Глава 36

В воздухе такая тяжесть, что напряжение искрится внутри меня еще сильнее, буквально сигнализируя о нарастающем страхе. Он буквально скручивает мои вены огнем. Парализует своей интенсивностью. Вот только вопреки всему тело трясет от дикого холода. Такое ощущение, что здесь нет места жизни, и что-то невидимое вот-вот вытеснит меня отсюда. Будто мое присутствие здесь лишнее.

Сглотнув тяжелый ком в горле, я прикрываю глаза и убираю от двери трясущиеся руки, пытаясь не разучиться стоять без поддержки. Дрожь под кожей нарастает до предела. Облизываю пересохшие губы, и с них срывается судорожный вздох, когда я нерешительно разворачиваюсь к Максу.

Зажмуриваюсь, глотая горечь поражения.

Боже…

От одного лишь взгляда на изувеченного блондина сердце сжимается в яростной агонии, а после беспомощно падает кубарем куда-то вниз. Только в том месте, где оно секунду назад горело теплом, еще-что осталось. Я не знаю, что это, но в груди щемит так, что груз, давящий на мои плечи, умножается во сто крат. Однако я стараюсь не позволить этому обездвижить себя. У меня нет права быть слабой сейчас.

Соберись, Таисия.

Ладони вспыхивают жжением, так сильно ногти впиваются в них. Но я не сразу осознаю это. Внутри такой хаос, что мое тело полностью дезориентировано в пространстве. Мне требуется несколько секунд передышки, чтобы осознать, что происходит и где я нахожусь. Господи, как мне вынести то, что открывается моему взгляду, когда я заставляю себя открыть глаза и посмотреть на неподвижное тело Максима.

Такой беспомощный и уязвимый…

Сдавленный всхлип вырывается из груди.

Нет. Он не может оставить меня. А я не готова потерять его, когда еще толком не успела обрести. Что-то непоправимое произошло, и я не понимаю, в какой момент мы допустили ошибку. Он, словно невидимая дымка, что лишь дразня коснулась моих пальцев, а теперь намеревается с холодной жестокостью исчезнуть в воздухе, который душит меня, но я упрямо проталкиваю его в горящие легкие.

Проталкиваю сквозь боль.

Абсолютную и невыносимую под тяжестью атакующей паники.

Внезапно двери распахиваются, и я испуганно оглядываюсь назад, замечая на пороге недовольную медсестру. Тревога сворачивается узлом в животе одновременно с тем, как решительно женщина сокращает расстояние между нами.

— Бахилы нужно надеть, здесь не проходной двор. Совсем уже обнаглели, — она сурово окидывает меня взглядом, показывая всю свою неприязнь ко мне, а потом добавляет: — Устроила здесь черт знает что. У тебя пять минут, время пошло.

С этими словами женщина вручает мне бахилы и покидает палату. А я так и стою, будто разучилась дышать.

Но я должна.

Рассеянно надев одноразовые чехлы на обувь, нервно переступаю с ноги на ногу и провожу ладонями по животу, пытаясь унять ужасную дрожь. Тщетно. Шагаю вперед, проглатывая поток новых слез и рвано выдыхая воздух через рот, однако вернуть его обратно в легкие не выходит. Он застревает в горле.

Потому что мой взгляд в очередной раз находит изувеченное лицо Милки… Только на этот раз я так близко, что вижу засохшую кровь в его светлых волосах, а во рту трубку, которая свидетельствует об искусственной вентиляции легких.

Неужели он не может дышать сам?

От подобной мысли кровь отливает от лица с неумолимой скоростью.

На нем даже не было шлема…

Слова Даши по-прежнему цепляются за край моего сознания каким-то ужасом, но тишина вокруг заставляет нервничать еще сильнее, особенно когда до затуманенного рассудка доносится тихое пиликанье мониторов.

Медленно перевожу остекленелый взгляд на равномерно вздымающуюся грудь, замечая на ней помимо татуировок множество кровавых ссадин и электродов. Протягиваю руку, будто хочу коснуться Макса и убедиться, что тепло еще не покинуло его тело, но, струсив, отчаянно сжимаю пальцы в воздухе.

Господи, как не сломаться от его уязвимости? Видеть этого парня, всегда сияющего жизнью и безумием, таким безжизненным сейчас — сродни самой настоящей пытке. Как отмотать назад и не допустить этой непоправимой ошибки? Зачем я вообще его отпустила? Я ведь видела, в каком он был состоянии, вот только даже не подумала о том, что он сядет на мотоцикл… Глупая, какая же я глупая.

Чувство вины застает меня врасплох, и я закрываю лицо ладонями, мотая головой и отказываясь верить в реальность, которая обрушилась на меня грозовым ливнем.

Как мне облегчить боль? Как научиться не плакать при виде его состояния?

Как, черт возьми?

Желание избавить Милки от проклятых проводов и иголок зудит под кожей. Точно так же, как и желание обнять и забрать себе все его страдания. Хочется зацеловать каждый сантиметр, принадлежащий его неподвижному телу. Но я боюсь… боюсь, что он не почувствует меня.

Этот страх сгущается вокруг меня черными клубами дыма. Холод пронизывает каждую мою клеточку. Прорастает в самую глубь, точно уродливые корни кошмаров. Еще немного, и я покроюсь льдом. Как будто здесь не место живому теплу. Напряжение заполняет все пространство вокруг, окончательно мешая мне дышать. Центр гравитации в моей голове смещается, и я едва ли не позволяю коленям подкоситься.

Каким-то чудом ватные ноги все же удерживают меня в вертикальном положении. Но это не отменяет того, как беспощадно мое тело скручивает от пугающих эмоций. Клянусь, я даже не понимаю, что в какой-то момент, как ненормальная, сжала в кулак тот самый кулон и приложила его к губам, которые неосознанно читают молитву.

На мгновение зажмурившись, я делаю еще один глубокий вдох в попытке найти в себе силы, чтобы вытерпеть боль, разрывающую сердце. Но когда снова смотрю на Милки, все становится только хуже. Боль пинает меня под рёбра, прежде чем рывком добирается до горла и жжет его подобно разгоряченной лаве, окрашивая все перед глазами в красный цвет.

Мои колени ударяются о металлический поручень кушетки, немного приводя меня в чувство. Резкий вдох заканчивается всхлипом, и я выпускаю крест, позволяя ему тяжестью упасть на грудь, после чего вытираю холодными ладонями с лица соленую влагу. Во рту появляется привкус горечи, когда я мешкаю, но все-таки набираюсь смелости и осторожно накрываю его неподвижную руку своей.

Удары собственного сердца оглушают. Я хочу почувствовать что-то еще, однако больше ничего. Нет, нет, нет… Нервно сглотнув, сжимаю чуть крепче, наконец позволяя слабому теплу проникнуть под кожу. Еще… Облегчение почти расцвело в груди. Почти. Вот только само прикосновение оказывается безответным. Абсолютно. Ни единый мускул не потревожил его уставшего лица. Это убивает меня, это настолько мучительно, что мои вены наполняются жидким льдом, замораживая все, что помогало моему сердцу заполняться надеждой.

Почувствуй меня.

Горячая капля с новой силой обжигает щеку, но я быстро вытираю ее, будто боюсь, что Макс внезапно откроет глаза и застанет меня рыдающей возле его кровати. Но этого не произойдет, даже если я задохнусь рыданиями на его груди. Подбородок дрожит, напоминая о моей слабости. Эмоции настолько сильно захлестывают, что мне с трудом удается преодолеть оцепенение и прошептать с дрожью в голосе:

— Зачем же ты уехал от меня… — Качаю головой, а потом прикрываю рот ладонью, чувствуя, как горечь царапает горло.

Я вот-вот разрыдаюсь от беспомощности, но вместо этого сжимаю пальцы на его безжизненной кисти сильнее, словно хочу причинить легкую боль, которая заставит Максима отреагировать на нее и посмотреть на меня, но ничего не происходит. Его веки безнадежно прикрыты, лишая меня возможности раствориться в его морских глазах.

Страх не увидеть их больше никогда растекается под кожей морозным ночным инеем.

— Ты слишком любишь жизнь, чтобы так просто от нее отказаться, — шепчу сквозь слезы, а затем приближаюсь к его лицу и несмело касаюсь уголка его разбитых губ своими. — Почувствуй меня, Милки, — я оставляю тихие слова на его губах безответным поцелуем. Дрожь сокрушает мое горло болью, но я вновь пытаюсь достучаться до него: — Я знаю, ты чувствуешь меня… ты должен, Максим… — голос надламывается, когда мои пальцы до боли и отчаяния впиваются в мужскую руку, но даже несколько капель, что падают с моих ресниц на его щеку и подбородок, не оказываются услышанными.

Это все неправда. Он сейчас откроет глаза. Я всматриваюсь в его неподвижное лицо так долго, что действительно вижу, как вздрагивают ресницы. В этот момент мою грудь простреливает стрелой, что распадается паутиной электричества по всем нейронам. Я схожу с ума, или он действительно моргнул? Моргнул ведь? Внутри вспыхивает какая-то непонятная мне эмоция, и я прикусываю нижнюю губу, пытаясь найти подтверждение того, что это не игры разума.

Но, кажется, именно так и есть, потому что прямо сейчас я неосознанно погружаюсь в детское воспоминание, которое впервые сломало меня…

Когда-то у меня был маленький рыженький песик. Я нашла его, брошенного на окраине поселка, в котором жила у бабушки целое лето. Он был такой напуганный и одинокий, почти как я. Не знаю почему, но я не смогла пройти мимо него и забрала себе, наивно полагая, что у взрослых такое же доброе сердце. В этот же вечер мама выставила меня вместе с ним за порог бабушкиного дома. Но я не бросила щенка, как я могла? У моей бабушки был небольшой погреб, и я отнесла его туда. Три месяца ходила к нему тайком, кормила и играла с ним. Так прошло целое лето, а когда мама забрала меня в город, я каким-то чудом умудрилась увезти его с собой. И даже дома в городе мне удалось прятать его от мамы целую неделю в шкафу. Однажды я возвращалась со школы и увидела в пожелтевшей траве рыженькое пятнышко. Оказалось, его переехала машина во дворе. Потому что мама выкинула его на улицу, надеясь, что он найдет свою участь где-нибудь подальше от нашего дома. Но она настигла его на той дороге, по которой я всегда ходила в школу. Мне было плевать на грязь, в которой он лежал. Его тельце было уже холодным, но это не помешало мне принести его обратно в дом и укутать в полотенце. Я просидела с ним так до самого вечера. Согревая в своих объятьях. Такого маленького и беззащитного. И в какой-то момент я действительно увидела, как он дышит. Он дышал, когда зашла моя мама и вырвала холодный комочек у меня из рук. Дышал, когда она сквозь крики и мои слезы несла его в подъезд, где выкинула безжизненное тельце в мусоропровод. Уже потом я поняла, что на самом деле он был мертв, но до сих пор помню, как видела, будто его маленькая грудка вздымается. В момент, когда теряешь самое дорогое, ты можешь видеть то, что хочет твой раненый мозг. Действительно видеть и верить в это. В психологии подобное называется защитной реакцией.

Поэтому сейчас я нахожу силы признаться себе в том, что просто-напросто выдала желаемое за действительное. Макс не моргал. Показания его датчиков тоже остаются неизменными. Я просто хотела, чтобы он отреагировал. Хоть как-то. Малейший знак, что слышит мой голос. Хоть что-то. Но он слишком далеко, чтобы почувствовать меня. И это осознание превращает мою веру в серебряную пыль, которая бывает, когда стекло разбивается на мельчайшие осколки.

Затаив дыхание, я давлюсь сдавленным звуком, прежде чем что-то окончательно ломается во мне и заставляет вместе с гортанным стоном опуститься на корточки.

— Я не верю тебе, — всхлипываю, в отчаянии прижимаясь лбом к руке Макса. — Не верю…

Потираясь лбом о его разбитые костяшки, ощущаю, как мои плечи начинают содрогаться в беззвучном рыдании. Слезы смешиваются на моих губах с металлическим привкусом, когда я покрываю его раны на руке поцелуями. В каком-то бреду я поднимаюсь и оставляю последний под его сердцем. Там, где моя любимая шоколадка. Я задерживаю свои дрожащие губы на этом месте дольше положенного.

— Ты не можешь оставить меня. — Еще один поцелуй там, где его сердце едва бьется. Но мне достаточно нескольких ударов, чтобы захлебнуться горьким облегчением. — Я не успела сказать, как сильно люблю его, — шепчу едва слышно его сердцу, — прошу тебя, не прекращай биться. Позволь сказать ему эти слова, глядя в глаза. Я ведь… я ведь правда люблю его.

Прижимаюсь губами к любимой татуировке:

— Прости, что так поздно…

Звонкое дилиньканье просачивается в мой мозг сквозь туман слез. Еще один громкий звук вынуждает вскинуть глаза и увидеть на одном из мониторов подпргивающие зеленые линии. Интенсивность писка нарастает, а после я уже перестаю воспринимать реальность как таковую… Все происходит как-то спутано, и я не успеваю понять, в какой момент меня что-то оттесняет в сторону.

Стена. Все, что помогает мне удержать себя в вертикальном положении, пока я с ужасом пытаюсь сосредоточиться на разворачивающейся картине.

Сквозь белый шум до меня с трудом доносятся тревожные указания медицинского персонала. Все как в замедленной съемке. Люди в белых халатах смазываются перед глазами в одно мутное пятно.

Он пошевелил пальцем. Я видела это! Видела!

Прикрыв рот рукой, растерянно пячусь по стеночке, вот-вот собираясь поделиться вспыхнувшей надеждой с Мишей и Оскаром, однако внезапно раздавшийся писк отзывается в груди ударом шаровой молнии. Он не такой, как я слышала до. Этот не прерывается, скручивая пронзительным звуком все мои внутренности в узел. Сердце, что мгновение назад так наивно окрылилось, вновь оказывается подбито. А потом я слышу то, что оборачивается вокруг моего горла невидимой удавкой:

— Пульс падает… нарушение ритма…

Паника душит меня.

— …0,7 Атропина внутривенно…

— У него асистолия…

— Сергей Иванович…

— Твою мать… — тихо-тихо. — Галя, готовь дефибриллятор…

Я даже не отдаю себе отчета, когда мои колени подкашиваются, и я сбиваю что-то с тумбы, привлекая к себе внимание взбудораженного медперсонала.

— Посторонних за дверь! Живо, черт подери!

Дальше все как в тумане. В каком-то оцепенении меня выводят из палаты, передают в объятия Мише. Краем уха я улавливаю то, о чем говорят ему о Максе, и у меня кровь стынет в жилах. Но чертов язык точно прирос к небу, я даже не могу воспротивиться, когда Миша подводит меня к Оскару, рассказывая ему о том, что состояние Макса критическое. После этого он практически сразу исчезает. Или мы наоборот очень быстро уходим, но совершенно в другом направлении.

— Оскар… отпусти.

Мой голос едва уловим, но этот мудак слышит меня, потому что я чувствую, как его пальцы впиваются в мою талию, когда Оскар подталкивает меня к лифту.

— Мы не можем уйти, — успеваю развернуться лицом к нему, замечая, как он невозмутимо нажимает на кнопку. — Ты слышишь меня? Да отпусти же! Отпусти меня! Оскар! Мы не можем… Мы должны быть рядом! Твоему сыну…

Мои крики обрываются одновременно с тем, как он грубо хватает меня за предплечье и дергает на себя, чтобы опалить ухо яростных дыханием:

— Если хочешь еще раз увидеть его, закрой рот и иди со мной в машину. На все остальное есть Миша. Ты больше здесь не нужна. Уяснила? — на грани рычания срывается с его напряженных губ, а я лишь открываю и закрываю рот от злости, которая клубится в его глазах.

Он пугает меня. Пугает своим желанием отдалить меня от Максима.

Тяжело сглатываю.

— Хорошо, — глухо отвечаю я, кивая и решая не устраивать скандала в больнице, рисковать сейчас не стоит, ведь, судя по всему, Оскар настроен серьезно. Провоцировать его сейчас тоже не кажется лучшей идеей. Но как я могу уйти, когда мое кровоточащее сердце сейчас ломится в спину, толкая меня назад. Туда, где я оставила его одного…

Двери лифта открываются, и Оскар снова резко тянет меня за собой, заставляя оступиться.

Я больше не смотрю на него. Ни тогда, когда мы едем вниз, ни тогда, когда его ладонь ложится неприятной тяжестью на поясницу. На людях же он чертов джентльмен. Ублюдок. Моя ненависть к нему кипятит вены. Как он может быть таким жестоким? Не ко мне. К сыну. Неужели его не пугает мысль потерять его?

Прикрываю глаза и качаю головой.

Оскар отпускает меня и первым садится в машину, но я так и не решаюсь потянуть дверную ручку, разрываясь от противоречий внутри. Однако успокаиваю себя мыслью, что Миша остался там, и, как что-то узнает, обязательно позвонит. Я молюсь, чтобы он именно так и сделал, иначе сойду с ума от догадок. В голову лезут дебильные кадры из фильмов, где все эти пищащие мониторы и суета вокруг больного обычно ничем хорошим не заканчиваются. Но я нахожу в себе силы не думать о плохом исходе и, распахнув двери, быстро сажусь на свое место.

Впервые меня охватывает такое безжалостное чувство, что я нежеланная и чужая в одном пространстве с ним. Ну и пусть. Это даже неважно, потому что я и сама не хочу находиться здесь. С этим мужчиной. И все же, по какой-то причине Оскар продолжает перекрывать мне кислород, удерживая рядом с собой.

Мне становится трудно дышать.

От его спокойных размеренных движений.

От того, что я могла испытывать к этому человеку светлые чувства.

От того, что я верила ему.

А потом телефон Оскара оживает на панели, и мой пульс резко замедляется, но только для того, чтобы подняться до таких пределов, чтобы сбить дыхание. Не торопясь, он протягивает руку, а мне внезапно хочется придушить его за такую беспечность. Я даже не знаю, кто это звонит. Но сердце тлеет от надежды, что это Миша.

— Хорошо. Я же говорил. Позже. А теперь езжай домой.

Оскар кладет трубку и, бросив телефон на приборную панель, продолжает вести машину как ни в чем не бывало.

Я жду. Пускай это ожидание сдирает с меня кожу слой за слоем, но я жду, что Оскар все же нарушит мучительное молчание и скажет то, что поможет мне хоть немного заглушить внутреннюю ломку. Но ничего не происходит. Оскар не нарушает тишины, а я теряю последние крупицы самообладания.

— Кто это был?

Тишина.

— Оскар, ответь мне! — взмаливаюсь я.

— Ты знаешь кто.

Ублюдок, не мучай меня!

— Что? — впиваюсь в него взглядом. — Что он сказал?!

Оскар нарочно выдерживает паузу, безжалостно играя на моих взвинченных нервах, прежде чем ответить:

— Жить будет.

Два слова, которые купируют мою боль, однако не полностью. Потому что безразличие, прозвучавшее в его голосе, вызывает у меня тошноту.

Затем я наблюдаю, как Оскар лезет во внутренний карман пиджака, и через мгновение на мои колени прилетает телефон.

— Видимо, у тебя была такая увлекательная ночь, что ты кое-что забыла.

Конечно, я понимаю. Оказаться в дураках — малоприятная перспектива. Но он обманул меня первым. И не единожды.

По крайней мере, я была искренней, когда села на мотоцикл Макса и умчалась навстречу непоправимым последствиям, расплата за которые оказалась слишком жестокой.

Дальнейшую дорогу мы проводим в тишине, потому что на этот раз в ней нуждаюсь я.

Жить будет.

Все, что я твержу про себя.

Все, что имеет для меня значение.

А как только машина останавливается возле ворот, я первая выскакиваю из неё и как можно скорее мчусь в дом. Не снимая обуви, следую на кухню, яростно сжимая в кулаке свой мобильник.

Мне нужно выпить. Он тащил меня домой не для того, чтобы признаваться в любви и тем более вести светские беседы. Что-то мне подсказывает, что только сейчас я увижу его истинное лицо. Но я готова. Готова как никогда. Потому что на этот раз не отступлю от своего. Я устала бояться.

Дрожащими руками наполняю бокал вином и делаю быстрый большой глоток, затем еще один, надеясь на то, что алкоголь заставит меня забыть пугающие кадры в больнице. Но это не помогает…

Опустив пустой бокал на стол, упираюсь в него ладонями, чувствуя, как дрожь все еще пронзает каждый сантиметр моей плоти. Эмоции. Они горят во мне с пугающей интенсивностью. Но сейчас злость притупляет боль переживаний за Макса. Особенно когда я улавливаю позади себя приближающиеся шаги.

Нервно провожу языком по зубам, сильнее впиваясь пальцами в холодную столешницу. Так… Ладно. Этого разговора все равно не избежать. Лучше покончить со всем прямо здесь и сейчас.

С этой мыслью я набираю полные легкие воздуха и разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, но моя уверенность гаснет, стоит мне столкнуться с неожиданно слишком близко оказавшимся Оскаром.

— Ну наконец-то скромная и милая Таисия показала свою истинную сущность. А я уж думал, что у моей невесты нет секретов?

Дыхание перехватывает, и я врезаюсь бедрами в край столешницы. И, по всей видимости, моя реакция забавляет Оскара, потому что он делает еще шаг, который заставляет меня чувствовать себя не комфортно в плену мужественного запаха. Несмотря на то, что мой бывший будущий муж оказался последним мудаком, он по-прежнему пахнет как лесной Бог. Но это больше не волнует меня. Не так как раньше.

— Боишься? — ухмыляется он, подцепляя пальцами локон моих волос.

Дергаю головой, не желая каких-либо прикосновений, после чего снова встречаюсь с мрачным взглядом. Я догадываюсь, что спокойствие Оскара такое же напускное и лживое, как и он сам, только это не останавливает меня.

— А стоит? — твержу почти уверенным тоном, но быстро вздымающаяся грудь выдает мое взволнованное состояние. И, к сожалению, именно эта часть меня привлекает его внимание, из-за чего на лице Оскара появляется небрежная улыбка, которую он стирает ладонью, и снова заглядывает мне в глаза.

Он усмехается, окидывая взглядом мой внешний вид. А я понимаю, просто не будет.

— Ты только посмотри на себя.

Чувствуя издевательские нотки в его голосе, сильнее впиваюсь пальцами в края столешницы.

Скорее бы все закончилось.

Ты справишься, Таисия.  

Возможно, мне стоило бы как минимум оскорбиться, но вместо этого я смотрю на него с вызовом во взгляде, когда произношу сухо:

— И что же во мне не так? — пальцы почти онемели, так крепко я сжимаю их.

— Отсутствие важной детали под твоей майкой.

Его взгляд в очередной раз находит мою грудь, вот только я и не думаю ее прикрывать. И это тоже не ускользает от внимания Оскара.

Почесав аккуратную щетину большим пальцем, он внезапно хватает меня за подбородок, вынуждая пораженный вздох рассыпаться в густом воздухе. Густом от его близости.

— Думаешь, расхаживать по улице без лифчика умная идея?

Сомкнув челюсти до боли в зубах, я пытаюсь высвободиться из его хватки, но, разумеется, он не позволяет этого.

— Нравится делать из меня дурака? — он прищуривается, еще сильнее нависая надо мной. — Или может захотелось почувствовать себя молодой безмозглой девкой?

Подобно стихийному бедствию, в груди нарастает горячий ком раздражения, который слишком быстро становится причиной моего тяжелого дыхания.

— Глупая выходка, Таисия. Тебе не стоит забывать, какую должность занимает твой муж, и в каком виде ты должна появляться на людях.

Лицо Оскара так близко, что я вижу, как играют желваки на его мужественных скулах. Но слова, которые повисли в искрящемся напряжением воздухе, заставляют меня проворчать сквозь зубы:

— Ты еще не стал им.

Изумленно хмыкнув, он выпускает мой подбородок, оставляя на коже жалящий след грубости, после чего я чувствую нежное прикосновение костяшек к своей щеке. В горле что-то дергается, когда я резко сглатываю. А потом слышу угрозу…

— Но стану.

Никогда.

Однако его уверенность буквально буравит мою кожу слой за слоем, проникая так глубоко, что теперь зудит на краю моего терпения. Если он думает, что я останусь с ним после всего дерьма, то он действительно любит оставаться в дураках.

Стискиваю зубы.

Этого не будет.

— Силой потащишь?

Вздергиваю подбородок, сжимая и разжимая пальцы, которые уже затекли до невозможного.

— Считаешь, потребуется сила?

Рот наполняется горечью. Мне не нравится то, что я услышала в его голосе.

Оскар хмурит брови, опуская взгляд ниже моего лица. В то же мгновение глупое сердце сжимается и ноет, точно предчувствует что-то неладное. Но я не могу понять, что именно, пока длинные пальцы Оскара с ловкостью гребаного фокусника не вытаскивают кулон Милки из-под майки. Рывок. Тихое аханье. А потом моя кожа вспыхивает болью.

Запаниковав, быстро провожу ладонью по задней поверхности шеи и спускаюсь ниже, затем перемещаюсь на грудь, где секунду назад я чувствовала неровные края креста. Но его на мне больше нет.

Волна тревоги поднимается вверх и тут же застревает прямо в горле, вынуждая пульс забиться в точности как пейнтбольный шарик… А когда я вижу покачивающийся перед глазами кулон, кровь наполняется холодом.

— Отдай… — тихо вырывается из меня, но как только я порываюсь выхватить цепочку, Оскар прячет крест в кулак, покачивая указательным пальцем.

— Вот видишь, Таисия, есть вещи, которые не требуют применения силы. — У меня сводит живот. — Тебе дорога эта безделушка? — пауза. А потом он рявкает: — Отвечай.

Проглатываю ком в горле, ощущая, как горькая тревога нарастает в груди вместе с несокрушимой потребностью раздавить мое сердце.

— Да, — сипло.

Оскар улыбается, позволяя глубоким синим глазам почернеть, как штормовое небо.

— Хорошо, — кивает он. — На что бы ты пошла ради того, чтобы сохранить эту вещь? — Оскар отступает, но только для того, чтобы включить поджиг, после чего конфорка вспыхивает огнем. — Если мне не изменяет память, она дорога моему сыну, — произносит он, не сводя с меня глаз, когда подносит крест прямо к пламени.

В этот же момент во мне все обрывается, но вопреки замершему сердцу, мое тело подается вперед, и я цепляюсь за свободную руку Оскара.

— Прекрати… — шепчу сквозь дрожь в горле. Он не может быть настолько гнилым. — Просто отдай мне кулон. Пожалуйста. Я должна вернуть его.

— Уверена, что так ты должна просить меня об услуге?

Он разжимает пальцы, и цепочка спускается ниже, позволяя кресту утонуть в пламени.

— Нет!

Под раздирающий крик я пытаюсь оттолкнуть Оскара, чтобы дотянуться до кулона, но с таким же успехом могла бы попытаться сдвинуть стену.

С ужасом наблюдаю, как пламя добирается до древесины, и один уголок вспыхивает яркой оранжевой точкой. Нет… Ублюдок. Ненавижу. Ненавижу!!!

Слезы буквально режут глаза, но я глотаю их. Он не получит ни одной.

Я не знаю, что движет мной, когда я набрасываюсь на его рот и кусаю за нижнюю губу с такой силой, что в следующее мгновение на языке взрывается металлический привкус крови.

Ругательство Оскара смешивается с гортанным рычанием, после чего он отталкивает меня, но я, воспользовавшись минутной заминкой, успеваю выхватить из его пальцев кулон.

Задыхаясь, пячусь на безопасное расстояние, совершенно не чувствуя боли, когда сжимаю разгоряченный крест. Уверена, завтра на этом месте будет ожог, но сейчас мне плевать. Я успела. Не позволила сгореть тому, что важно для Милки.

Постепенно до меня доносится смех Оскара, словно все это время я была в мыльном пузыре, но теперь он лопнул и я вновь слышу раздражающий звук, прокатывающийся по моей спине холодной волной мурашек.

— Такая дерзкая, — жеманничает он, вытирая с подбородка каплю крови. — Не знал, что мне может такое понравиться.

— Нужно было больше времени проводить со мной в постели, — вырывается из меня необдуманное рычание, и глаза Оскара угрожающе впиваются в меня, позволяя опасному блеску сжечь все красивое, что я когда-то видела в них.

— Вот что я тебе скажу, дорогая, — он делает шаг вперед, я два назад, огибая кухонный островок, на котором больше никогда не буду готовить. — Судя по всему, тебе уже известно о том, что твоя мамаша всунула свой нос в мои дела, решив удачно выдать замуж дочурку неудачницу . — Адреналин, возмущение и презрение взрываются в моих венах. — Что ж, проблемы, которые обещала мне твоя мать, были куда хуже перспективы жениться на смазливой мордашке. К тому же, для своего возраста ты действительно прекрасно выглядишь. Этого у тебя не отнять. — Откидывая края пиджака в стороны, он убирает руки в карманы брюк. — Да мне и самому для статуса нужна была жена. А тот факт, что брак с тобой сулил мне поддержку в стенах прокуратуры, делал все до невозможного удачным стечением обстоятельств. Так что предложение твоей матери было для меня не совсем проблемой. Но тот факт, что она считает, будто может мне указывать, что я должен делать… — он поджимает нижнюю губу, качая головой. — Нет. Не может. И я докажу ей это, когда ты станешь моей женой…

Сердце пропускает удар, побуждая меня перебить этот невыносимый монолог:

— Я не выйду за тебя!

Оскар удивленно вскидывает бровь, после чего фыркает, будто я сказала какую-то ерунду.

— Если из-за жалкого куска дерева ты была готова вырвать из меня кусок мяса, что ты сделаешь, если вместо кулона в моих руках будет жизнь Максима?

Мои глаза распахиваются от ужаса одновременно с тем, как сердце в груди делает тройное сальто и на последнем ломает себе кости. Я больше не могу выносить его общество. Он мне отвратителен. Никто и никогда не вызывал во мне таких тошнотворных эмоций, даже Федя, которого я застукала со шлюхой в своей же постели.

— Что ты такое говоришь… — шепчу, с трудом обретая возможность говорить. — Он же твой сын, Оскар.

— Я говорю, чтобы ты подумала…

Стиснув крест до невыносимого жжения в руке, я зажмуриваюсь, не желая больше его слушать.

— Нет! Ты… — я замолкаю, просовывая руку с кулоном в задний карман джинсов и оставляю его там, а взамен беру кольцо, которое намеревалась сегодня вернуть Оскару. Сейчас как нельзя кстати будет сделать именно это. — Мне не нужно думать.

Открыв глаза, я протягиваю дрожащую руку и кладу на стол кольцо, замечая выраженную красноту на ладони. Этот ожог навсегда останется на моей коже клеймом уродства в память о том, какими могут быть мужчины…

Медленно, очень медленно я поднимаю взгляд на Оскара, замечая, с каким садизмом он ухмыляется, несколько долгих секунд разглядывая положенное на стол ювелирное украшение, которое когда-то подарил мне.

Что-то пугающее сворачивается тяжестью на моей душе, пока я стою в компании гипервентиляции и дрожи, ожидая реакции Оскара. Клянусь, я ждала чего угодно. Разбитой посуды. Пощечины. Или того хуже, побоев, по крайней мере, прищуренные глаза пылали этим темным желанием.

Но я никак не ожидала спокойствия…

— Подумай, Таисия. — Оскар с невозмутимым лицом придвигает кольцо обратно ко мне, после чего убирает руки в карманы брюк и испытывает меня внимательным взглядом: — Вернемся к этому разговору, когда оба остынем. Но помни, что он сейчас лежит там один, беспомощный. И если ты примешь неверное решение, я сделаю так, чтобы его сон продлился вечно.

Пошатнувшись от услышанных слов, я цепляюсь за край столешницы, боясь, что мои ноги могут не выдержать. Мой рот открывается, но из него не выходит ничего кроме сдавленного вздоха.

Судя по всему, Оскара устраивает моя реакция и, подмигнув мне, он уходит, но прежде чем выйти из кухни добавляет:

— Верни все его вещи Мише. Не хочу, чтобы ты допустила ошибку.

Он ушел, но сказанные им слова остаются тяжестью висеть в воздухе, размазывая перед глазами всю гребаную реальность. А после каждый мой новый вдох начинает причинять боль, потому что эти проклятые слова оборачиваются вокруг горла, подобно жгуту, пропитанному серной кислотой. Еще немного, и они лишат меня возможности дышать.

Не знаю, каким чудом я нахожу в себе силы дойти до телефона и выбраться из дома, в попытках насытить горящие легкие свежестью дня. Однако даже очутившись на улице я не испытываю желанного облегчения. Кажется, мне становится только хуже. Но я напоминаю себе, что у меня нет времени на слабость, поэтому следующее мое действие заключается в том, чтобы вспомнить номер и набрать нужные цифры, что весьма затруднительно в моем состоянии. А когда подношу телефон к уху, я молюсь, чтобы она не поменяла его за два года.

Гудки затягиваются, и надежда неволей начинает блекнуть на фоне паники, что вот-вот возьмет надо мной вверх. Однако через секунду облегчение размером с зернышко падает мне на грудь, и я слышу знакомый голос:

— А я уж думала, не дождусь от тебя звонка…

— Мам, — вырывается из меня сдавленный всхлип, — мне нужна твоя помощь…

Это последнее, что мне удается выжать из себя, затем мой голос ломается, и я захлебываюсь потоком слез.