ее из тепла своих объятий. Конечно, я не ждала в ответ ничего подобного, и все же не могу ничего поделать с тем, что без ее тепла, которое я не ощущала уже много лет, я чувствую себя еще более уязвимой.

Мы так и стоим. Она лицом к окну, я, обняв себя за плечи, в надежде услышать хоть что-то… Но ничего не происходит. Ти-ши-на. А у меня не осталось больше сил для сражений. Кажется еще немного, и рухну в бездну небытия.

— Я … я пойду прилягу, если ты не против… — всхлипываю, вытирая влажные щеки ладонями. — Что-то голова разболелась.

— Иди, — еле слышно звучит ее голос.

С минуту я еще жду, что она обернется, но опять напрасно. Мама остается верной себе и своему ледяному сердцу. А я больше не хочу плакать. Поэтому, собрав в кулак остатки сил, я направляюсь в гостевую комнату. Слезы изредка щекочут щеки, которые я вытираю на ходу, и мне непонятно, откуда они берутся, кажется, за последние недели я выплакала всю себя. Вот только сегодня это другие слезы, и они не менее болезненны. Но я заставляю себя ни о чем и ни о ком не думать. Хватит на сегодня.

Не включая свет и не разбирая кровать, заваливаюсь сверху и прикрываю глаза, мечтая, чтобы этот день наконец закончился и обещая себе, что я обо всем подумаю завтра. Утро вечера мудренее, так ведь?

Наверное, я так и засыпаю вся в слезах и с соленым привкусом во рту. Не помню. Сознание спутанное, но все же в какой-то момент я отчетливо чувствую странное тепло, а после следует прикосновение. Оно реальное. Я чувствую, как что-то нежное скользит по моей голове. Такое ласковое, что мое сердце сжимается от боли, вынуждая открыть глаза, а когда я замечаю в темноте очертания женского силуэта, бездумно цепляюсь за ускользающую от меня руку…

Мама вздрагивает, словно не ожидая, а я не даю ей времени на раздумья, когда шепчу хриплым голосом:

— Останься. Пожалуйста.

Я вижу, как она колеблется, пока мысленно взвешивает всех своих тараканов, а я, кажется, не дышу, все это время держа ее за руку. До тех пор, пока она осторожно не присаживается на край кровати. Только тогда я выпускаю ее тонкое запястье, чтобы не спугнуть маму своей близостью. А потом происходит то, чего я совершенно не ожидала.

— Ты спрашивала меня, зачем я все тебе рассказала, — мама манерно кладет руки на колени, смотря перед собой. — Потому что, если бы ты была счастлива, никогда не пришла бы ко мне.

Мое сердце с трепетом замирает.

Ей не все равно. Не все равно.

— Ты права. Ты никогда не станешь такой, как я. А мне нужно перестать требовать от тебя это, — она говорит тихо, но четко и с расстановкой. — Теперь ты знаешь правду. И только тебе решать как с ней обращаться.

Вздернув подбородок, мама прочищает горло и уже порывается встать, но я быстро откидываю плед, которым она меня укрыла, поднимаюсь и обнимаю ее, прижимаясь щекой к материнскому плечу.

— Тебе необязательно быть жестокой со мной, — шепчу я. — Останься, мам. Хотя бы пока я не усну.

Мама как-то нервно усмехается, ерзая на месте и показывая, как ей неуютно.

— Я останусь, если ты прекратишь меня обнимать.

С тихим смешком я утыкаюсь ей в плечо и, потеревшись лбом о шелковый рукав, снова отступаю. Голова немного кружится, но почему-то сейчас это неважно.

— Ты куда-то собиралась, да?

Она поворачивает голову в мою сторону и, благодаря свету из коридора, я могу разглядеть ее безупречное высокомерное лицо. Она никогда не снимет эту маску, но мне достаточно знать, что под ней есть мама, которая переживает за своего ребенка. Возможно, когда-нибудь она научится показывать эту свою сторону чаще, возможно, когда-нибудь я дам ей не одну причину для этого.

— У меня было запланировано свидание. — Она расправляет плечи, демонстрируя идеальную осанку. — Но ничего, мужчинам иногда полезно отказывать.

Мама неисправима.

Я усмехаюсь, качая головой, пока усаживаюсь по-турецки. Сон уходит на второй план. Я хочу кое-чего другого, и, признаться честно, очень волнуюсь.

— Скажи, — начинаю не смело, — а ты когда-нибудь любила двух мужчин?

Мама, не в силах скрыть свое удивление, выгибает бровь.

— Ну надо же. А я думала, так и помру невостребованной матерью.

— Мам, прекрати ерничать. Ну так что, — прикусываю губу, — любила? — наши взгляды встречаются, и я добавляю: — Мужчин, а не секс с ними.

Она фыркает, закатывая глаза.

— А в чем разница? — мама качает головой. — Милая моя, нет секса — нет любви. — Я строю гримасу, и мама сдается. — Нет. Я не любила двоих. Никогда. Прикрываться чувствами к обоим это трусость. Не более. Невозможность сделать выбор и страх ошибиться не про меня. Но вот что я тебе скажу, — мама похлопывает меня по голени, и, боже, делает это так неумело, словно ее вот-вот ударит током. — Если бы ты любила Оскара, сейчас не задавала бы мне такие вопросы.

— Я говорила не о себе, — хмурюсь, еще не желая настолько открываться ей. Но заглядывать в души людей мамина работа.

— Яйцо курицу обмануть вздумало?

— И вовсе я не обманываю…

Мама качает указательным пальцем, а затем, элегантно сложив ноги, будто первая леди, поворачивается ко мне.

— Помнится мне, Фрейд говорил: «Все, что вы делаете в постели, — прекрасно и абсолютно правильно. Лишь бы это нравилось обоим. Если есть эта гармония — то вы и только вы правы, а все осуждающие вас — извращенцы».

Я моргаю и, не найдя, что ответить, опускаю взгляд на пальцы.

— У вас с Оскаром гармония?

— Эм… — я пытаюсь быть честной в первую очередь перед собой. Заправляю волосы за уши и киваю. — Мне с ним комфортно… — Затем мне почему-то требуется увидеть лицо мамы, когда я говорю ей: — Для жизни это ведь главное. Надежность. Уверенность в завтрашнем дне. — Жестикулирую руками. — Ну и все такое.

Мама цокает, а потом грузно вздыхает.

— Нет ничего главнее самой себя.

— Но ты…

— Уж прости, что я запоздала со своими советами. Но, наверное, сегодня луна не в той фазе, или какая другая природная аномалия, раз я сижу здесь и откровенничаю со своей тридцатипятилетней дочерью. — Она продолжает улыбаться. — Я не буду расспрашивать тебя о следах на твоем теле. Хотела бы, рассказала. Но вот что я скажу. Золото испытывают огнем, а женщину страданиями. Боль нас только закаляет. Пусть с Оскаром у вас все началось и с моей помощью, полюбить ты его так и не смогла, по крайней мере, не так, как второго, — я хочу возразить, но мама прерывает меня жестом руки. — Не надо. Дай мне сказать. Время идет, и я больше не имею права вмешиваться, судя по всему, я только все порчу. Теперь я хочу, чтобы ты жила здесь и сейчас, Тася. — Тася… мне даже захотелось прикрыть глаза. Впервые я слышу нежность в голосе мамы. Словно… словно она превратила мое имя в колыбельную. — И еще. — Наказывает пальцем. — Никому, слышишь меня, никому не верь. И не будь ни в ком уверена. Никогда. Это я тебе говорю как женщина с разбитым сердцем. Только мое разбито безвозвратно. А вот твое еще можно спасти. — С этими словами мама поднимается и направляется к двери, оборачиваясь на пороге: — А я в свою очередь постараюсь больше не лезть в твою жизнь. Кем бы он ни был. — Легкая улыбка трогает ее тонкие губы. — Спокойной ночи, Таисия.

Телефон вновь разрывается от вибрации, но на этот раз на экране я вижу сообщения и не принятые звонки только от Молли и Дана. По какой-то причине я не готов разговаривать даже с ними, поэтому просто игнорирую. Точно также как и не обращаю никакого внимания на проходящих мимо людей, было бы отлично, если бы и они делали также, а не смотрели в мою сторону, расхаживая по парковке. А когда удостаиваю кого-то взглядом, они и вовсе меняют направление, будто видят в моих глазах свою смерть. Точно нарочно напоминая мне, что я изгой. Дефектный. Слишком выделяющийся из толпы. Слишком неподходящий для всех них… Даже для Даши и Малики…

При упоминании близких мне людей горло сковывает больным спазмом, и я ненавижу это слабое чувство. Я презираю одну только мысль о том, что могу потерять их. Но я стараюсь не думать об этом дерьме, сосредотачиваясь только на своем дыхании, будто боюсь споткнуться и рассыпать остатки самообладания.

Опускаю голову и ощущаю, как плечи содрогаются от бесшумного мрачного смеха.

Я снова один. Не принятый и непонятый никем. Я в тупике, и совершенно не знаю, куда мне двигаться дальше. Я даже не уверен, что приезд сюда был хорошей идеей. Быть может то, что я не нашел Таисию, к лучшему.

Кивая в такт своим невысказанным мыслям, достаю помятую сигарету и зажимаю фильтр меж губ, избавляя нас обоих от одиночества и пустоты. И я затягиваюсь терпкой горечью, зная наперед, что вскоре и никотиновая подруга бросит меня, развеявшись в воздухе с белым дымом.

Удивительно, что после того, как я не обнаружил в своей кровати Монашку, попробовал то чертово печенье, а затем увидел в глазах моей маленькой Пожирательницы страх, смешанный с отвращением ко мне за то, что я бил ее любимого дедушку, самообладание все еще находится в зоне моего доступа. Оно действительно не отказывает мне, несмотря на беспомощную ярость, нетерпение и обреченность, которые пытаются вырваться на свободу. И, к сожалению, скоро у меня не останется сил контролировать свои темные эмоции. Они проклинают меня, не желая больше подчиняться внутреннему монстру, который противится моему правлению, пытаясь взять верх над своим хозяином. Я чувствую эту борьбу. Как и то, насколько мне плевать на все, кроме нее. Я нуждаюсь в Монашке. В ее запахе. Голосе. Тепле… Сейчас.

Не имея возможности прикоснуться к ней, я становлюсь нервным. То и дело прикусываю пирсинг в губе, перекатывая во рту сигарету и выпуская из носа две тонкие струйки сизого дыма. Пальцы стучат по разбитым костяшкам в такт притопыванию пяткой, будто я вот-вот сорвусь с места, вылезу из кожи вон, потому что больше не могу сидеть спокойно.

Тело будто немеет в отчаянии бездействия, и я не знаю, куда себя деть, то разминая шею, то выламывая руки, то барабаня пачкой сигарет по баку мотоцикла, а затем отравляя органы горечью дыма. Я провел здесь целую ночь, только ее так и не увидел. Ни в одном из десятка сотен окон…

Целую гребаную ночь.

С гортанным звуком прижимаю пальцы к глазам, надавливая на веки и будто пытаюсь стереть ее образ, но это невозможно, даже если я выдавлю их к чертовой матери. Она засела гораздо глубже, поэтому я увижу ее даже в темноте.

Маниакально вдыхаю прохладный утренний воздух, который должен облегчить боль в горящих легких, но ни черта подобного. Этим я лишь сильнее раздуваю жжение за грудиной, словно маленькие черти выжигают меня изнутри, превращая все в обугленные руины. Но это не черти, а чувства, не поддающиеся никакому логическому объяснению. Из-за Таисии. Блядь, зубы ломит от того, что челюсти слишком долго напряжены. Твою мать. Да я само воплощение напряжения. Я буквально ощущаю, как под кожей горят измотанные мышцы, мечтающие, чтобы их хозяин принял обезболивающее и горизонтальное положение. Требующие рядом миниатюрное тело с ароматом кокосового рая. Это ломает меня, ставя на колени перед собственными принципами, которые эта женщина давно растоптала вместе с моей короной, брошенной к ее ногам.

Солнце выглядывает из-за угла высотки и врезается ярким бликом прямо мне в глаза, заставляя зажмуриться и почувствовать болезненное жжение под веками. Опершись локтями о руль мотоцикла, я опускаю голову. Сигарета свисает с моей нижней губы. Я слишком разбит, чтобы при свете дня находиться без брони.

Свет — последнее, что мне сейчас нужно, во мне чересчур много трещин, настолько, что долбаная тьма внутри извивается от проникающих лучей и бунтует перед восходящим королем дня. Чертовски хреновое ощущение. Мне оно знакомо. Я ни раз пытался увернуться от чувств, сводящих с ума и бесконечно приводящих меня к ней.

И что в итоге? Снова иду по ее следу…

Разве это не колдовство?

Раздраженно затягиваюсь сигаретой и, едва не выблевывая обратно жгучий дым, топчу разгоряченный хабарик ногой. Тошнит уже от этого дерьма.

Зачем-то снова вспоминаю, как прижимал ее к стволу дерева и трахал, зная, что причиняю боль, но мы оба нуждались в этой боли. Точно так же, как и в продолжении, поэтому я привез ее в дом сестры Дана. На лето она всегда уезжает, и особняк пустует, иногда мы злоупотребляем ее отсутствием в своих намерениях. Мне некуда было везти Таисию, точно не в отель, в таком виде она была не готова выезжать в город. К тому же я не хотел терять ни секунды нашего времени. Но я совершаю ошибку, когда вспоминаю, как она опускалась передо мной на колени, позволяя брать ее так, как я нуждался в ней. Как пировал на ее ванильном теле, сминая его в черных простынях и врезаясь в мягкие бедра. Будь я проклят, если мне показалось, что я услышал те самые слова, которые сорвались с ее распухших губ прямо перед тем, как Монашка потеряла сознание от очередного оргазма поглотившего ее, а следом и меня…

Взъерошиваю копну волос, сжимая их на затылке, когда прикрываю глаза и пытаюсь заставить сердце перестать дробить мои ребра в щепки. Грудь болит так, словно в нее раз десять прилетело ломом. Но я не могу думать ни о чем другом, и хочу лишь одного — держать ее при себе. Это желание бьется безумием в моих венах.

По-хорошему мне не стоило приезжать сюда в таком состоянии. Соберись и уезжай, придурок. Но на самом деле это ей не стоило убегать от меня после того, как я предупредил эту неугомонную задницу о своих намерениях. Однако она предпочла вылить на меня канистру с керосином, а затем бросить спичку, словно это случайность…

Порыв ветра сдувает тепло проклятого солнца с моей кожи, напоминая о холодной ночи, когда мне охренительно не хватало моей куртки. К сожалению, холод это не то, что смогло бы заставить меня уехать с места, в которое Таисию привезло то самое такси. Хотя я даже не знаю, здесь ли она, в этом ли доме? Подъезде?

Это, блядь, смешно. Она слишком прочно засела в моей голове. Гораздо прочнее, чем я думал.

Отталкиваюсь от мотоцикла и встаю на нетвердые ноги. Меня ломает от ожидания, ведь терпение никогда не было моим коньком. Вот только Таисия каждый раз доказывает мне обратное, напрочь испытывая мое терпение. Качаю головой, упираясь руками в бока и удивляясь тому, что вообще еще стою на ногах.

Дыхание стучит в ушах. Горле. Точно так же, как и пульсируют мои напряженные челюсти. Словно у меня отходняк после дерьмовой тусовки с дешевым коксом. Только Монашка вставляет сильнее гребаной наркоты. И от нее невозможно отказаться. Пиздец. Какая-то нездоровая жажда увидеть ее. Коснуться. Вдохнуть успокаивающий запах кокоса, исходящий от ее нежной кожи, и зарыться в волосы, которые теперь до глупого всегда строго уложены, будто она снизошла до меня с аристократичных верхов.

На автомате тянусь в карман за пачкой. Я уже сбился, какая по счету это сигарета, но в самый последний момент отказываюсь и, смяв пачку в кулак, швыряю ее в урну. Не припомню, когда в последний раз мое тело было настолько отравлено никотином. И тоской…

Возможно, причина все же частично в последствиях потасовки с моим ублюдком отцом. Быть может и так. Но в глубине души я знаю, что пережил бы любой дерьмовый день, если бы женщина, опутавшая мое сердце колючей лианой, не сбежала вчера утром из моей постели. Однако она исчезла, в очередной раз вонзив колючие иглы в самые уязвимые трещины. Туда, где нет никакой защиты.

Есть ли у меня какое-либо объяснение для этих чувств? Нет.

Она нарушила покой моего сердца. Абсолютно точно.

Мелодичный голос без предупреждения врезается в мой ностальгирующий яростью мозг, выводя из задумчивости. Мне требуется секунда, после чего я моргаю, поднимаю голову и мои легкие сжимаются, будто я пропустил удар в грудь…

Таисия в джинсах и белой майке торопливо спускается по ступеням парадной и на ходу заправляет немного растрепанные волосы за уши, которые снова подхватывает ветер и играет с ними в воздухе, будто пытается подразнить меня невозможностью пропустить ее солнечные волосы сквозь собственные пальцы. А когда она поднимает голову, у меня получается лучше разглядеть прекрасное лицо без какой-либо косметики, но со следами вчерашних слез. Конечно же она плакала. Это самопожертвование, блядь, я выбью его из нее. Пальцы вспыхивают зудом, желая почувствовать нежность ее губ на себе, но я сжимаю ублюдков, душа на корню проклятое желание, чтобы оно не распространилось до моего мозга. Последнее, что я хочу — напугать ее.

Не сразу, но в итоге у меня получается заметить женщину, к которой подходит Таисия. Она отдает незнакомке что-то в крафтовом пакете, после неловко засовывая руки в карманы, будто сделала что-то постыдное. Какая-то детская эмоция проскальзывает на ее лице, когда блондинка со знакомыми чертами лица, одетая в китель с погонами улыбается ей. Наверное поэтому я отбрасываю мысль о том, что у Монашки случились проблемы с законом. Разве, что она слегка взволнована? Смущена? Хотя между ними также присутствует напряженность, но это что-то другое. Я не могу понять, почему мне кажется знакомым лицо этой женщины, пока не нахожу сходства с Таисией. Пазлы складываются в единую картину, в то время как я наблюдаю за подъехавшим такси, в которое садится мать Таисии, а та машет ей вслед.

Некоторое время Таисия так и стоит, задумчиво смотря в пустоту, а затем запрокидывает голову и делает медленный вдох, позволяя моему взгляду врезаться в ее маленькие сиськи и понять, что на ней нет лифчика. В ту же секунду меня накрывает безжалостная волна собственничества от одной только мысли, что ее затвердевшие от утренней прохлады соски увидел не только я. Еще немного, и я сорвусь с места, чтобы закрыть ее маленькое тело своим.

Потому что она моя. И только.

Чертова Монашка. Я никого и никогда не впускал во владения своего сердца, просто-напросто не умел, но ей удалось сломать мои стены и занять место прямо на троне. Она единственная женщина, которая заставляет меня испытывать нечто подобное. Единственная, кто захватывает все мои мысли и посвящает их только себе. Мне слишком необходимо завладеть ей также, как она уже владеет мной. Это желание на грани жизни и смерти.

И нет никакой чертовой золотой середины. Либо все, либо ничего.

Тяжело сглатываю и растираю глаза ладонью, словно пытаюсь прогнать навязчивые картины… Ее лицо, слишком милое для этого уродливого мира, голос, охрипший от того, как я трахал ее и выбивал из прекрасного горла свое имя вперемешку со стонами, а это миниатюрное тело… Качаю головой. Блядь, я знаю его лучше, чем кто-либо. И эти лесные глаза, преследующие меня в то время, когда я трахал других. Я видел ее даже когда не хотел этого.

Но из-за того, что сейчас стою в нескольких метрах от нее и не имею возможности почувствовать ее тепло, я ощущаю беспомощность. Это разрывает мой мозг на части. Мои чувства такие всепоглощающие, что я совершенно точно боюсь приблизиться к ней. Ведь тогда разрушу все, что сейчас излучает ее красивое лицо. Как только я приближусь, оно исказиться от страха. Я знаю это. И это еще сильнее разрушает мой разум. Однако Таисия не оставляет мне шанса для более правильного решения, когда разворачивается и направляется обратно в подъезд. Потому что я не готов ее отпустить, даже во благо. Даже если это благо для нас обоих.

К черту благородство. Мое сердце практически останавливается от одной мысли, что я отступлю. Мне необходимо заткнуть ее теплом кровоточащую рану в груди.

За считанные секунды добираюсь до двери, которая вот-вот закроется перед моим носом. И, блядь, какого-то хрена я замечаю руку Таисии, соскальзывающую с металлической ручки, а точнее кольцо на безымянном пальце. То самое чертово кольцо, которое напоминает мне о том, что эта женщина невеста моего отца. Я пытался не обращать внимания на этот долбанный блестящий камень, пока трахал ее вчера ночью, пока она трогала меня и дрожала от удовольствия, которое дарил ей я, а не он. Твою мать, как же не вовремя моя извращенная память пинает меня в живот. Потому что такая гребаная мелочь, как кольцо, обрывает мои тормоза. Еще шаг, и я настигаю Таисию, грубо цепляя за руку и, развернув, впечатываю ее спиной в стену.

Горячий вздох врезается в мой подбородок, а затем испуганное аханье рассыпается эхом в тишине подъезда. Но этого достаточно, чтобы я смог возненавидеть себя за свою несдержанность. Вот только эта ненависть возрастает в разы, стоит мне встретиться взглядом с Таисией. Паника клубится в глубине ее больших лесных глаз. Но я, блядь, собираюсь все исправить. Не это она должна испытывать при виде меня.

— Макс… — ее губы дрожат. — Что ты здесь…

Таисия замолкает, словно только что разглядела во мне нечто повергающее ее в шок. Черт знает, что именно, но из-за того, как меняются эмоции в мифических глазах напротив, грудь сдавливает странное ощущение. Мои руки, расставленные по обе стороны от головы Таисии, сжимаются в кулаки, когда она накрывает мою щеку ладонью, а вторую кладет на грудь в успокаивающем жесте. Будто ей известно, где именно разрастается уродливое чувство.

— Что случилось?

Таисия пытается найти ответ, внимательно изучая мое лицо, но я отворачиваюсь, чувствуя, как ноют челюсти.

Эта женщина чистый криптонит, который может убить меня в непосредственной близости. Но это не мешает мне желать ее света и нуждаться в ней до зуда в пальцах.

Она единственный свет в моей темноте. И это единственный свет, который любят мои демоны. За два года во мраке они буквально озверели и прямо сейчас готовы утащить нас обоих на самое дно ада.

Но проблема в том, что Таисия тоже любит их. Такая дефектная Монашка и так похожая на меня. Чертовски похожая.

Монашка, зависимая от моей темноты точно так же, как и я от ее света. Зависимая от грубости, с которой я ее брал. Но ей нравилось. Ей нравилось все, что я давал ей. Это тоже делало нас похожими друг на друга.

— Максим, пожалуйста… посмотри на меня, — тихий голос действует на меня как заклинание. И у меня нет сил противостоять ему. — Ты весь дрожишь...

Только сейчас я понимаю, что упираюсь лбом в ее плечо, пока Таисия гладит мой затылок, а я задыхаюсь запахом, который по-прежнему сводит меня с ума. Будто каждую ночь она укрывается одеялом из кокосовой стружки, аромат которой за много лет въелся в ее нежную кожу и теперь отравляет мои легкие.

Медленно отстраняясь, я сбрасываю с себя ее руки, после чего провожу ладонью по уставшему лицу и выдыхаю хриплое:

— Почему ты так поступаешь?

Тишина. Она вынуждает меня открыть глаза и заглянуть в растерянное лицо Таисии.

Ее губы приоткрыты от взволнованного дыхания, пока она переступает с ноги на ногу и обнимает себя за плечи, лишившись возможности касаться меня. А я не уверен, что сейчас это хорошая идея.

— Что именно я делаю? — мелодичный голос напоминает мне о ее присутствии.

Я делаю вдох, и он ощущается кипятком по горлу. Даже сейчас она ломает меня своей невинностью. Но я знаю, что внутри она далеко не такая.

Делаю шаг в ее сторону, обвожу взглядом зажатую позу, горло, которое дергается от моего пристального внимания и чудом сдерживаюсь от того, чтобы не смять его в своей пятерне.

— Каждый раз убегаешь от меня, но забираешь что-то мое, — я поднимаю взгляд на нее и добавляю спокойным тоном: — Словно ждешь, что я вернусь.

Она смотрит на меня своими чертовыми зелеными глазами, но ее следующие слова заставляют меня развидеть в них все прекрасное.

— Это не так.

Мой желудок сжимается от гортанного рычания, которое вызвала ее ложь, а затем губы кривятся и я чувствую, как что-то лопается, когда теплая капля стекает мне на подбородок.

— Тогда верни мне куртку и я уеду.

С минуту мы ведем молчаливую борьбу, но ее ложь никогда не поставит меня перед ней на колени. Если ей нужен я, она выбирает не тот путь. По крайней мере, я так думаю, пока Таисия не отталкивается от стены и не протягивает ко мне руку:

— Хорошо, — она медленно вытирает с моего подбородка каплю крови, словно не верит в ее существование. — Пойдем, — тонкие пальцы осторожно находят мою ладонь, а потом я чувствую, как Таисия пытается потянуть меня за собой. Это не то, чего я ожидал. Мне нужно немного времени, чтобы отогнать от себя нависшие тени. Необходимо перевести дыхание, но я не могу. Не тогда, когда она настолько близко, что у меня просто не выходит сосредоточиться ни на чем другом. Я не могу отказаться от ее руки…

Я хочу схватить ее душу и запереть от всего мира. Но вместо этого позволяю Таисии утаскивать меня за собой, пока мы не останавливается возле нужной двери.

Немного неуверенно она достает ключи из кармана и открывает ее. И, как мне кажется, делает это с опаской, боясь, что я проникну в ее убежище. Однако она сама привела меня сюда. Что если это ловушка?

Только мне плевать, даже если так, я намереваюсь проникнуть в ее укрытие.

Правда я не упускаю из вида, как Таисия несколько секунд мнется, словно борется с собой, нервничает, но в конце концов пускает меня, первая переступая порог.

Усмехнувшись себе под нос, следую за ней, настигая маленькое тело в просторной прихожей.

Щелчок двери вынуждает ее оглянуться. Таисия смотрит так, словно я вот-вот нападу на нее со спины. А может она просто считает, что есть причины, которые побудили бы меня остаться за дверью, но, разумеется ничто не может остановить меня…

Медленно сглатываю, не в силах проигнорировать то, как эффектно он смотрится на фоне белоснежных стен в греческом стиле. С разбитой губой и взъерошенными волосами, в джинсах и запятнанной кровью футболке. Словно падший ангел, незаконно проникший в сад Эдема. Такой сломленный и полностью закрывшийся от меня. И я совру, если скажу, что это не причиняет мне боль. Ведь как бы я не боролась, как бы не сопротивлялась армии чувств, окруживших мое горло в намерении задушить, они возникли именно из-за него.

Возможно, часть этой боли кроется в его безэмоциональном выражении лица и мрачном взгляде, которым он расстреливает меня вопреки показному безразличию. Это безразличие появилось в отместку на мои холодные ответы, которые были таковыми лишь потому, что Макс застал меня врасплох, а теперь он наказывает, даже не прикасаясь ко мне. Если раньше я мечтала, чтобы этот парень научился хоть какой-то сдержанности, то прямо сейчас его невозмутимое спокойствие разбирает меня по кирпичикам. И я не могу понять, откуда оно у него взялось? Словно все это время он носил свое самообладание в кармане, а сегодня соизволил надеть на себя, как украшение для особого праздника. В данном случае моей казни.

Клянусь, я буквально вижу, как прямо по белоснежным стенам и лепнине от его тени ползут ветвистые лапы, пытающиеся добраться до моей плоти и разобрать ее по кусочкам. Даже не знаю, что больше нервирует: молчаливое присутствие блондина или моя собственная реакция.

И пусть я догадываюсь, чего Макс хочет добиться, пусть знаю и понимаю, чего он ждет и что нам обоим давно пора поговорить, к сожалению, сейчас я не могу дать ему ничего из того, что он действительно заслуживает. Я просто не готова… когда его пристальный взгляд фиксирует каждый мой вздох. Слишком невыносимо. Мне определенно точно нужно время, чтобы собраться с мыслями и взять себя в руки. А ему переключиться на любой предмет в этом доме. Его появление и без того оказалось слишком неожиданным, настолько, что я до сих пор выбита из колеи и не могу избавиться от внутренней дрожи.

Мне нужна передышка.

Каждый раз я думаю, что вот он, тот самый момент, когда я могу выдохнуть и хоть немного обдумать все, что со мной произошло за последний месяц, но нет… Очередная попытка заканчивается крахом.

Даже сегодня.

Чересчур много того, что буквально тянет меня на дно и в то же время закручивает как в центрифуге. Все это мучает меня и разрушает крепость, в которую раньше я прятала самые пугающие эмоции. Эмоции, которые по той или иной причине пыталась забыть. Вот только теперь они бьют меня с удвоенной силой. Потому что от той крепости ничего не осталось…

Теперь окончательно. И бесповоротно.

Но, к сожалению, нет ни единого шанса, что Макс сможет понять меня, как и я никогда не смогу забраться к нему в голову и выяснить, какого черта я ему нужна. Правда ли виной тому его потребность во мне или же все это просто какая-то жестокая игра?

Не рискнешь, не узнаешь.

Печальное эхо внутреннего голоса пытается подняться со дна, но у меня не хватает сил прислушаться к нему.

Мы просто стоим как две потрескавшиеся обреченные статуи, готовые рассыпаться перед друг другом. Но что-то не позволяет исчезнуть последней хрупкой защите. Только я не понимаю, что именно. Наверное поэтому тишина, искрящаяся в воздухе напряжением, становится практически невыносимой. Это молчание испытывает меня сильнее, чем безжалостный взгляд Милки.

— Может пройдешь? — мой голос звучит немного надломлено, из-за чего я смущаюсь, быстро убирая волосы за уши и пытаясь изобразить подобие улыбки. Будто все нормально. И мы не стоим тут уже много мучительных минут. — Твоя губа… — прочищаю горло, — ее нужно обработать.

Не понимаю, почему мне так сложно говорить в его присутствии. Конечно же я нервничаю. Безусловно. И не только потому, что привела парня в квартиру мамы, с которой только несколько часов назад наконец установила хоть какой-то контакт. Есть что-то еще. Что-то происходящее между мной и Максом. И это вынуждает меня быть осторожной. Внутри одновременно все замирает от ужаса и трепещет от восторга. Рядом с ним я превращаюсь в сплошной комок эмоций. Хаос. Химия. Какая-то ненормальная реакция, циркулирующая по венам. Но хуже всего то, что все это не имеет никакого объяснения. Хотя в моем то возрасте пора бы выработать иммунитет к подобным вещам.

Разве что ранее со мной не происходило ничего подобного?

Так и есть.

Только с ним.

Одно его присутствие приводит все мои механизмы в полнейший беспорядок. И я ничего не могу с этим поделать. Сколько бы не пыталась загнать свои чувства обратно в крепость, или настроить их в нужном мне направлении, этот парень всегда ломал все мои установки к чертовой матери.

А сейчас он просто сбивает меня с толку, испытывая своим странным и непонятным бездействием.

— Так и будем стоять? — слова даются с трудом, но сейчас я понимаю, что очевидно не готова вот так просто отпустить его. Думаю, это ясно даже для него. — Ма-а-акс?

Его губы сжимаются в тонкую линию, но я не успеваю прочесть эмоцию, потому что она быстро исчезает, когда он опирается плечом о косяк во всем своем небрежном великолепии.

— Да, Таисия? — блондин вскидывает бровь, скрещивая татуированные руки на груди и окончательно закрываясь от меня.

Он невыносим!

Открываю рот, но тут же закрываю, после чего шумно выдыхаю и, приложив ко лбу ладонь, зачесываю челку назад.

— Так… ладно! — пораженно вскидываю руки. — Давай поговорим. — Реакции ноль. Но я не останавливаюсь: — Хочешь что-нибудь выпить?

— Нет. — Резко.

И тут моя вспыхнувшая решительность снова падает до нуля. Глупое сердце начинает биться чаще, пока я обдумываю его короткий и емкий ответ.

— Нет… — медленно киваю, пробуя на вкус горький отказ, — это ответ на все или на мой последний вопрос?

— Не морочь мне голову, Таисия. Просто отдай куртку и я уйду, как и обещал.

Ну конечно.

Просто не будет. С ним никогда не бывает.

Мне хочется заблокировать эмоции, которые от его холода буквально вгрызаются в мое сердце с шипящим обвинением: «Ты опоздала».

Тяжело сглатываю и делаю глубокий вдох, отгоняя от себя пугающую мысль.

— Куда-то торопишься? — уголки губ нервно дергаются вверх, когда я прячу руки за спину и позволяю ногтям впиться в ладони в безнадежной попытке отыскать в себе смелость.

— А у меня есть повод остаться?

Я переступаю с ноги на ногу, пытаясь незаметно вытереть вспотевшие ладони о бедра. Он манипулирует мной. И не скрывает этого. Как и я не скрываю, что хочу остановить его, когда произношу ровным тоном:

— Есть.

Блондин хмыкает, задумчиво почесывая ладонью недельную щетину. Движение такое жесткое и грубое, что я буквально чувствую его колючим жаром на своей щеке. Вот только лицо Макса кажется совершенно бесстрастным. Если бы не напряженные скулы и красивые голубые глаза, которые сейчас напоминают две черные ямы. Я хочу думать, что это не из-за злости на меня, но тот факт, что Макс сейчас здесь, не оставляет мне шанса на сомнение. Он однозначно не согласен с моим уходом. Да и судя по всему, провёл эту ночь явно не в постели… Однако мне стоит быть благодарной хотя бы за то, что Милки не требует от меня более развернутого ответа.

Нервно облизнув губы, я заставляю себя прекратить рассматривать Макса и жестом приглашаю его следовать за мной.

Краем глаза наблюдаю, как он лениво скидывает черные конверсы и, оттолкнувшись от стены, вальяжно шагает за мной. В этот же момент сердце начинает стучать громче, в то время как я мысленно убеждаю себя в том, что не допустила ошибку, когда позволила Максу переступить порог этого дома.

И, между прочим, у меня есть повод для опасений. Ведь он действительно напугал меня. Но я говорю сейчас не о том страхе, когда он зло толкнул меня в стену. Нет. Я говорю о страхе, который затянулся в животе узлом, когда я увидела его лицо. И дело было даже не в разбитой губе. Его взгляд. Потерянный и в то же время сквозящий беспомощной яростью. Точно… Точно он был не в себе. Написанное на лице напряжение, окаменевшее тело, быстрое и тяжелое дыхание. Словно что-то причиняло ему боль. Я еще ни разу не видела этого парня настолько разбитым и уязвимым.

Макс даже не слышал, как я звала его, пока он маниакально водил носом по моему виску, шее, волосам и вдыхал мой запах, сжимая ладонями так, что я чувствовала его собственную дрожь. Это пугало. Однако еще больше ужасало то, как обессилено он уткнулся лбом в мое плечо и, дрожа всем телом, сжимал мои ребра. Его прикосновения были лишены какого-либо контроля. Они причиняли мне боль, такую, что становилось трудно дышать, но оттолкнуть его… Я просто не могла этого сделать. Не тогда, когда он нуждался в моем тепле сильнее, чем в воздухе. Поэтому я опустила ладонь на его затылок и попыталась успокоить, дать ему то, чего, наверное, он был лишен большую часть своей жизни. Однако он не реагировал и это было ужасно. Чувствовать его и в то же время не иметь никакой возможности помочь… Мое сердце обливалось кровью, пока я боролась за то, чтобы он хотя бы просто посмотрел на меня. И все же я не могла достучаться до него, словно единственное, что осталось вокруг Макса — белый шум и мое тело, которое он сжимал в попытке найти утешение. И нет, он был не пьян. И это еще больше пугало. Что-то поглощало его прямо на моих глазах, топило и раскалывало пополам, пока он задыхался запахом моей кожи.

Шум за спиной вынуждает обернуться и столкнуться взглядом с уже сидящим на стуле Максом. Он смотрит на меня все так же непреклонно и жестко, облокотившись на колени и медленно потирая ладони друг о друга. Однако я стараюсь не тушевать перед ним, когда мою руки, затем достаю из шкафа аптечку и уже в следующее мгновение раскладываю на столе перед блондином антисептик, ватные тампоны и мазь.

— Сядь, пожалуйста, прямо и наклони голову, — говорю поучительным тоном, смачивая ватку перекисью водорода и стараясь не смотреть на него, ведь знаю наперед, очередное столкновение пошлет по моему телу дрожь предвкушения, а это не то, что мне сейчас нужно. Но стоит мне повернуть голову в его сторону, как я замираю. Потому что Макс смотрит на меня как на дурочку, пока уголок травмированной губы не дергается в подобии мрачной ухмылки, отчего ранка снова трескается, выпуская на свободу алую каплю. Однако засранец не двигается, наблюдая за мной безжалостным взглядом.

Ла-а-адно.

Присаживаюсь на корточки в надежде, что он не станет упрямиться. Вот только когда он нависает надо мной и склоняет голову так, как я его просила, я осознаю насколько уязвимым оказывается мое положение.

У меня перехватывает дыхание, как только наши лица оказываются в провокационной близости, правда, если мое демонстрирует предательскую гамму эмоций, то его остается неизменным. На нем маска, и я не могу прочесть, что за ней скрывается. Кроме глаз. Они горят такой дикостью, что ее невозможно скрыть. Будто Макс в секунде от того, чтобы сорваться с места и поглотить меня полностью. Эта мысль оказывается такой волнующей, что я чувствую, как жар обхватывает мою шею и сдавливает ее в томительном предвкушении. Особенно когда его взгляд мажет по моим раскрытым губам, дразня опускается на грудь и практически плавит одежду, которая сейчас действительно раздражает. Возможно, я так думаю, потому что под пристальным вниманием напряженные соски точно дуреют и нарочно трутся о грубую ткань майки, выпрашивая гораздо больше. И здесь нечему удивляться. Мне не стоило забывать одну простую истину: Макс и провокация идут рука об руку.— Советую начинать, иначе я воспользуюсь предложением, которое делают твои чертовы глаза, — бросает он надменным тоном, и я вырываюсь из минутного ступора.

Ненавижу, когда он так явно демонстрирует свое превосходство. И то, как мое тело жаждет этого гребаного превосходства.

— Твои намеки неуместны, — произношу я строже, чем следовало, потому что, судя по опасным темно-синим глазам, он только и ждет момента, когда я оскалюсь на него. Какого черта его это забавляет?

— Я ни на что не намекаю, — равнодушно отрезает он. — Посмотри на себя, при виде меня у тебя едва ли не текут слюни.

Сначала мой рот распахивается в удивленном О, а потом из горла вырывается сдавленный смешок.

Вот это самомнение.

Но, возможно, в словах блондина есть доля правды, ведь прямо сейчас я тайком наслаждаюсь запахом мужской кожи, табака и пряностей. Да, я не переношу курящих людей, но то, как носит этот аромат Милки, неподвластно повторить никому. Он мое исключение. Во всем. И прямо сейчас его запах окутывает меня с навязчивой идеей задушить.

Замерев в непосредственной близости от мужских губ, я даю себе еще несколько секунд, а затем задеваю пальцем прохладный пирсинг, стараясь не вспоминать, каков он на вкус, и осторожно оттягиваю нижнюю губу, чтобы обработать рану. Но, как только раствор попадает на трещину в коже и начинает пениться, Макс резко отстраняется.

— Какого хрена, — шипит он, раздраженно смахивая с губы алую жидкость.

— Я не закончила.

Снова тянусь к нему, но он не позволяет мне приблизиться, выплевывая раздраженно:

— Я закончил. — Отпихивает меня. — Завязывай, блядь. Так заживет.

Сжав челюсти, я поднимаюсь на ноги, но противлюсь желанию сказать ему, что он ведет себя как настоящая задница. Поэтому делаю еще один шаг и по-хозяйски забираюсь к нему на колени, после чего, игнорируя возникшее между нами напряжение, толкаю его в грудь, чтобы занять выгодную позицию.

Макс напрягается еще сильнее, но затем все же позволяет мне взять верх, правда, его насмешка, искрящаяся синими бликами в глазах, дает понять, что это для него лишь очередная забава.

— Только не говори, что после всех этих тату и пирсингов ты не можешь пару минут потерпеть боль.

Он пожимает плечами, уворачиваясь от моей очередной попытки.

— Само заживет.

Но на этот раз я перехватываю его за подбородок и силой удерживаю на месте, глядя ему прямо в глаза. И жалею об этом, когда он медленно обводит потемневшим взглядом мои губы, а затем смотрит прямо на меня.

— Такая властная штучка, — хрипло ухмыляется он, вот только улыбка не достигает его глаз.

Прочищаю горло и первая разрушаю зрительный контакт, чувствуя, что уже начинаю сворачивать не туда.

— Я начала и теперь надо закончить. — Поудобнее перехватываю его лицо. — Сейчас надавлю, чтобы остановить кровотечение, а потом нанесу мазь. — Макс ничего не отвечает, но и не отталкивает, поэтому я снова принимаюсь за обработку, пока не чувствую, как край майки поднимается, а в следующую секунду тепло грубоватой ладони царапает талию. Втягиваю носом воздух и на мгновение прикрываю глаза, растерявшись от нежности, которую он предлагает мне. Что-то внутри меня обрывается от этого прикосновения.

Прочищаю горло. Снова.

— Это займет пару минут, — сиплю, — если ты не будешь мешать.

— Разве я отвлекаю? — губы Макса вновь растягиваются, и из ранки вырывается очередная капля крови.

— Помолчи. — Сильнее прижимаю ватный диск к травмированному месту, уговаривая себя не ерзать из-за пристального внимания блондина. — Ты все усложняешь.

Наверное, я должна остановить Милки, рассеять чувственную дымку, в которую он водрузил мое тело. Но его нежность оказывается слишком сильным оружием против всех моих установок. Я обещаю себе, что дальше этого не зайдет. По крайней мере, я точно нет.

Какой бы соблазнительной не была эта идея, нет. У меня не хватит здоровья, я еще не отошла от предыдущего секс-марафона…

Вот только вопреки собственному разуму мое дыхание учащается, особенно когда длинные пальцы пересчитывают ребра и поднимаются выше. Но я продолжаю делать вид, что сосредоточена лишь на его губах. Точнее на ране, которая в очередной раз страдает из-за своего хозяина:

— Разве для них не создано специальное белье? — его низкий греховный голос пробирается сквозь спутанное сознание, и только когда до меня доходит смысл слов, мои глаза округляются, и я отстраняюсь. — Мне не нравится, что эти маленькие сиськи выставлены на всеобщее обозрение.

— Думаю, это твои проблемы…

Не успеваю закончить как он щипает меня за сосок, и я вздрагиваю под звук темного стона, который секунду назад вырвался из моего горла.

— Уверена, что хочешь говорить со мной в таком тоне?

Пальцы, что недавно дарили нежность, теперь выпускают шипы под стать своему хозяину.

— Уверена, — отбрасываю от себя наглую руку, — мои привычки в одежде касаются только меня. А теперь помолчи.

Сидя на Максе, поворачиваюсь к аптечке и беру немного мази, но дыхание снова перехватывает, когда мозолистые пальцы опять оказываются под майкой.

Поворачиваюсь и сталкиваюсь с внимательным взглядом Макса, пальцы которого гуляют по моему животу.

Тяжело сглатываю, но на этот раз не убираю его руку, стараясь сконцентрироваться только на чертовой ране и нанесении мази. Осторожно убираю остатки салфеткой, но, как только заканчиваю и уже собираюсь подняться, мужественные пальцы вновь ожесточаются и лишают меня возможности отстраниться.

Следующее, что делает Макс, перехватывает мою руку и я не сразу понимаю, на что он смотрит. Пока длинные пальцы не впиваются в ладонь, точно так же, как горящий взгляд в кольцо, которое подарил мне Оскар…

— Почему ты носишь его?

Теперь Макс наблюдает за мной так, словно обдумывает лучший способ моего убийства.

— Я… — опускаю глаза и качаю головой. — Это просто кольцо. — Нахожу в себе силы вновь посмотреть на Макса, когда говорю негромко: — Я сниму его.

Не знаю, зачем я говорю ему это, наверное, он просто застал меня врасплох. Я даже не успела подумать о том, что мне следует вернуть кольцо Оскару.

Грубые пальцы цепляют мой подбородок, вытаскивая меня из мыслей, а потом Макс проводит по нижней губе, вызывая внутри прилив чувственных мурашек, которые разбегаются, услышав его холодный голос:

— Я задал тебе другой вопрос.

— Потому что… он подарил мне это кольцо. А я приняла его предложение, — Замолкаю, боясь оступиться, но все же нахожу в себе силы продолжить: — Но теперь все в прошлом. — Чувствую, как мои губы трогает печальная улыбка. — Я планирую лично вернуть это кольцо твоему отцу.

— Почему?

Даю себе пару секунд подумать, стоит ли говорить Максу о том, что узнала вчера от мамы, но решаю обойти новую информацию стороной. Я все еще не могу осознать что все, во что я верила, было лишь моей наивной иллюзией.

— У меня много причин.

Макс хмурится. А затем я слежу за тем, как дергается кадык на его горле, когда он выдает хриплое:

— Вот как?

Киваю, надеясь, что на этом тема закрыта. Только хрен мне.

— Хочу знать хотя бы одну.

Ублюдок.

Сглатываю в беспомощной попытке смочить горло.

— Можешь считать, что твое возвращение тоже имеет к этому отношение.

Он поджимает губы, явно проглатывая какую-то неприятную ему эмоцию.

— Мне не нужны подачки.

— Тогда не проси их.

В глазах Макса мелькает опасный блеск, и я судорожно прокручиваю в голове все сказанное, пытаясь понять, в какой момент и что я ляпнула не так. Это же из-за моих слов? Иначе я не могу объяснить причину, почему мозолистые пальцы сильнее впиваются в кожу и причиняют мне боль.

— Я убью его, если ты вернешься к нему.

Не боль, а его гребаное предупреждение заставляет меня вырваться из мужской хватки и вскочить на ноги. Потому что это не пустая угроза, а обещание.

— Я не собираюсь возвращаться к нему, — говорю, стараясь не обращать внимания на то, как тяжелеет на сердце от этих слов. — Но ты не будешь ставить мне условия.

— Почему нет? — он поджимает губу, вальяжно откидываясь на спинку стула.

— Потому что мне это не нравится, — заявляю со всей жесткостью, на которую когда-либо была способна, после чего складываю руки на груди в защитном жесте.

Между нами повисает напряженная пауза, но я больше не отвожу взгляд, принимая все, что кипит провокационной синевой в глазах напротив.

— Хорошо, — наконец мужественный хриплый голос разбивает тишину, и, кажется, я делаю первый вдох, а потом мое дыхание вновь ломается о жесткость его тона: — Но с этого момента ты больше не убегаешь и не прячешься от меня, Таисия. Потому что мне это охренеть как не нравится.

— Хорошо, — даю ответ после нескольких секунд задумчивого молчания, однако он принимает это.

Не говоря больше ни слова, Макс подается вперед и, схватив за шлевку джинсов, тянет меня к себе. Мягко и в то же время требовательно. Я пытаюсь прочесть на его мрачном лице хоть какую-то эмоцию, но вместо этого оступаюсь в растерянности и позволяю ему обхватить мои бедра, а затем Макс ударяется лбом в мой живот. Я замираю и напрягаюсь одновременно. Нежность от этого парня обезоруживает и сбивает с толку. К ней невозможно привыкнуть. Наверное поэтому я не могу оставаться равнодушной, когда он такой открытый и нуждающийся в чем-то… во мне?

— Я так чертовски устал. — Он трется о мой живот, и мои колени едва не подгибаются от интимности момента. И все же они подгибаются, когда я слышу, как его голос теряет какой-либо оттенок живого: — Почему ты уехала тогда?

Я столько раз прокручивала в голове этот разговор… будто знала, что ему суждено состояться. Но оказывается, я так и не смогла подготовить себя к нему.

— Я… — прикусываю нижнюю губу, а потом медленно качаю головой. — Я не хотела, чтобы все так вышло.

Большие ладони съезжают на мои ягодицы и сжимают их так, что я снова чувствую, как его трясет, но на этот раз причина другая. Не знаю, почему так думаю. Просто чувствую.

— Я… не знаю, как объяснить. — Нервно облизываю губы и запускаю пальцы в его волосы, улавливая на своем животе сдавленный звук. — Я не от тебя бегу, Максим. А от себя. От своих страхов и… неуверенности в себе. Все… сложно. Не думаю, что ты поймешь. — Но в глубине души я надеюсь, что только он меня и поймет. — Это копилось во мне много лет, как какой-то бесконечный ком колючей проволоки. С годами он цеплял все больше хлама и комплексов, забивая мою голову до краев. А я… Я… просто-напросто пыталась подражать своей матери, не имея для этого совершенно ничего. Мы с ней разные от слова совсем, она требовала от меня того, чего я не могла ей дать, я же в свою очередь ждала, когда она станет мягче ко мне. Мы требовали невозможного друг от друга, ну или не прикладывали никаких усилий, чтобы это произошло. К сожалению, мы обе поняли это слишком поздно. — Грустный смешок покидает мою грудь, однако я начинаю чувствовать что-то похожее на облегчение. — Точно так же, как я слишком поздно поняла, что мне стоило прийти на твой концерт. — Все это время Макс молчит, гуляя пальцами по моему телу и предоставляя возможность мне выговориться, наверное, я даже остановиться не смогу. Слишком долго молчала. — Сейчас я могу признаться в том, что причиной стала трусость. Но никакие слова не вернут прошлое и не позволят исправить то, что я сделала. Мне правда искренне жаль, что все так вышло. Но то, что я встретила Оскара, было лишь роковой случайностью. — Насколько роковой, я решаю не углубляться. — Семья твоего отца так тепло приняла меня, и, наверное, впервые за много лет я по-настоящему ощутила истинный смысл слова «дом». — Горькое послевкусие оседает тяжестью в груди. — Я действительно поверила, что рядом с ними смогу найти то, что уже давно искала. В какой-то степени я и нашла. Но я не могла знать, какие скелеты хранились в шкафу этого дома. А потом все как-то быстро пошло под откос. Твое появление перевернуло все. И если раньше я злилась на это, то сейчас понимаю, насколько вовремя ты вернулся, — делаю паузу, задыхаясь тем, что сейчас кипит под кожей. Словно я пошевелила змеиное гнездо, а теперь варюсь в куче последствий. Но иногда полезно разворошить что-то старое и выпустить это из себя. Мои ладони спускаются на плечи блондина, когда я по непонятной причине немного меняю тему нашего разговора: — Я так и не разобралась, что произошло между твоими родителями и, если честно, не уверена, что имею право лезть не в свое дело, но мне было достаточно понять, что ты слишком рано лишился материнской любви и встретился с эгоизмом собственного отца. Ни один ребенок не должен столкнуться с такими испытаниями. Возможно, я встала на твою сторону потому, что сама долгие годы не могла найти островок понимания со своей матерью. Но в моем случае, как оказалось, для этого еще было время… — я запинаюсь, когда приближаюсь к запрещенной территории. — Однажды Даша рассказала мне о том, что мама всегда готовила для тебя шоколадное печенье, — теперь я снова чувствую, как Макс напрягается, поэтому говорить становится сложнее. — Я не знала, получится ли повторить вкус из твоего детства, но остановиться не смогла. Наверное это глупо, прости…

— У тебя получилось.

Мое сердце вздрагивает и тут же замирает…

— Я вспомнил ее, как только вкус печенья растаял на моем языке. — Макс мотает головой. — Но мне не следовало их пробовать, потому что я не хотел думать о ней.

Проглатываю ком в горле, который появился после того, как услышала голос Милки, и даже не понимаю, в какой момент с моего языка слетает то, чего мне не стоило спрашивать.

— Какой она была?

Его дыхание становится тяжелым, я чувствую это по тому, как вздымаются и опускаются плечи, как длинные пальцы впиваются в мои бедра, будто он просит меня остановиться, а потом слышу его надломленный голос:

— Как то печенье. — Мой живот обдает горячее дыхание. — Она всегда пахла им. И я почти забыл об этом…

Я хмурюсь, пытаясь понять.

— Почему ты хочешь забыть?

— Потому что так проще. Забыть, словно и не было ее в моей жизни, словно никто не любил меня и я никогда не знал, каково это. — Я слышу, как скрипят его зубы. — Я бы не выжил, если бы помнил о том, что она была единственной, кто любил меня… она ушла и забрала все с собой, оставив мне жалкие воспоминания, которые я со временем возненавидел. — Он с горечью усмехается. — Кто-то говорит, что запахи это прекрасная возможность вернуться в прошлое. Наверное эту чушь сказал тот, кто еще не успел потерять в своей жизни что-то важное. Потому что возвращаться туда чертовски больно. Нет, сам факт ностальгии, — кивает, — он как эйфория, которая имеет свойство заканчиваться, а когда вкус растворяется, ты возвращаешься в реальность с кровавой дырой в груди, потому что ничего не вернуть. Это первая ложь, которую я возненавидел. Я не ел больше ничего, что имело вкус или запах шоколада, пока не встретил тебя. — Пауза, после которой я слышу то, что разбивает мое сердце на миллион осколков: — Но и ты оставила меня, заставив возненавидеть любую сладость в мире. Меня тошнило от всего, что напоминало о тебе.

Плечи Макса дергаются с глухим смешком, но он больше ничего не говорит. И тогда я сама беру его лицо в тепло своих ладоней и прошу его посмотреть на меня.

— Я не хотел ничего этого, — качает головой, пока мои пальцы поглаживают его слегка колючие щеки. — Ни твоего света, ни твоего тепла. Ничего из того, что теперь вызывает зависимость. Этот чертов запах кокоса, твои глаза, улыбки и поцелуи. Мне ничего не нужно было. До того дня, пока не появилась ты. Пока ты не посмотрела на меня этими проклятыми глазами, и не ворвалась в мою жизнь недоразумением в старом сарафане. Ты все испортила, Таисия. Прорвалась сквозь привычный хаос моей жизни, не оставив ни единого шанса для того, чтобы после тебя все вернулось на места. Ни черта не вернулось, а ты просто исчезла. — Макс сглатывает, и я вижу, как дергается кадык на его татуированном горле, в то время как услышанное обрушивается на меня, словно огненные пули, после оглушая эхом пустых гильз.

Что не так с ним? Откуда в этом парне столько честности? И почему он выбрал меня? Я столько всего хочу сказать ему, но в то же время из меня вырывается всего два сухих слова:

— Мне жаль.

Проходит минута, пока он борется с чем-то, я чувствую это по напряженным плечам, дыханию и пальцам, причиняющим мне боль, а потом Макс отталкивает меня так, словно я обожгла его.

— Максим. — Пытаюсь ухватить его за руку, когда он вскакивает на ноги, но он уворачивается, рыча себе под нос.

— Отвали.

Странный ужас сжимает мое сердце в злом знаменовании, и я пускаюсь следом, впиваясь в его руку до боли в собственных пальцах.

— Подожди… Пожалуйста, — мой голос звучит надломлено, но Макс обрывает мою мольбу, силой вырывая свою руку и оставляя на моих пальцах лишь жжение.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала?

Бросаю ему в спину и тут он замирает, позволяя проследить, как разваливается его маска равнодушия. Она сыпется кусками к его ногам. А потом поворачивается и снова сокращает между нами расстояние. Я практически отшатываюсь, когда он цедит каждое слово:

— То что ты сказала мне вчерашней ночью.

— Что… что такого я сказала?

— Что? — он грубо проводит ладонью по своему рту, еще сильнее разрывая травмированную губу. — Ты сказала, что любишь меня. Ты, блядь, повторяла это, пока кончала подо мной. Терялась в кайфе с этими словами на губах, которые я пил, будто наркоман даже, когда ты отключилась. — Его улыбка становится безумной, причиняя боль ему самому. — Ты сказала это, Таисия.

Мои губы дрожат, но я пытаюсь сказать ровным голосом:

— Мне жаль, но я правда не помню этого.

— То, что ты не помнишь, не означает, что я тоже забыл. — Макс бьет себя кулаком в грудь и от этого звука чувствую боль я сама. — Ты мучаешь меня, Таисия, ты как орудие пытки! Меня, мой мозг, мое долбаное сердце. Блядь, да все! Ты повсюду! Как ебучая отрава! Какого черта ты залезла туда? — он снова бьет в грудь. — Кто тебе разрешал? Ты не имела права ломать меня только для того, чтобы сбежать, как жалкая трусиха.

Тяжесть его слов давит на мои легкие, лишая возможности проталкивать в них воздух.

— Не кричи на меня, — сдавленный шепот царапает горло. — Я не выйду за Оскара, но и тебе не могу ничего пообещать… Я просто… Я запуталась, ясно? Мне нужно время… — задыхаясь. — Я не знаю, какой выбор будет правильным!

— К черту твои правила! Ясно, блядь? На хуй их все!

— Прекрати на меня кричать!

— Ты невыносима!

— Так зачем я тебе нужна? Для чего преследуешь меня?

Макс порывается вперед, вынуждая меня испуганно отшатнуться назад, но это не спасает меня от его губ, врезавшихся в мою щеку.

— Потому что люблю тебя, — грубые пальцы давят на мое горло, однако та боль, что я испытываю от его признания в разы сильнее. — Люблю, черт тебя подери! И не боюсь в этом признаться! Даже если снова потеряю тебя! Я уже привык тебя терять!

Прерывисто хватая воздух, я замираю, когда Макс царапает мою кожу щетиной, приближаясь к моим губам:

— Но клянусь тебе, — его горячее дыхание проникает в меня. — Обещаю, что это будет в последний раз. Либо все, либо ничего. Такое у меня условие.

Прикрываю глаза, готовая вот-вот расплакаться.

— Пожалуйста… дай мне время.

— Нет.

С этими словами жар его близости покидает мои губы, лицо, шею и я едва ли не рассыпаюсь от чувства потери. Только я не готова так…

Как ненормальная пускаюсь следом и каким-то чудом разворачиваю эти два метра и толкаю так, что он валится на тахту в коридоре. А в следующее мгновение уже забираюсь к нему на колени и обхватываю упрямое лицо ладонями. Макс порывается скинуть меня, но я целую его раненые губы. Агрессивно и без какого-либо сожаления. Слезы кипят где-то под кожей, смешиваясь с кровью, пока мои губы умоляют Макса почувствовать то, что я не могу озвучить вслух.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — выдыхаю ему в рот и снова захватываю безответные губы в плен. — Пожалуйста, останься.

Он силой отрывает меня от себя.

— Зачем.

Часто хватая ртом воздух, комкаю футболку на его груди, пока пытаюсь обдумать каждое слово в своей голове.

— Ты не можешь дать мне время… Ну а я не могу потерять тебя. Я не знаю, что будет дальше, но точно знаю, что не хочу отпускать тебя. То что я чувствую с тобой… невозможно контролировать... это… Это незнакомо мне и пугает меня. — Я облизываю губы, чувствуя привкус его крови и мужества, который проглатываю вместе с собственным волнением. — Но возможность не увидеть тебя пугает еще сильнее.

Его грудь вздымается и опадает, когда он обхватывает мой затылок и заставляет склониться к своим губам.

— Прости… — шепчу я, прикрывая глаза, — я такая глупая… Но мне так страшно. Эти чувства, они так пугают меня… Я сопротивлялась им, честно, боролась с ними, только ты каждый раз появлялся снова, возвращая меня в исходную точку.

— Мне тоже страшно, Таисия. — Жесткие пальцы цепляют мой подбородок и заставляют смотреть в его глаза. — Ты стала моей гребаной фобией. Но я давно сдался. И хочу того же от тебя. Я здесь только потому, что увидел тебя. Я не уехал из России из-за тебя. И если ты просишь меня остаться, то должна довериться мне. Целиком и полностью. Принадлежать мне. Верить и следовать за мной. Я чертов эгоист, знаю. Но больше всего на свете я хочу обладать тобой.

Мое горло дрожит от нарастающих в нем эмоций.

— А что будет, когда это произойдет? — тихо-тихо. — Что произойдет, когда я сдамся и стану твоей?

Он молчит, и мои опасения снова берут верх.

— Я старше тебя. Но ты подумал, что будет через десять лет? Двадцать? Ты подумал о том, что с годами эта разницы будет пугать кого-то из нас! Да, у нас классный секс… господи, да лучший, что у меня был, но… — облизываю губы, — но что потом? Мое время не вернется…

Макс впивается пальцами в мои щеки, рывком приближая к своим губам:

— Запомни одно, милая. Никогда не пытайся влезть в мою голову и решить что-то за меня. Запомни или я, блядь, вобью это в тебя другим путем.

Сглатываю под пристальным взглядом этого безумца, после чего с трудом киваю, превозмогая боль в щеках. Словно пожалев о своей грубости, Макс выпускает их и с надломленным рычанием сталкивает нас лбами.

— Прости, я не хотел… Но, пожалуйста, не додумывай за меня. Никто из нас не знает, что будет дальше. Но я хочу узнать это с тобой.

Он целует щеку, где еще жалит след пальцев, но зализывает его сначала на одной, затем переходит на другую щеку, а после закрепляет свою немую клятву на моих губах. Этот поцелуй глубокий и подчиняющий, забирающий из меня все сомнения вместе с фрагментами воздуха…

— Твоя губа, — перевожу дыхание. — Ее нужно заново обработать.

— Плевать я хотел на это. — Большая ладонь путается в моих волосах, когда Макс поворачивает мою голову и углубляет поцелуй, вынуждая меня задеть бедрами внушительную выпуклость в джинсах. Стон вырывается и распадается у него во рту, смешиваясь с нашими языками. Я теряю ход времени и даже не думаю о том, что мама может вернуться в любой момент. К черту, отпустить его сейчас выше моих сил, но все же мне приходится это сделать...

Макс с недовольным рычанием отрывается от моего рта и, вытащив из кармана телефон, отвечает на звонок.

— Да. Тебе лучше найти убедительную причину, потому что если это не так я, блядь, придушу тебя, ублюдок. — Он прикрывает глаза и медленно облизывает губы, словно кайфует от собственного вкуса крови, который уже перемешен с моим. Макс молчит, пытаясь вслушиваться в какие-то крики на другом конце провода, но снова увлекается мной, а точнее моей шеей, вынуждая меня рассыпаться тихим дрожащим стоном, когда его язык надавливает на мою пульсирующую венку. — Какого хрена ты несешь? — неожиданно громко рявкает он, а затем тело Макса каменеет и я даже не понимаю, как оказываюсь сброшена с его коленей.

Растерявшись, не сразу нахожусь с ответом, наблюдая за тем, как он спешит к дверям.

Мои ноги дрожат, но я нахожу в себе силы подняться и последовать за ним.

— В чем дело?

Макс качает головой, и его лицо искажает непонятная мне эмоция.

— Я должен ехать.

— Куда? — тревожно срывается с распухших губ. — Прямо сейчас?

— Да, — он на ходу впрыгивает в кеды, пока я в полной растерянности обнимаю себя за плечи и подхожу ближе.

— Пожалуйста, скажи, что случилось?

Макс останавливается, а затем надавливает на глаза ладонями, напоминая о том, что он не спал. Но я забываю об этом, как только слышу…

— Дом, в который я тебя отвез прошлой ночью... Он сгорел… — Я прикрываю ладонью распахнувшийся от шока рот. — Блядь! — он психует, ударяя ладонью по стене, а затем сжимает волосы на макушке. — Это дом сестры Дана. Я должен ехать.

— Но…

Макс шагает ко мне и прерывает невысказанные слова поцелуем, немного нетерпеливым, но чувственным и собственническим.

— У тебя будет время все обдумать. — Затем я смотрю, как он снимает с шеи… кулон, и мое сердце сжимается от дурного предчувствия. — Надеюсь, ты примешь правильное решение.

Это последнее, что он говорит, после чего вкладывает кулон в мою ладонь и выскальзывает за дверь, оставляя меня наедине с тоскливым чувством одиночества.

Почему-то я не была готова отпустить его сейчас.

И я провожу остаток дня, пытаясь разобраться в причинах…

Он ждал от меня признания, ждал, что я сдамся и выпущу то, что глушила с самого начала. Но я не могла… Это все было слишком для меня. По крайней мере, сейчас, когда мое состояние граничит с ненормальным безумством. И я даже не знаю, что больше шокировало. То, что я действительно в бреду призналась ему в любви, чего совершенно не помню, или то, с какой яростью Макс произнес слова, которые срубили мое сердце под самый корень?

Он любит меня.

Любит.

Господи, этот парень разрушает все на своем пути. И меня в том числе. Но он делает это так, как мне необходимо. Так, как умеет только он.

И я совру, если не скажу, что безоговорочно поверила каждому его слову. Это и пугает. Ни единой мысли сомнения не закралось в моей голове, пока его горячие слова врезались в мою щеку.

Кажется, я все еще чувствую, как они прокатываются под кожей теплой волной эйфории. Еще никто и никогда не был честен вот так вот со мной в своих чувствах. И это чертовски сильно обезоруживает.

Тогда почему с тех самых пор, как Макс ушел, меня не покидает странное ощущение, что я будто потеряла часть его? Почему это чувство преследует меня тяжелой навязчивостью до самого вечера? И даже сейчас, несмотря на наличие кулона на моей груди, меня снедает тревога.

Зачем он отдал мне этот кулон сейчас? Какой смысл Макс вложил в этот жест?

Значит ли, что тем самым он показывает мне свое доверие? Безусловно. Я знаю, что по какой-то причине эта вещь дорога ему, но Макс даже не колебался, когда снял кулон и вложил его в мою ладонь, будто в этом поступке гораздо больше смысла, чем есть на самом деле.

Покрутив между пальцами инкрустированный камнями крест, сглатываю и оставляю кулон в покое. Мне нужно успокоиться.

Но как?

Я так много хотела бы открыть ему. А как только появилась такая возможность… толком не сказала ничего, будто что-то пыталось заглушить мой голос каждый раз, когда я пыталась быть искренней. И теперь я чувствую этот груз невысказанности. Особенно после того, как каждое его слово отпечаталось шрамом на моем сердце. Он заклеймил его. Пометил. Сделал своим безоговорочно и безвозвратно.

И вот вроде бы я получила то, что хотела. Макс дал мне время, и я могу использовать его в своих целях, но почему мне не становится от этого легче? Почему я не могу думать ни чем другом, кроме него?

Я даже не думаю об Оскаре и о том, что должна вернуться и закончить то, что не стоило начинать. Или о том, с какими словами отдам ему кольцо. Какая-то маленькая глупая часть моего сердца пытается убедить меня в обратном, что не стоит совершать поспешных поступков, но это слишком незначительная часть.

Посмотрев на часы, тяжело вздыхаю и ставлю чайник, после чего натыкаюсь взглядом на то самое кольцо, которое сняла практически сразу, как Макс ушел. Я просто не могла больше его носить. Не после того, как услышала признание блондина, слишком быстро забравшееся ко мне под кожу. У меня не было ни единого шанса противостоять ему. Хотя я и пыталась, но это была заранее обреченная на проигрыш битва. Мне следовало остановить все гораздо раньше. Однако я не такая сильная и смелая, как Макс. Господи, да у этого парня можно столькому научиться. А вся его колючая внешность лишь защита или своего рода броня от окружающего мира, который не понимал его с самого детства. Только я всегда знала, что под опасной внешностью есть что-то гораздо большее. Глубокое. Безумное. То, что я искала всю жизнь. Не знаю, каким чудом мне удалось пробраться сквозь все эти колючки, но видимо еще в первую нашу встречу я поцарапалась об них и оставила след, что сейчас мерцает где-то под кожей, будто подсказывая мне верное направление.

Не обращая внимания на зуд в пальцах и беспокойство, быстро бросаю в кружку ароматный пакетик чая и заливаю кипятком.

Неспешно подношу чашку к носу и осторожно втягиваю горячий пар, надеясь, что ягодные нотки и мята смогут успокоить мои нервы. И я действительно на мгновение позволяю облегчению расцвести в груди теплым цветком. А затем тревога вновь налетает на меня одновременно с раздавшейся трелью стационарного телефона. Мама до сих пор пользуется им. Маленькая привычка из прошлого, которая снова напоминает мне о детстве.

Подцепив чашку дрожащими пальцами, почему-то не спешу подойти. Это ведь явно меня не касается? Но, вопреки своим домыслам, хватаю трубку и, зажав ее между ухом и плечом, усаживаюсь на тахту, стараясь не обжечься горячей чашкой, которую едва ли не роняю на пол, когда слышу…

— Таисия… — голос Даши обрывается сдавленным всхлипом, и мои пальцы вновь норовят ослабнуть.

— Даша? — удивленно выдыхаю и тут же напрягаюсь. — Откуда ты…

— Оскар дал мне номер твоей мамы.

Она замолкает, словно пытается подобрать слова… или сдержать слезы. Последнее вызывает какое-то беспокойное чувство. А от мысли, что Даша и Миша все это время знали о том, что связывает Оскара и мою маму, в груди все и вовсе сжимается.

Моя рука дрожит, но я притупляю волнение, крепче впиваясь пальцами в чашку.

Если и было что настоящего за последние полгода, так это наша дружба. Здесь я с готовностью прогоняю все сомнения прочь. По крайней мере, это то в чем у меня получается убедить себя.

— Послушай… — тяжело вздыхаю и опускаю горячее дно чашки на колено, не боясь того, что обожгусь. — Я знаю, ты считаешь, что я поступила ужасно, — качаю головой, — и прошу прощения у тебя за то, что не смогла прислушаться к твоим словам.

— Тай… — надломлено скрипит голос подруги, но я обрываю ее.

— Подожди, Даш. Уверена, тебе есть, что мне сказать, только позволь начать мне. Ладно? Пожалуйста. Просто выслушай. Я знаю, что скорее всего все вы уже поняли, куда я пропала… и я сильно виновата перед всеми вами, — закусываю нижнюю губу, а после выдыхаю горькое признание: — но больше всего я виновата перед Максом. И, к сожалению, этого никому из вас не понять. Просто… думаю, просто пришло время прекратить все это и быть честной с самой собой. — Нервно сглатываю и перевожу дыхание. — Но ты знаешь, мне нужна эта честность. Я верну Оскару кольцо… — Даша издает гортанный звук, который я пропускаю мимо ушей и продолжаю: — Я знаю, ты хотела для меня только самого лучшего… Пыталась помочь мне сделать правильный выбор. — Мне хочется сказать, какой Оскар замечательный, ведь в какой-то степени он действительно такой, но почему-то это оказывается невозможным после всего, что я узнала. — Но знаешь, наверное, у каждого в жизни свое понятие лучшего . Пускай для этого мне и пришлось сравнивать между сыном и отцом, — грустная усмешка касается моих губ. — Знаю, звучит ужасно… но я всего-навсего пыталась поступать так, как было бы правильно в моем возрасте… или для будущего… но так вышло, что, несмотря на все мои старания, свое самое лучшее я нашла именно в Максиме. Или он нашел это во мне. Не знаю… Просто он такой, понимаешь? Особенный. Безумный. До жути не подходящий и в тоже время самый необходимый. Он… он просто замечательный, Даш. И я больше не хочу этого отрицать. Я слишком долго цеплялась за ложь…

Даже не осознаю, в какой момент мои же слова накрывают меня волной пугающих эмоций, проникающих так глубоко, что мое сердце вздрагивает, когда они обнимают его. Так нежно и осторожно. Точно мягкий плюшевый плед. Наверное поэтому я не жалею о сказанном и не боюсь своей честности, ведь впервые за долгое время я говорю действительно что-то правильное. Пусть не ему. Но так необходимое для себя. Я искренняя в каждом слове. И прямо сейчас, после всех пролитых слез и выгоревших нервов, мое сердце сбрасывает многолетний груз и… исцеляется.

— Я знаю, что ты думаешь обо мне сейчас, — мой голос спокоен, в отличие от того, что происходит внутри. — Но прошу тебя, не молчи, Даш.

— Я… я не знаю, как сказать… дай мне… м-м-минутку…

И снова всхлип, напоминающий о том, что она плакала с самого начала и, наверное, все время, пока я изливала все, что слишком давно угнетало меня.

— Так… теперь ты действительно пугаешь меня, — тяжесть в горле мешает говорить, но и на другом конце провода снова повисает тишина. — Даш, да в чем дело? Скажи мне что случилось?

И тут рыдание вырывается из ее горла, и я с трудом разбираю:

— Макс… — внутри все сжимается, словно в преддверии чего-то непоправимого, — он… — рыдания, — Т— Т-Тай, я столько всего ему наговорила… Боже я такая тварь. Я так жалею обо всем… Это из-за нас он так… Это мы прогнали его…

— Что с ним, — из меня вырывается дрожащий шепот, будто я боюсь, что она услышит мой вопрос и даст ответ, к которому я не готова.

Тишина становится почти невыносимой, когда я наконец слышу…

— Он в реанимации.

Ее слова бьют меня в грудь подобно молоту, и в этот момент чашка выскальзывает из онемевших рук и падает на пол вместе с нетронутым чаем. Секунда, и я слышу звук отскакивающих от кафеля осколков. И он точно такой же, как у меня в груди, потому что прямо сейчас мой мир разбивается вдребезги.

— Что… Ч-ч-что т-т-ты такое говоришь? — в каком-то неверии лепечу я.

— Максим не справился с управлением… — голос Даши надламывается и превращается в истеричный поток звуков: — На нем даже не было шлема… Тай, мне так страшно…

Нет, нет, нет… Это… Это какое-то недоразумение.

Я поднимаюсь, перехватывая телефон влажной ладонью, но мои ноги подкашиваются, и я падаю обратно на тахту. Все что у меня получается — бороться за воздух, открывая и закрывая рот. Вот только долбящее по ребрам сердце затрудняет какое-либо действие.

Я зажмуриваюсь, пытаясь успокоить головокружение, от которого меня вот-вот стошнит. Все как-то слишком… чересчур… Я закрываю рот ладонью, отчаянно умоляя желудок остаться на месте.

— Подожди… — рука соскальзывает с моих дрожащих губ, и я только сейчас понимаю, что мой подбородок намок от слез. — Э-э-это какая-то ошибка… Чей-то глупый розыгрыш. Он недавно был у меня, и с ним все было в порядке…

— Господи, хватит, Тай. Ты что? Не слышишь меня? — теперь ее голос сквозит раздражением. — ОН ПОПАЛ В РЕАНИМАЦИЮ! И это не чертов розыгрыш, потому что Миша и Оскар там, в гребаной больнице, в которой прямо сейчас борются за жизнь Макса. — И снова Даша позволяет слабости взять над собой верх с помощью слез. — Господи… я даже не представляю, как рассказать обо всем Малике.

Я теряю связь с реальностью и единственное, что еще удерживает меня в ней, это голос Даши, то и дело прерывающийся на другом конце провода.

— В какой он больнице? — еле слышно прерываю стенания Даши. Она шумно всхлипывает и вздыхает. Затем еще раз, а после добавляет слишком тихо:

— В Баумана. На Госпитальной.

Запускаю пальцы в волосы и сжимаю их, мечтая разбить пелену слез, застывшую на глазах.

— Я выезжаю…

— Оскар, — она прерывает меня с тревогой в голосе: — Он все знает про вас… Макс приезжал…

— Даша, мне плевать ясно? Я сейчас же еду к нему!

Это последнее, что я говорю, скидывая звонок, а затем каким-то чудом нахожу в себе силы подняться и удержаться в вертикальном положении, чтобы сдвинуться с места, убрать осколки и начать собираться. Я даже умудряюсь оставить маме записку со следами своих слез, в которой прошу прощения за то, что позаимствовала у нее деньги на такси. Я обязательно ей все верну и объясню, но позже. Сейчас мне нужно увидеть его. Убедиться, что мой Милки жив. Что все те кадры, которые вертятся в моей голове кошмарной каруселью, это лишь игра моего больного воображения. С этой мыслью я беру с полки на кухне тысячную купюру, которую мама оставила на случай, если я не найду нужного в холодильнике, после чего, вытирая непрекращающиеся слезы, бегу в коридор, хватаю куртку Макса и, надев мамины кроссовки, не раздумывая мчусь вниз. Из-за отсутствия мобильного телефона я трачу еще минут двадцать, пока бегу к остановке, где на ходу торможу такси и незамедлительно прыгаю в машину, называя нужный адрес.

В груди так горит, что я прижимаю к ней ладонь и хочу потереть саднящее место, но лишь задеваю пальцами резной кулон, который висит на моей шее с того самого момента, как Макс ушел.

Дрожащими пальцами вынимаю его из-под майки и прижимаюсь к нему губами с тихой мольбой.

— Ты только не умирай, мой хороший. — Прикрываю глаза, но даже это не спасает меня от крупных капель боли, прорывающихся на мои щеки.

Господи. Я прошу тебя, не дай ему умереть. Только не он. Не мой Милки… Он не заслуживает. Он ведь такой хороший, ты ведь все видел. За что ты даешь ему новые испытания? За что хочешь забрать его у меня? Я ведь так… так люблю его. Господи, я люблю его. Так сильно, что дышать не смогу. Господи, умоляю тебя. Не забирай. Только не его…  

— Девушка… — доносится до меня сквозь мои внутренние стенания мужской голос, и я открываю глаза, моргая и совершенно не понимая, говорила ли я все это вслух, или оплакивала в своей душе. Но, судя по страдальческой маске на лице таксиста, ответ вполне очевиден. — Мы приехали.

— Простите, — сиплю я, судорожно вытирая лицо ладонями. — Простите, ради бога! — я срываюсь на истеричный смешок, всхлипывая. — Сколько с меня?

— Может вас проводить?

— Н-нет, — мотаю головой, прикрывая глаза и втягивая носом воздух. — Нет, все нормально… — шепчу я и нахожу в себе силы посмотреть на мужчину и улыбнуться ему неестественной улыбкой. — Вот, держите. — Кладу на подлокотник купюру, немного помятую. — Сдачи не нужно. Еще раз извините…

Я вылезаю из машины, оставляя позади себя ярый протест, чтобы я забрала сдачу, но, конечно же, этого не делаю. Потому что как в дурмане уже врываюсь в приемный покой. Каким-то чудом нахожу в себе способность все расспросить у дежурной медсестры. Она звонит по внутреннему телефону, уточняя недостающую информацию, и я слышу, что его уже перевели в палату интенсивной терапии. Вот только когда медсестра предлагает мне присесть, я делаю совершенно другое. Сначала действительно направляюсь к сиденьям, но затем незаметно прокрадываюсь в коридор, который ведет к дальнейшим отделениям больницы. Благо мне известен маршрут. Лет пять назад Феде здесь вырезали аппендицит, и я приходила его навестить. Господи… нашла что вспомнить. Хотя здесь практически ничего не изменилось, разве что цвет стен, по которым я перебираю руками. Я будто боюсь, что просто-напросто потеряю возможность двигаться и рухну, так и не дойдя до него…

Запах больницы проникает в ноздри и вызывает у меня тошноту. Но ничто не может замедлить мой шаг, когда я приближаюсь к посту ПИТа.

Я задыхаюсь, горло раздирает точно огнем. Но не останавливаюсь. Просто не могу этого сделать. Пусть ноги трясутся, а легкие сжимаются, блокируя поступающий в них воздух.

Перед глазами карусель из людей, медперсонала и зеленых стен. Но каким-то чудом мне удается проскользнуть мимо них всех. Я даже не замечаю кричащую мне вслед медсестру, когда пробегаю через пост и как в каком-то тумане бреду на ощупь. Заглядывая то в одну палату, то в другую. Но не нахожу ни Мишу, ни Оскара, ни Макса… Но я должна… Чей-то строгий голос звучит громче, и я практически чувствую движение позади себя, но умудряюсь увернуться и заскочить в последнюю дверь, где на меня оборачиваются две пары глаз… Я нашла их. Миша и Оскар действительно здесь и прямо сейчас смотрят на меня. На их лицах нет ни единой эмоции. Они бледные, напряженные и уставшие, будто не спали неделю. Миша делает шаг в мою сторону, кажется, он что-то говорит мне… А потом я замечаю безжизненное тело Макса и его лицо, которое теперь напоминает один сплошной синяк с кровоподтеками. Из горла вырывается пораженный всхлип, и в этот момент мои ноги слабеют, и я едва не падаю на колени, из последних сил цепляясь за дверную ручку.

— Вот она! Нахалка! Это что, проходной двор! Устроила здесь! Уведите ее! Немедленно! — гневный возглас вынуждает меня отшатнуться и удариться плечом о косяк, но я совершенно не чувствую боли. Точно так же как и не замечаю, как меня подхватывают две пары сильных рук и буквально выволакивают из палаты. Я хочу попросить их выслушать меня, но язык лежит неподъемным грузом. Перед глазами серая пелена и я не вижу лиц, только слышу ругательства медсестры и голоса мужчин, которые уносят мое обмякшее тело все дальше от бедного Милки…

— Оставьте ее! — внезапно грохочет знакомый бас, и только когда мое тело резко дергается в сторону, и я ударяюсь в чью-то грудь, понимаю, кто спас меня от грубых мужских рук. Оскар.

Проходит еще несколько секунд, и затем ворчливая медсестра скрывается за стойкой поста, а мы остаемся одни в небольшом холле. Я ощущаю себя нервной и совершенно дезориентированной. Сердце так громко стучит, что я даже не заметила, как Оскар оттеснил меня от лишних глаз.

— Оскар… я… — лепечу онемевшими губами, из последних сил цепляясь за лацканы его пиджака так, будто не доверяю своим нетвердым ногам. — Я должна…

— Успокойся. Поговорим обо всем дома.

Оскар пугает своим спокойствием. И я впервые вижу черноту его глаз. Наверное поэтому смысл слов не сразу доходит до моего затуманенного мозга, пока я не чувствую, как он направляет мое тело в сторону выхода.

Паника вмиг прожигает пересохшее горло, но я стараюсь заглушить ее коротким вдохом.

— Подожди. — Принимаю попытку отстраниться от сильного тела Оскара, вот только у меня не особо получается. — Стой, стой, с-стой... — бормочу, в отчаянии упираясь в крепкую мужскую грудь, потому что он игнорирует мои протесты и продолжает уводить меня от Максима. — Прошу, я должна увидеть его… пожалуйста…

Оскар хмурится, из-за чего морщины на его лбу становятся еще глубже. Но хватку не ослабляет, лишая меня всякой возможности на освобождение.

— Я устал и хочу домой.

— Но…

— Мы едем домой, Таисия.

Он снова пытается направить меня вперед, но каким-то чудом я нахожу в себе силы воспротивиться.

— Нет!

Дрожащими пальцами вновь впиваюсь в накрахмаленную рубашку Оскара.

— Я никуда не уйду, пока не увижу Максима.

— Ты не увидишь его.

Тошнота подкатывает к горлу от холодности в голосе Оскара, но, несмотря на это, я стараюсь держать голову как можно выше. По крайней мере, мне хватает смелости признаться себе в том, что я заслужила его жестокость. Однако это не значит, что смирюсь с ней.

— Но я хочу его видеть. Оскар, прошу тебя, — мой голос молящий, но теперь в нем сквозит что-то еще. Что-то похожее на беспомощную ярость. — Не поступай так со мной…

Только ему плевать. Оскар плотно сжимает челюсти, когда качает головой.

— Ты и так испортила ему жизнь, Таисия. Посмотри, что ты наделала. Если бы не ты, моего сына бы здесь не было.

Мое горло дергается, будто от удара.

Здесь.

Что он подразумевает под этим? Россию? Или реанимацию?

Горячие слезы щиплют мне глаза, но я игнорирую их, как и слова Оскара, которые норовят разрезать мое сердце до глубокой зияющей раны.

— Это неправда, — мотаю головой, едва ли не теряя стон боли. — Я не хотела этого… Ты не можешь винить меня!

Злость отчетливее кусает мои нервные окончания, которые вспыхивают огнем от желания впиться в шею Оскара.

Но вместо этого я лишь отчаянней сжимаю его рубашку. Мне нужно быть умнее.

Мысли хаотично мечутся в голове, пока я пытаюсь придумать хоть какой-то план. Все, что сейчас имеет значение, это получить возможность попасть в эту чертову палату. Я сойду с ума, если Оскар лишит меня этой возможности. А судя по всему, именно это он и намеревается сделать.

Тяжело сглатываю, прежде чем вложить в свой голос всю глубокую печаль, которая не имеет никакого отношения к этому мужчине.

— Ты злишься… и я понимаю тебя, но прошу, давай поговорим обо всем после того, как я побуду с ним. Умоляю тебя. Оскар. — Пальцы горят от того, с какой силой я стискиваю в них грубую ткань. — Я не прошу много… всего несколько минут. Дай мне всего пять минут.

Его лицо озаряет гнев, который в действительности уродует красивое мужское лицо. Но я абсолютно не воспринимаю возвышающуюся надо мной угрозу. Как он может быть таким черствым упертым бараном, что даже сейчас готов выяснять со мной отношения, когда все что должно иметь значение, — это его сын.

По крайней мере, для меня так.

— Хорошо, — я вздрагиваю от небрежного тона Оскара. — Я дам тебе побыть с ним пять минут. Но после этого ты перестанешь морочить Максиму голову.

Мой подбородок дрожит, пока я пытаюсь найти в его словах другой смысл. Однако строгий взгляд Оскара, который буравит своей тяжестью, убеждает меня в обратном.

— Что ты имеешь в виду? — я говорю так тихо, что сомневаюсь в возможности быть услышанной.

Но он слышит. И гнев еще сильнее охватывает мужественные челюсти.

— Я имею в виду, Таисия, — мозолистые пальцы почти любовно касаются моей щеки и вытирают с нее влагу, напоминая мне о немых слезах. — Что вы не будете вместе. — Я отшатываюсь от Оскара, но он заключает в плен мою руку, удерживая меня на месте. — Ты откажешься от него. А после я позабочусь о том, чтобы мой сын прошел лечение за границей. Подальше от дома. Это место убивает его. Парню лучше вернуться туда, где ему станет лучше.

Ужас застывает камнем в горле в тот момент, когда глаза болезненно расширяются.

Как я могла не заметить, сколько в этом мужчине чудовищного уродства? Как могла поверить его притворству и не увидеть этой грубой резкости и подлости?

— Неужели ты так поступишь с ним? — надломлено сиплю. — Тебе ведь даже ничего неизвестно…

— Нет надобности оправдываться, Таисия. Я знаю все, что мне необходимо. Ты не сделала ничего плохого. Ты была свободной женщиной. И я не могу тебя в чем-то упрекать. Но надеюсь, ты понимаешь, что никаких отношений быть между вами не может? — Смотрю на него с замиранием сердца. — Прекрати с ним любые контакты. Этот человек разрушит и твою, и мою жизнь. Не дай ему сделать этого.

Я открываю рот, но практически сразу закрываю его, не находя ответа на грубость слов Оскара. Я могу понять все, только вот то, что он указывает мне на мои права и одновременно распоряжается жизнью Макса, поражает меня больше всего.

— Вы спали после того, как он вернулся?

Новый удар выбивает еще один вздох из моей вздымающейся груди. Оскар загнал меня в угол. В прямом и переносном смысле. Как он вообще может говорить все это, пока жизнь его сына хрупка, как тонкая нить?

— Да. — Я даже не понимаю, в какой момент слова срываются с моих соленых губ. — Один раз.

И мне не жаль. Больше нет.

Оскар прищуривается.

— Понравилось?

Я пытаюсь найти в его лице хоть малейший намек на ухмылку, но ничего подобного. Оно суровое и каменное как северная гора.

И это становится последней каплей перед тем, как я выдергиваю руку из его хватки, но, потеряв равновесие, ударяюсь лопатками о стену.

— Прекрати, — горький шепот царапает горло. — Пожалуйста, Оскар. Не говори мне больше ничего. Как ты можешь быть таким… — запинаюсь, — твой сын в тяжелом состоянии. Неужели даже сейчас ты не проявишь к нему человечности?!

— Не тебе мне говорить о человечности. Ты была милосердна ко мне, когда спала с ним?

Он провоцирует меня. Хочет заставить почувствовать себя виноватой, вот только у него не получится. Я не доставлю ему такого удовольствия. Не после того, как узнала о истинной сущности этого мужчины.

Сжимаю зубы до боли. А потом делаю порывистый вздох и шагаю к Оскару.

— Я отвечу на любой твой вопрос, если ты ответишь на мой. — Сглатываю ком в горле. — Ты когда-нибудь любил меня? — шиплю вполголоса. — По-настоящему. Не из-за страха оказаться на скамье подсудимых. А потому, что ты действительно полюбил девушку, которую случайно сбил?

Молчит, сохраняя самообладание. В отличие от глаз, которые вспыхивают чуждой ему эмоцией.

— Неужели все, во что ты заставил меня поверить, было ложью?

Мой подбородок вновь дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость.

— Не все, — наконец отвечает он, но я слишком быстро жалею об этом. Однако Оскар не успевает продолжить, когда наше внимание неожиданно привлекает осуждающий голос… Миши.

— Прекратите оба.

Вернув мне предупреждающий взгляд, Оскар бросает ему:

— Миша, иди в машину…

— Отец, уйти лучше тебе. — Брови Оскара взлетают от удивления.

— Что? — он поворачивается к старшему сыну, который успокаивает его, сжав плечо. — Я еще не закончил.

— Иди в машину, пап, прошу тебя, — голос Миши наполнен тяжестью переживаний, точно так же как его взгляд и лицо, искаженное маской сострадания. — Выясните отношения дома. А сейчас пускай она побудет с ним.

Я с ужасом смотрю на то, как Миша снимает свой халат и через секунду протягивает мне, кивая в сторону палаты:

— Иди. Думаю, если бы Макс был в сознании, он бы хотел тебя видеть.

Пульс долбит по вискам так, что выбивает из меня любую возможность заговорить. Наверное поэтому с минуту я в каком-то неверии смотрю на протянутый халат, но все же принимаю его и занимаю сторону Миши, словно сейчас он моя единственная стена перед Оскаром.

— Иди, Таисия, — поторапливает Миша.

Кивнув, неуверенно снимаю куртку Милки, отдаю ему и накидываю на плечи халат, избегая встречаться взглядом с Оскаром и медсестрой, высунувшей свой длинный нос из-за стойки, а затем поворачиваюсь лицом к дверям, откуда меня выволокли несколько минут назад.

Я делаю первый шаг, когда слышу позади себя какой-то шорох, а потом спину простреливают приглушенные слова Миши:

— Пусть идет, пап. Никто из нас не знает, сколько ему осталось.

Нет, нет, нет… Не говорите так!

Я как можно скорее прячусь от них, словно смысл этих ужасных слов навсегда остался позади дверей, которые я только что закрыла за собой…