Глава 37

***

— Ты не можешь столько спать.

Подхожу к окну и толкаю штору в сторону, чтобы впустить в палату частичку дневного света.

— Это слишком большая роскошь, — выдыхаю шепотом и прикрываю глаза, подставляя щеку теплому лучу. — Только посмотри, какая сегодня хорошая погода. Разве ты не скучаешь по солнцу?

Тихое пиликанье датчиков заполняет сгустившуюся тишину, которую, если честно, я уже ненавижу. Потому что с каждым днем она становится лишь невыносимей, будто пытается навсегда поймать меня в ловушку.

Обречено склонив голову, тихо признаюсь вслух:

— Я скучаю по тебе. — Горло сдавливает очередной комок тоски, пока я борюсь со слезами, лелея надежду, что сегодня он ответит мне.

Но ответит ведь?

Мое обожженное страхом потери сердце сжимается, и я отчаянно хватаюсь за край подоконника, потупив взгляд на побелевшие пальцы.

Хочу чувствовать все. Как меня учил Милки. Жаль, что сейчас кроме боли и страданий я не могу почувствовать чего-то другого. Сколько бы не пыталась, тщетно. Даже солнце, ласкающее кожу сквозь стекло, не греет. Мне холодно и оно не в силах изменить этого.

Я как заточенный подо льдом океан.

До боли закусив нижнюю губу, гоню из головы дурные мысли, но сегодня это сделать сложнее.

Наверное потому, что несколько минут назад я в коридоре столкнулась с его друзьями, когда выходила за кофе. Их было трое. И я узнала всех, правда не смогла вспомнить имя одного парня. Зато прекрасно помнила тех, кого мне стоило забыть.

Дан и Молли.

Прикрываю глаза и, сама не желая того, мысленно воспроизвожу разговор, которого мне не удалось избежать.

— Ты… — удивленно выдает Молли, стоит нашим взглядам случайно столкнуться. Но ее секундная растерянность слишком быстро сменяется чем-то пугающим, и она бросается в мою сторону с такой одержимостью, что, окажись на ее пути люди, эта ненормальная снесла бы их к чертовой матери.

— Он здесь из-за тебя, гребаная шлюха!  

Дыхание перехватывает, но каким-то чудом я уворачиваюсь, когда Молли без лишнего красноречия едва ли не набрасывается на меня, однако Дан успевает схватить подругу за талию и, выругавшись, оттаскивает на безопасное расстояние.

Тело немеет от неожиданности, а внутри вспыхивает огонь. Какого черта она здесь делает? Я понимаю, что это неразумно, вот только ничего не могу поделать с ревностью, которая пульсирует в моей груди. Горячая и тяжелая ревность. И мысль: «Он мой». Она сомкнулась вокруг моего сердца слишком давно, но я устала ее игнорировать.

Посетители озираются на нас, однако быстро отворачиваются.

Или может это я не задерживаю на них свое внимание, потому что в каком-то ступоре наблюдаю, как Дан вручает размахивающую средними пальцами Молли другому парню, а после направляет их в сторону лифта.

В полнейшем раздрае, я замираю посреди коридора, ощущая, как постепенно меня заполняет неуверенность.  

Слишком много всего. Во мне. Возможно, меня задели ее слова, ведь отчасти я и сама виню себя в случившемся.  

Одна эта мысль подобно пламени обвивается вокруг сердца, вынуждая то сбиться с нормального ритма.

Но, в конце концов, каким-то образом я разбираю яростные вопли Молли о том, что их даже не впустили в палату к Максу. И прежде, чем парни запихивают ее в лифт, она успевает проорать на всю больницу:

— Это ты виновата… — ее лицо раскраснелось от крика, а глаза едва ли не наливаются кровью от того, с какой ненавистью она проклинает меня: — Ты! Тупая сука! Это ты сделала с ним! Я все равно доберусь до тебя…

Двери закрываются, и ее вопли стихают, но Дан, к сожалению, не уходит.

Сглотнув, я делаю шаг назад, не замечая, как крепко сжимаю в руках стаканчик с американо. Точно так же как и ненависть обвивается вокруг моего живота. Но еще больше меня раздражает, что я боюсь этого парня.

Однако я не стремлюсь сбежать, словно пытаюсь что-то доказать самой себе, но мне определенно не стоит этого делать, ведь в глубине души я хочу избежать очередной неприятной встречи.

С минуту Даниэль стоит на месте, облаченный в черную толстовку, джинсы и кеды в тон. Вообще все что нужно знать об этом парне — он темнота, которую можно не заметить за обаятельной улыбкой.

Только сегодня на его лице нет места веселью. Мускулы на гладковыбритой челюсти напряжены, я вижу это даже на расстоянии, но когда его кианитовые глаза находят мои, внутри что-то обрывается. Становится не по себе, и тревога сворачивается вокруг легких, затрудняя дыхание. Однако я выдерживаю его испытующий взгляд. А затем, взъерошив копну волос цвета вороного крыла, он тянет длинную челку в сторону и кивает, будто у него только что состоялся какой-то важный разговор с самим собой. Это было странно, потому что все время он смотрел прямо на меня, а теперь парень сокращает между нами расстояние и вынуждает жар смятения вцепиться в мою шею.

— Я говорил ему, что это было дурной затеей, но он меня не послушал, — произносит Дан с пугающим холодом, когда его тень нависает надо мной, вынуждая задрать голову. — Не знаю, что между вами произошло, — он вторгается в мое личное пространство, тыча пальцем мне в грудь и провоцируя капельку пота охладить кожу. — Но если ты действительно имеешь к этому отношение, мы превратим твою жизнь в ад.

От прозвучавшей в его голосе угрозы тошнотворный ком застревает в горле, но я игнорирую его, стискивая зубы, чтобы хоть что-то выдавить из себя.  

— Что именно было дурной затеей?

Дан прищуривается, позволяя веселенькому огоньку промелькнуть в льдистых глазах, прежде чем этот блеск исчезает в гуще черных зрачков, которые практически съели настоящий цвет его радужки.

— Оставаться здесь из-за тебя.

Чертовски горькое чувство сжимает мою грудь, и у меня перехватывает дыхание.

— Я не хотела этого, — произношу сухо и нервно сглатываю, даже не подозревая, что Дан воспримет мои слова совсем иначе.

Уголок его губ дергается в недружелюбной ухмылке.

— Я тожежалею о том, что поддержал его глупую затею. Мое мнение не изменилось. Ты не подходишь ему, Таисия. И никогда не сможешь дать ему то, в чем он действительно нуждается. Ты испортила все тогда, и испортила снова, когда забралась в койку к его отцу. В принципе там тебе и место. — Глаза Дана сверкают презрением. — Просто запомни одно, — цедит он, приближая руку к моему лицу, будто хочет причинить мне боль, но буквально в миллиметре от моей щеки усыпанные перстнями пальцы сжимаются в кулак, и Дан отступает, выдыхая напряженным голосом: — Макс тебе не ровня. Не пытайся его изменить. Не получится. Ты никто. Очередная зарубка на его кровати, которой он хотел отомстить. А мы, — Дан сдавливает челюсти,выпуская желваки, — семья. Уяснила? — Затем бьет себя кулаком в грудь: — Мыего семья! И каждый раз он возвращается к нам. И на этот раз вернется. Уверен, Макс уже получил, что хотел, — Дан окидывает похотливым взглядом мое тело, а после разворачивается и уходит, бросая через плечо небрежное: — В следующий раз я не буду мешать Молли.

Самое печальное во всем этом, что даже если бы я попыталась открыться друзьям Макса и извиниться за свои прошлые поступки, они бы не стали меня слушать. Так и не поверили бы, что я никогда не сделала бы ничего, что могло бы навредить Максу. Никогда.

И сейчас я здесь круглосуточно только потому, что угроза Оскара по-прежнему топчет мое сердце. Конечно же, лишь благодаря маминым связям мне удалось выбить VIP-палату, в которой я сутками могла находиться с Милки. Я все ей рассказала, даже не задумавшись о последствиях. Просто… Просто потому, что у меня не было времени на раздумья. А еще я не хотела, чтобы Оскар опустился в моих глазах еще ниже, шантажируя меня чувствами к своему сыну. Но истина остается истиной. Я пошла против Оскара, рискуя жизнью Макса. Может быть, где-то в глубине души и было маленькое зернышко надежды, что это были лишь угрозы, сказанные в сердцах обиженным мужчиной, но что-то мешало мне легкомысленно отнестись к брошенным Оскаром словам.

Беспокойство вихрем поднимается к горлу, пытаясь задушить меня, но я не позволяю этому случиться.

Покачав головой, делаю глубокий вздох и оглядываюсь на спящего Макса, будто хочу найти утешения в его руках. Но он все еще далеко от меня.

Уже неделя прошла. Однако отчаиваться у меня и мысли нет. Только тот факт, что у Макса появилась реакция на внешние раздражители и теперь он может самостоятельно дышать — уже маленькая победа.

Его победа.

Синяки и ссадины практически сошли на нет, возможно процесс заживления ускорило то, что я обрабатывала каждую ранку утром и вечером, мне хотелось как можно скорее вернуть к жизни хотя бы его тело.

Врач говорит, пока он дышит, а мы поддерживаем в нем жизнь, надежда остается.

А у меня она не то, что остается, а разгорается, как праздничная хлопушка.

Господи, я так скучаю по нему. Невыносимо скучаю.

Мое дыхание замедляется, когда я думаю о вопросе, который боюсь произносить вслух.

А будет ли он прежним после?

Тем же безумием, которое стало для меня всем? Или превратится в пепел?

Подобная мысль наступает на мое сердце шпилькой, позволяя капельке крови выступить вместе со страхом, но я отталкиваю его, метафорически налепляя на ранку чертов пластырь.

После чего подхожу к Максу и осторожно убираю светлые пряди со лба, с наслаждением пропуская их сквозь пальцы. Слабая улыбка трогает мои губы, когда я скольжу пальцем по невозмутимому лицу Макса и останавливаюсь на пирсинге в нижней губе. Все эти дни я не смела касаться этой безделушки… любимой безделушки, но сегодня мне необходимо ощутить, как холод металла будоражит мою душу.

Боже… Как же мне этого не хватает.

Поэтому следующее, что я делаю — приникаю к пирсингу и едва касаюсь кончиком языка, после чего мои губы смыкаются вокруг кольца, и тепло взрывается в груди, катастрофически быстро заполняя каждую вену.

Чувствую.

Что-то густое и горячее наполняет меня изнутри, распаляя ту сторону, которая полностью принадлежит Максу, и я не могу остановиться. Словно я не пробовала его целую вечность. Моя невинная провокация оказывается не такой уж и невинной, когда я позволяю себе ущипнуть его верхнюю губу своими, а затем соскользнуть на нижнюю и втянуть ее в рот. Черт… Я теряю тихий сдавленный стон от того, с какой интенсивностью низ живота наливается горячей тяжестью и теперь покалывает в ожидании, но заканчиваю игру в одни ворота, лизнув пирсинг, которым он дразнил каждый сантиметр моей кожи.

— Возвращайся ко мне, — шепотом целую Макса в уголок рта и падаю на стул, прижимая ладонь к распаленным губам, будто это поможет им остыть.

Прикрываю глаза и медленно провожу подушечкой пальца, чувствуя вкус лекарств, призрачное присутствие прохлады пирсинга и улыбку, которая замирает, когда я слышу тихий шорох слева от себя.

Воздух застревает в горле плотным комком, вынуждая сердцебиение причинять мне боль.

Тук. Тук. Тук.

А потом я улавливаю слабый, едва уловимый звук. Он отдается эхом в моей голове, и затем в тишине раздается хриплое:

— Монашка…

Макс

Тишина разрушает своей недостижимостью.

Мои конечности скованы, но я словно мечусь среди бесконечных лестниц и коридоров.

Отсюда нет выхода.

Темнота неизбежно преследует меня.

Никаких голосов.

Никого рядом.

Только холод.

Голод.

Одиночество.

И все же было что-то еще…

Вспышка. Я вижу две точки цвета весеннего леса, но в ту же секунду они теряются в клубах дыма и разрушающем звуке разбитого стекла, раздается скрежет металла, а затем я захлебываюсь красным…

Крик застревает в горле, когда я распахиваю глаза и делаю первый шумный глоток воздуха, затем еще один и еще, словно только что вынырнул из-под толщи льда и теперь мне не хватает воздуха. Не могу надышаться. В груди что-то давит, точно я пробежал марафон и остановился в полной растерянности.

Не понимаю, реальность ли это или начало очередного кошмара, где в конце концов я остаюсь совершенно один?

Медленно сглотнув, принимаю попытку подняться, неуверенный в своих силах, но когда, несмотря на слабость в мышцах, мне удается свесить ноги, ко мне приходит осознание, что я больше не сплю.

Тяжело дыша, провожу влажной ладонью по лицу и пытаюсь успокоить долбящий в висках пульс. Это дезориентирует меня.

Самое ужасное, что было в моих кошмарах, — я никогда не мог пошевелить даже пальцем. Словно я все это время был парализован.

А сейчас... я не осознаю, что со мной. Совершенно неописуемые ощущения. Особенно когда пытаюсь пошевелить ногами или вспомнить хоть что-нибудь, но, кажется, не помню ничего. Такое впечатление, что недавно я уже приходил в себя и даже видел ее и те самые глаза, которые ускользали от меня каждый раз, когда ослепляли в темноте своим колдовским светом… Но все такое мутное и недосягаемое, что я не верю в эту реальность и даю себе еще немного времени прийти в чувство. Однако думать оказывается не проще, чем встать на ноги и сделать шаг. Мозг, как и все мое тело, словно увяз в болоте и отказывается подчиняться мне.

Но чем дольше я нахожусь в новом для себя положении, тем четче вспоминаю, что произошло за последние несколько дней.

За последние несколько дней после того, как я вышел из комы…

Единственное, что было вокруг темной тишины, это голос, который я слышал, когда мне удавалось выплывать на поверхность, но как только я пытался ухватиться за него, снова падал на дно…

Свесив голову, впиваюсь пальцами в металлические поручни кушетки и позволяю хриплому звуку соскользнуть с потрескавшихся губ. Высунув язык, я слизываю с них больничный привкус и медленно сглатываю, словно заново учась этому простому движению.

Я жив. Пускай окружающий мир кажется распавшимся на куски, но, черт возьми, я жив.

Пересохшее горло первым дает о себе знать, и я пытаюсь найти воду. Но долго искать не приходится. Бутылка стоит в шаге от меня. Так близко и далеко одновременно.

Челюсти сжимаются от напряжения, пронзившего мои мышцы от одной только мысли, что сейчас я причиню им боль, вот только я не вижу другого выхода. Я чертовски хочу пить.

Встав на ослабевшие ноги я готовлюсь к тому, что они подкосятся, и я завалюсь на холодный кафель, однако этого не происходит. Боль, которую я не чувствовал ранее, становится ярче, но это не то, с чем я не смогу справиться.

А стоит мне сделать первый освежающий глоток воды, как новая порция воспоминаний проталкивается сквозь заполнивший голову туман. И знаете, что? В каждом воспоминании есть она.

Мысль о том, что все эти дни Таисия была рядом, кажется сейчас правильной. Потом, возможно, я стану считать иначе. Но сейчас она кажется мне чертовски правильной.

В следующее мгновение мое внимание привлекает шорох справа. Я поворачиваю голову и... вижу ее. Девушку, которая всегда убегала от меня, но сейчас она здесь. Моя Монашка. Такая миниатюрная под пледом в два раза больше нее самой и с причудливой гулькой на голове.

Мой взгляд скользит по ее гладкой молочной коже, и впервые за вечность в груди разливается теплая волна удовлетворения. Таисия спит, засунув обе руки под щеку, пухлые губы слегка приоткрыты… Такая детская невозмутимость на взрослом лице. И я хочу высечь это выражение на своей ладони, чтобы сжать в кулак и всегда носить с собой в кармане.

Жар постепенно распространяется по венам, наполняя все мое тело теплом и желанием коснуться мягких волос, почувствовать запах кокоса. Это лишь укрепляет мое решение приблизиться к ней и взять то, что я считаю своим. Запах, тепло, голос и все, что она сможет мне дать. Я заберу все. Потому что слишком жадный. С ней всегда так.

Мои дрожащие ноги едва ли добавляют мне уверенности, но это не значит, что я остановлюсь.

Наклоняюсь, проглатывая стон боли и рукой находя опору на спинке дивана, в то время как второй убираю непослушную прядь со спящего лица, а после позволяю пальцам запутаться в кокосовом раю и рассыпать собранные на макушке волосы. Прикрываю глаза, наслаждаясь осторожным прикосновением, на которое она ластится как кошка. На каждое она реагирует по-разному. И я хочу все ее реакции к себе в коллекцию. Проходит еще секунда, и наконец до носа доносится эксклюзивный запах Монашки. Он как глоток свежего воздуха. И я стараюсь вдохнуть его как можно глубже, теряя неконтролируемый горловой звук удовольствия.

Я почти разбудил ее. Черт.

Сглатываю, нехотя убирая руку из гладких волос, но отстраниться не выходит. Я больше не хочу в темноту. Хочу ощущать ее тепло и мягкость. Хочу жить и чувствовать. Поэтому моя ладонь спускается ниже, на ее шею. Пальцы находят слабо пульсирующую точку, и я нажимаю чуть грубее, словно еще не верю в то, что могу касаться этой женщины. Я так долго мечтал о ней, но, несмотря на разгорающуюся вновь одержимость, действую аккуратно, чтобы заглушить желание отчетливее ощутить ее реальность.

Мурлыкающий звук растягивает розовые губы, а затем Таисия вытягивается, позволяя моему большому пальцу скользнуть по горлу и разбудить румянец на ее щеках.

Томно она открывает нежные зеленые глаза, однако до нее не сразу доходит, что происходит. Моргая, Таисия пытается сосредоточиться на мне. Но сонливость еще затрудняет мыслительный процесс, поэтому Монашка смотрит на меня в каком-то неверии. А потом ее взгляд становится осознанным, особенно когда я провожу большим пальцем по нижней губе, разрешая тихому стону лизнуть свою кожу.

М-м-м…

Гортанный звук вибрирует в моем горле, и Таисия тут же реагирует на него, позволяя вспыхнуть в глубине колдовских глаз более резкой эмоции.

— Макс… что ты делаешь? — она быстро облизывает губы и пытается приподняться, — тебе ведь нельзя, — протараторив, Таисия слишком быстро сбрасывает остатки сонливости вместе с пледом и присаживается, позволяя взволнованно вздымающейся груди завладеть моим вниманием. — Почему ты встал? — хлопает большими ресницами. — Разве врач…

— Ш-ш-ш, — успокаиваю ее ненужную панику, прижав к мягким губам палец, а после замечаю, как дергается ее горло. Она порывается встать, но я не позволяю ей пошевелиться и, покачав головой, с жадностью обнимаю ладонью затылок, чувствуя, как жизненная сила наполняет меня лишь от одного ощущения податливости Таисии.

— Пожалуйста, вернись в постель, — шепчет она, смотря на меня снизу вверх так невинно, что внутри воспламеняется собственническое чувство.

Поджимаю губу.

— Не хочу, — хрип царапает мое горло, пока большой палец продолжает гулять по ее бархатистой коже. Таисия перестает спорить и, глубоко втянув воздух, прижимается к моей руке, явно наслаждаясь моей лаской.

Ее реакция на мои прикосновения зажигает что-то внутри меня. А после моего летаргического сна мне жизненно необходимо почувствовать как можно больше ее тепла. И я даже не намерен с этим бороться. Она моя. И теперь я сделаю все, чтобы так и осталось.

Я усаживаюсь на диван, заставляя Тасю чуть отстраниться и, скрепя зубами, откидываюсь на спинку. Блядь. Резкая боль в ребрах искажает мое лицо.

— Максим, — жалобный писк Таисии вызывает у меня лишь улыбку, но когда она вскакивает на ноги, явно намереваясь позвать персонал, я останавливаю ее, схватив за тонкое запястье. Резкое движение снова причиняет мне боль, которая притупляется, как только маленькая задница оказывается на моих коленях.

— Я в порядке, — киваю, притягивая Монашку ближе к себе, — полном,— упираюсь затылком в спинку дивана и смотрю на нее из-под полуприкрытых век.

— Ты не можешь быть в порядке, — противится она, осторожно устраиваясь на мне, словно боится причинить мне вред. Глупышка.

— Даже не представляешь насколько, — ухмыляюсь я, чувствуя себя слишком живым, когда сжимаю ее бедра сквозь легинсы, не оставляющие мне места для фантазии. — Я смотрю, ты подумала?

Большие глаза Таисии покрываются блестящей гладью, а потом она прижимается к моему лбом своим, позволяя тихому всхлипу пощекотать мою щеку.

— Ты дал мне слишком много времени.

Наши хриплые смешки вибрируют между губ, которые находятся так близко, что на своих я чувствую зуд от потребности ощутить на языке ее вкус. И я практически получаю желаемое, когда в последний момент замечаю на маленькой груди Таисии свой кулон. Обугленный на одном конце.

Дыхание слишком быстро становится тяжелым и начинает причинять мне дискомфорт. В то время как мой взгляд готов прожечь точно такую же дыру в Таисии. Она зовет меня, вот только гул в ушах мешает мне ее услышать. И тогда Монашка обнимает мое лицо ладонями, словно я самое драгоценное, что есть в ее жизни. И я позволяю этому немного отвлечь себя, пока не чувствую на ее правой ладони грубый рубец. Что за херня?

Не контролируя свои движения, я хватаю Таисию за запястье и нетерпеливо разворачиваю ладонь, сталкиваясь со свежим шрамом на изувеченной молочной коже.

Увиденное тут же заставляет меня задуматься о лучшем способе убийства того, кто посмел оставить на ней этот чертов след.

Ярость в считанные секунды наполняет мои вены и ошпаривает своей интенсивностью. Настолько, что все вокруг начинает приобретать красный оттенок. Легкие горят от того, как резко я хватаю ртом воздух. Но это не помогает мне удержать самообладание.

Обугленный крест.

Ожог на ее ладони.

Могла ли она сделать что-то подобное по своей воли?

Нет.

Тогда кто?

Резко поднимаю затуманенный эмоциями взгляд, Таисия вздрагивает, зеленые глаза испуганно расширяются, а губы начинают дрожать, словно я застал ее на месте преступления. И мне не нравится то, что я вижу.

— Кто это сделал?

Таисия выдергивает руку и пытается отстраниться, но я останавливаю ее, сжав поврежденный крест в кулаке и дернув на себя так, что она падает мне на грудь. Но я больше не чувствую боли. Сейчас меня выворачивает наизнанку по совсем другой причине. И все становится хуже, когда я понимаю, что эта маленькая задница собирается геройствовать.

— Я хочу знать, кто причинил тебе боль. Расскажи мне, Таисия.

Максим злится, пока я, надув губы, пытаюсь подобрать слова, чтобы не переполнить чашу его терпения. Но я тоже злюсь, потому что он требует от меня того, что не может принять спокойно. Даже если он встал на ноги и нашел силы облапать мою задницу, это не значит, что его состояние улучшилось. И сейчас я не имею право проверять Максима на прочность. И тем более раздражать. Он вообще еще должен находиться в постели.

Но как бы не так…

Рыкнув, Макс порывается подняться, но, переоценив силы, заваливается обратно на спинку дивана с искаженным от боли лицом.

— Господи, ну почему ты не можешь хоть раз послушать меня? — испуганно выдыхаю и осторожно кладу ладонь на колючую щеку Милки, стараясь не обращать внимания на то, как тревога стесняет мою грудь. — Прекрати испытывать себя.

— Ты испытываешь меня своим молчанием! — цедит сквозь зубы. — И хватит меня жалеть, я не чертов ребенок!

— Не ребенок, но ведешь себя именно так. — Я наклоняю голову и заглядываю ему в глаза, надеясь оказаться услышанной. — Максим, ты безусловно крепкий орешек, но ты совсем недавно вышел из комы. Нельзя просто так вставать на ноги и делать все, что тебе заблагорассудится!

Он раздраженно фыркает и снова пытается скинуть меня, но на этот раз я сама толкаю его на спинку дивана и давлю на плечи до тех пор, пока моя сила не берет вверх над усталым телом Макса.

— Для начала тебе нужно успокоиться, — шепчу я, борясь со страхом, растекающимся по венам. Максим еще не в себе. И у меня есть все основания, чтобы нервничать. Особенно остро я понимаю это, когда сильные пальцы снова впиваются в мои бедра, показывая нетерпение Макса и побуждая меня дать все, что он требует. Сейчас же. Или мне придётся столкнуться с последствиями взрывного характера. Благо его рвение притупляет слабость, которую он все еще отказывается признавать.

— Я подумаю над этим, — в его голосе мелькает бессилие, но покровительственный взгляд, которым он изучает мое лицо из-под полуприкрытых век, не дает мне полной уверенности. — А теперь рассказывай, — легкий шлепок обжигает мою ягодицу, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Так. Ладно. Судя по всему разговора избежать не удастся. А хотелось бы…

От одной только мысли о возможности рассказать ему всю правду, по спине скатывается капелька холодного пота.

Вот какой будет его реакция?

Опускаю голову и качаю ей, жуя нижнюю губу и комкая пальцами его больничную сорочку.

— Я не хочу тебе врать, но ты не понимаешь, о чем просишь.

Подбородок тут же попадает в крепкую хватку жестких пальцев, и вот я снова смотрю в темные колодцы океанов.

Врач предупреждал, что после выхода из комы у Макса возможны неконтролируемые вспышки агрессии, поэтому тему с его отцом я берегла для более подходящего момента. Но это же Макс. Просто никогда не бывает. Да и не была я готова, что он так быстро встанет на ноги.

Все произошло слишком внезапно. Его очередное пробуждение. Решимость. Жадные прикосновения. Взгляд. Голос… Он словно сам не мог с этим справиться, разрешая себе то, что заранее причиняло боль.

За последние дни он несколько раз приходил в себя, и нам удавалось даже немного поговорить, но в конечном итоге усталость брала свое и Максим снова засыпал. Большую часть времени он по-прежнему проводил во сне. Пару раз у него даже случались панические атаки, когда врачи пытались проверить, насколько хорошо работает его мозг…

— Таисия? — голос Макса возвращает меня к реальности. Только теперь пальцы, что ранее сжимали мой подбородок, мягко скользят по коже, а после его рука и вовсе падает. Он прикрывает глаза и выдает: — Чего ты боишься?

Он хмурится, что выглядит немного угрожающе на фоне старых ссадин. Но я не боюсь его.

Делаю глубокий вдох.

— Я просто считаю, что сейчас не стоит давать тебе повод лишний раз нервничать.

— То есть повод есть?

Раздражение в глазах Макса пронзает меня, и я быстро опускаю взгляд на его грудь, не сразу осознавая, что все это время водила ладонями по твердым мышцам. Теперь же они замерли так, что я чувствую гулкое биение его сердца.

Оно бьется для меня. Как я и просила.

— Кто это сделал? — спрашивает мягче и проводит руками по моим бедрам, словно вторит движениям моих ладоней, которыми я веду по его плечам, испещренным глубокими ссадинами. Но я знаю каждую наизусть. И даже не замечаю, как с моего языка скатываются следующие слова…

— Даша позвонила мне и все рассказала… — прикрываю глаза и качаю головой. — Господи, она так плакала, так ругала и винила себя… — грустная усмешка касается моих губ, и я открываю глаза, встречаясь с внимательным взглядом Макса. — А я винила себя. Ведь сама тебя отпустила. — Макс отрицает, дергая головой. — Я могла остановить тебя.

— Глупости, — фыркает он.

— Могла поехать с тобой. Я даже не подумала, что ты сядешь за руль в таком состоянии…

Одинокая слеза ускользает из глаз, но Макс ловит ее, бережно проводя разбитыми костяшками по моей щеке, которые я беру в свои ладони и поочередно целую, шепча едва слышно:

— Я когда-нибудь увижу их без царапин?

Он хмыкает, пожимая плечом.

— Возможно. Но это не точно. — Пауза. — Он был здесь?

Облизываю пересохшие от волнения губы и киваю.

— Они с Мишей, я увидела их рядом с твоей кроватью, когда ворвалась в палату. — От одного воспоминания мои внутренности скручивает узлом. — Я не думала о том, что была в грязной обуви и верхней одежде, меня это не волновало, мне просто нужно было убедиться, что с тобой все в порядке. Ты так напугал меня… Все о чем я могла думать, это то, как плохо с тобой поступала, отталкивала тебя и причиняла нам обоим боль. — Делаю вдох и начинаю рассеянно тараторить: — Я так хотела быть с тобой… держать за руку, пока ты был без сознания, быть рядом, когда ты проснешься, хотела сказать, как ты мне дорог и как я люблю тебя… Я так боялась, что опоздала… Если бы с тобой что-нибудь случилось, я никогда бы не простила себя, — мой подбородок дрожит, и я сжимаю пальцы так сильно, что они до жжения врезаются в ладони. Но Макс не трогает меня, словно боится спугнуть.

А я устала притворяться и лгать себе, отрицая очевидное. Слишком долго я упрямилась. Пришло время лично признаться ему во всем. Я больше не могу игнорировать желания своего сердца. И мне плевать, правильно ли было полюбить такого парня, как Макс или же нет. Все будет хорошо, не так ли?

— Ты все еще молод, безумен и совершенно не подходишь мне, но когда я думала, что по-настоящему потеряла тебя… это все стало неважно. В тот момент, когда я увидела тебя таким уязвимым и разбитым, я поняла, что не готова потерять тебя. — Сдавленный смешок вибрирует в моем горле. — Боже, да я была готова ради тебя стать такой же ненормальной и прожить ту жизнь, которую ты мне обещал… — тихо-тихо: — Все что угодно. Лишь бы ты открыл глаза и сказал свои грязные словечки, — смех вырывается из меня вместе с горьким всхлипом, но Макс снова стирает слезы с моего лица.

— Ты плачешь, потому что я еще не сказал тебе грязные словечки? — уголок поврежденной губы Макса дергается, а я готова разрыдаться от лопнувшего внутри облегчения.

Я наклоняюсь и прижимаюсь к его шее носом, стараясь сквозь слой больничного запаха пробраться к своим любимым пряностям.

— Нечестно вырывать слова из контекста, — шепчу я и практически слышу, как он смеется, но потом улавливаю шипящий звук боли. Поэтому отстраняюсь, испытывая чувство вины за то, что причинила ему дискомфорт.

— Я знал, что ты та еще врунишка, — по-доброму произносит он, заправляя выбившийся локон волос мне за ухо. И остатки моих страхов обрушиваются в груди теплым поражением.

А потом я нежно глажу ладонью его измученное лицо.

— Прости меня, — всхлипнув, закусываю губу, чтобы не вернуться к слезам. Но он не оставляет мне выбора, когда перехватывает мою руку и оставляет на внутренней стороне ладони нежный поцелуй. Прямо там, где я однажды сжимала его кулон, пытаясь спасти от огня…

— Тебе не за что извиняться, — теперь вместо его теплых губ я чувствую на ладони шероховатые пальцы, хаотично двигающиеся по моему шраму. — Но я хочу задать тебе один вопрос. Все, что ты сказала раньше. Ты говорила серьезно? — Я порываюсь ответить, но он перебивает: — Подумай, Таисия, потому что если это очередная игра или ты здесь из-за чувства вины, которую ты себе придумала или жалости, то тебе лучше уйти.

— Нет! — твердо заявляю я. — Никаких игр! Я ведь здесь! Как ты можешь так говорить! Я… — задыхаюсь. — Я нуждаюсь в тебе, неужели… — закрываю рот и, опустив глаза, качаю головой, а потом продолжаю с отчаяньем в голосе: — Я могла быть трусихой, не спорю, но поверь, это больше не тот случай. Я хочу быть с тобой, Макс. Возможно, я не должна этого хотеть, но, теперь когда призналась сама себе, это больше не имеет никакого значения. У меня больше нет страхов. Кроме одного, потерять тебя. Клянусь, я здесь, только потому что хочу этого. — Сжимаю его руку в и кладу ее на грудь, будто так он сможет почувствовать, как дрожит мое сердце. — Я хочу любить тебя и чувствовать все, что ты сможешь мне дать. Желаю все, понимаешь? И не важно, подаришь ли ты мне счастье или боль. Я просто хочу любить тебя вопреки всему.

Макс тяжело сглатывает, но позволяет удерживать его руку на моей груди. Я не знаю, испытывает ли он меня или нарочно дразнит, но страх, вспыхнувший во мне после того, как он дал понять, что может отпустить меня, оказался слишком сильным, чтобы разбираться во всем этом. И я не понимаю, почему так долго отказывала своему сердцу, потому что только сказав все, что меня так долго терзало, я действительно почувствовала нечто похожее на свободу.

— Откуда у тебя этот ожог? — его голос не выражает никаких эмоций, и тяжесть не решается покинуть мои плечи. Возможно, это был его очередной эгоистичный жест, чтобы получить свое. Но уже слишком поздно об этом думать. Я сейчас открыта перед ним и как никогда уязвима. Сегодня я сделала свой выбор. Я сказала да всем своим чувствам.

— Я получила его, когда спасала кулон, — начинаю несмело. — Твой отец пришел в ярость, когда все понял и… — ладонь Макса, которую я прижимаю к груди, напрягается и стискивает мою кофту в кулаке. Тяжело сглатываю, но продолжаю: — Оскар сорвал кулон с моей шеи и попытался сжечь его, но я не позволила… Я не знаю, чего он пытался добиться этим …

— Прекрати подбирать слова. Я все равно хочу убить его.

Мои глаза расширяются от тревоги, вызванной спокойной решимостью в голосе Макса.

— Максим, прекрати! Что ты такое говоришь?

А потом меня отрезвляют слова Оскара.

…я сделаю так, чтобы его сон продлился вечность.

Я сдаюсь. Просто не имею права защищать этого ублюдка. Но возможно я реагирую так потому, что хочу защитить совершенно другого человека?

Макс прищуривается, словно ищет подвох в моей задумчивости.

— О чем ты думаешь?

Качаю головой, позволяя его тяжелой ладони соскользнуть вниз.

— Мне жаль, что я узнала твоего отца с этой стороны. Но я больше не хочу говорить на эту тему. Жаль, что все так вышло и твой кулон пострадал, но мы можем отреставрировать его.

— Зачем? — Макс опускает взгляд на кулон и касается его длинными пальцами, медленно прокручивая из стороны в сторону. — По-моему, теперь он больше подходит нам обоим. — Задумчиво. — Со своей историей. Шрамами. Такой же надломленный, но не сломленный.

Макс снова встречается со мной взглядом, и я тону в голубом сиянии его глаз. Среди синей одержимости есть что-то ещё и это что-то заставляет мой голос задрожать от уязвимости:

— Пообещай мне кое-что, пожалуйста.

Сглотнув, прижимаюсь к его лбу своим, осторожно обхватывая немного колючие щёки ладонями.

Но Макс лишь качает головой:

— Нет.

Слабая улыбка трогает мои губы и голос:

— Я ведь даже не договорила.

Он поднимает руку и обхватывает мое горло так, что большой палец находит пульсирующую точку и слегка нажимает на нее.

— Ты слишком предсказуема.

Усмехаюсь и качаю головой, задевая его нос своим.

— Я прошу тебя оставить своего отца в покое. — Вздох и моя улыбка гаснет. — Я уйду от него… уже ушла, остались только вещи. Но прошу тебя, не пытайся искать с ним встречи. — Шепотом. — Он опасен.

Ладонь Макса находит мой затылок и, сжав его, он вынуждает меня отстраниться.

— Ты боишься его?

Испытывает одним только взглядом. Но я молчу.

— Да или нет, Таисия.

В глазах Макса разгорается предупреждение и, разозлившись на то, что ведусь на это, я выпаливаю:

— Я боюсь за тебя!

Макс удивленно вскидывает брови, но потом, словно быстро устав от этой эмоции, притягивает мое лицо к себе и выдыхает прямо мне в губы грубым голосом:

— Бойся за свою задницу, когда я доберусь до нее, — большая ладонь обжигает ягодицу, и я взвизгиваю, но Макс тут же успокаивает место шлепка поглаживанием, когда продолжает тем же тоном: — Но для начала мы заберем твои вещи.

—Для начала ты поправишься. А за меня не переживай. Я девочка взрослая и могу…

Мой последующий писк теряется во рту Макса, потому что он затыкает меня с присущей ему жадностью, сдавленный стон приникает мне в горло и падает вниз горячей тяжестью, а после Милки резко прикусывает нижнюю губу, словно злится на меня, и отстраняется, оставляя задыхаться.

— Я голоден, — в его голосе сквозит двойной намек, но я улавливаю лишь тот, от которого краснеют щеки и по коже бегут мурашки. — Не во всех смыслах, моя милая извращенка.

Я закатываю глаза, стараясь не рассыпаться в его руках от того, как согревается мое сердце от его грязных словечек.

— Кто бы говорил, — я слегка хлопаю по широким плечам и пытаюсь слезть с коленей Макса, но он не разрешает, дергая меня за бедра так, что я скольжу по его стояку вверх-вниз. Мне с трудом удается сдержать стон, однако я не отказываю себе в медленном круговом движении по его длине. Уже твердый… Боже, он вообще помнит, что ему нельзя перенапрягаться?

И я убеждаюсь в его слабости, которую он тщательно скрывает, когда Макс обессиленно падает головой на мое плечо и подавляет глубокий вздох.

— Тебе нужно вернуться в постель.

Макс не спеша обхватывает меня за шею, но на этот раз я чувствую вялость в его хватке, вот только это никак не влияет на то, как он толкает мои губы навстречу своим, делая наш поцелуй влажным и слишком провокационным. Я чувствую, как довольное урчание вибрирует в его горле или возможно я снова причинила ему боль, но сейчас это неважно, потому что мои глаза закатываются по совершенно другой причине.

— Тебе повезло, что я слаб, — выдыхает мне на ухо и обессиленно падает обратно на спинку дивана. — Но я не откажусь от сладкой парочки маленьких сисек.

— Ты в своем уме?

— Я только посмотрю. Надо проверить, вдруг у меня что-то не работает.

— Все у тебя работает.

— Покажи, иначе, когда доберусь до них сам, ты пожалеешь.

Знаю это глупо, вообще все это возбуждение, в которое мы окунули друг друга, глупо в нашем положении, а особенно его. Но я ничего не могу поделать с тем, что творят со мной его кристальные глаза.

Переборов никому не нужное смущение, я расстегиваю кофту и демонстрирую Максу то, что он хочет. Ну почти.

— Подними топ, — хрипло требует он, на что я лишь выгибаю бровь. — Пожалуйста.

Господи, он хочет, чтобы я действительно это сделала. Ладно.

Поднимаю топ, старательно избегая встречаться с ним взглядом, но потом слышу приглушенное:

— Блядь. Они охуенные.

Макс царапает пальцем один сосок, и я растекаюсь на его коленях податливой лужицей. Черт возьми. Я так соскучилась по его прикосновениям…

Неожиданное покашливание заставляет мое сердце кубарем улететь вниз, а затем я быстро опускаю топ, торопливо спрыгиваю с коленей Макса, по пути неуклюже застегивая кофту, и только после поворачиваюсь и вижу в дверях палаты доктора. Твою ж мать!

— Я смотрю, больной идет на поправку?

Взгляд врача падает на топорщащуюся сорочку Макса, и мои щеки вспыхивают еще сильнее. Какой позор…

— Если бы вы зашли чуть позже, мне было бы гораздо лучше.

Макс бросает на меня ленивый взгляд, и я замечаю, как рассеянно он потирает свой стояк.

Прячу улыбку, прижимая кулак к губам. Он не исправим.

Спустя неделю

Разумеется, скорые попытки Макса покинуть больницу оказались безуспешны. И, после того как он погеройствовал на ногах, следующие два дня Макс расплачивался головными болями и сном, с которым справиться был не в силах. Но, судя по тому, как этот парень стремится обратно на свободу, на следующей неделе у нас с врачом не останется аргументов, чтобы удерживать его.

Поэтому я возвращаюсь к плану, как мне забрать вещи и при этом избежать встречи с Оскаром.

От одного только упоминания об этом человеке тревога пинает под ребра, но я не позволяю ей обосноваться у себя в груди.

Хотя отрицать не буду — затишье, которое, я уверена, лишь следствие действий моей мамы, пугает меня до чертиков. Но и оттягивать визит к Оскару домой я тоже больше не могу. Если я не заберу свои вещи до выписки Макса, то столкновение отца и сына будет неизбежно. А я не хочу этого. Тем более после того, как Даша рассказала мне об их драке. По крайней мере, не тогда, когда Максим перенес такой стресс.

По правде говоря, мне нужны только документы и моя рецептурная тетрадь. Остальные вещи не представляют для меня никакой ценности, тем более большинство из них покупал Оскар. А с учетом последних событий, я предпочту все, что принадлежит ему, оставить на своих местах. Мне не нужно от него ничего.

Благодаря Даше мне удалось подобрать удачный момент, когда Оскара не было дома. Она же вместе с Маликой сейчас у Макса. Так мне спокойней. Хотя он уже практически пришел в форму, и, чтобы ему навредить, Оскару пришлось бы знатно постараться. И все же мне нужно, чтобы Макс был сосредоточен на чем-то другом, кроме меня. Малика беспроигрышный вариант.

Вот только если рецептурную тетрадь и документы я нашла без каких-либо сложностей, то паспорта точно провалились сквозь землю. Я перерыла все. Каждую комнату. Каждый шкафчик и полочку. Тщетно. Их нигде нет. Единственное место, которое я оставила без внимания, — кабинет Оскара. Твою ж мать.

Ему определенно не понравится, что я суну свой нос туда, куда не следует.

Но у меня нет другого выбора.

Не теряя больше времени, бегу к нужной двери и выдыхаю с облегчением, находя ее незапертой.

— А ты быстро схватываешь, Таисия, — бархатистый голос Оскара обманчиво нежно обнимает меня со спины, и я замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Ты не это ищешь?

Тяжело дыша, закрываю ящик и медленно оборачиваюсь назад. Оскар стоит в дверях кабинета, вальяжно опершись плечом о косяк и потрясывая моими паспортами в воздухе. И вроде бы он стоит на безопасном от меня расстоянии, но это не мешает странному напряжению овладевать мной.

Потерев вспотевшие ладони о бедра, с трудом перебарываю страх, сжимающий горло, и произношу почти ровным тоном:

— Отдай, пожалуйста, и я уйду.

Его губы дергаются в подобии улыбки.

— Уйдешь, — то ли спрашивает, то ли пробует мои слова на вкус.

И они ему не нравятся.

— Привлечь свою мамашу было рискованно. — Он задумчиво проводит пальцами по подбородку. — Признаюсь, — взмахивает рукой, — я даже не подумал, что ты осмелишься так быстро оказать мне сопротивление и тем более пойти в обход меня. Моя угроза еще висела над твоей головой, а ты уже побежала за помощью к сраным прокурорам.

Мое сердце замирает, вот-вот готовое разбиться вдребезги от напряжения, забивающего воздух между нами. Кабинет на глазах становится меньше, буквально сдавливая меня со всех сторон. И мне требуются все силы, чтобы снова заговорить с ним.

— Я не хочу ругаться, Оскар. Верни мои паспорта, и я уйду.

Он смотрит на меня с таким выражением лица, будто перед ним стоит маленький ребенок, говорящий какую-то глупость.

— Ты уже дважды выставляешь меня дураком. Тебе это нравится, не так ли?

С этими словами Оскар убирает мои паспорта во внутренний карман пиджака, и мое сердце задыхается от сгущающейся вокруг него темноты.

Тяжело сглатываю, сжимая и разжимая влажные ладони.

— Будешь удерживать меня силой? — пытаюсь улыбнуться. — Не очень оригинально…

— Я бы на твоем месте не умничал, дорогая.

— Оскар, я…

— Ты ведь знаешь, что я мог привести свою угрозу в действие? — Его глаза полны ненависти, которую он маскирует приторным тоном: — Считай, я давал тебе время подумать.

Я качаю головой, не сдерживая презрительный смешок.

— На что ты надеешься, выбирая его? Что он может дать тебе? — Оскар медленно приближается ко мне, и первым до меня доносится лесной аромат его дорогого парфюма. — Твой расцвет почти миновал тебя, милая. Разве ты не задумывалась о будущем с ним? — поджимает нижнюю губу с притворным сожалением. — Или может ты наивно полагаешь, что этот щенок будет бороться за тебя? — цинично ухмыляется. — Поверь мне, дорогая, он сбежит от тебя при первой же трудности.

Ублюдок.

— Зачем ты это делаешь? — прищуриваюсь. — Я ведь не нужна тебе. Отпусти. Обещаю, я уеду, и ты никогда меня не увидишь. Если проблема в затратах на свадьбу… Я верну. Все до копейки. Только не мучай меня, Оскар.

Он усмехается, останавливаясь в метре от меня. И я делаю глупость, когда в отчаянии шагаю к нему навстречу.

— Мне жаль, что все так вышло. — Не жаль. — Но между нами все кончено.

Только я осознаю свою глупость слишком поздно. Бессердечный взгляд Оскара ожесточается, и я пытаюсь увеличить дистанцию, но он хватает меня за затылок. Испуганный вздох срывается с моих губ, и я дергаюсь, делая этим только хуже. Его хватка усиливается, когда он прижимается губами к моему уху:

— Неужели ты думаешь, что после всего дерьма я так просто отпущу тебя?

Злость так рьяно вспыхивает во мне, что я теряю самообладание и изо всех сил толкаю Оскара в плечи.

Наши взгляды встречаются, и у меня перехватывает дыхание. Но это не мешает мне процедить следующие слова:

— Если ты думаешь, что после всего я останусь с тобой, — ты ненормальный.

Он медленно сжимает пальцы в моих волосах и причиняет еще большую боль на затылке, смакуя каждую эмоцию на моем лице с садистской ухмылкой.

— Я давал тебе свободу, деньги и возможность реализовать себя. Но испытай меня, и я найду управу на твою мать, а ты лишишься всего.

Горечь разочарования наполняет мой рот, пока я пытаюсь дышать отравленным им воздухом.

— Мне нечего терять, Оскар. Разрушишь мой маленький бизнес? — пожимаю плечом. — Валяй. Я начну заново...

— Твоя мать так же просто найдет себе новое место работы?

Мои глаза расширяются.

— Ты не сделаешь этого.

Злость дрожью охватывает мое тело, а, когда Оскар выпускает мои волосы и любовно проводит костяшками по щеке, я не выдерживаю и отвешиваю по его руке шлепок.

Он ухмыляется, но отступает, бросая через плечо.

— Ты успокоишься и поймешь, что не захочешь трудностей. Ни для себя. Ни для своей матери.

— Как же ты жалок, — в отчаянии рычу ему в спину, и он останавливается, возвращая ко мне интерес. — Я не знаю, что произошло между тобой и твоей женой, но, судя по всему, она ненавидела тебя. И теперь я понимаю: ей было за что ненавидеть тебя. Я понимаю ее, как никто другой! Потому что ты, — тычу в него пальцем, понижая голос до шепота. — Ты мерзавец, Оскар. Очень жаль, что Миша и Малика не видят этого сквозь призму, которую ты выставил перед их глазами. Я жалею, что твой старший сын и внучка не знают, какое ты ничтожество. — Сжав кулаки, чувствую, как меня ведет от порывистого дыхания. Мне хочется заорать во все горла от бессилия, которое я ощущаю сейчас, поэтому я больше не контролирую, что срывается с моего языка: — Макс ничего не потерял, покинув этот дом. Я вообще удивлена, что тебя хватило на двоих детей. Судя по тому, как ты трахаешься…

Оскар хватает меня за щеки, тем самым обрывая мою гневную тираду, а потом впивается пальцами так, что я ахаю от боли, когда он притягивает меня к себе.

— Все вы, бабы, неблагодарные суки. Были. Есть. И будете. Вам всегда мало. Но я научу тебя уважению…

— Убери от нее руки.

Сердце замирает и забывает о своем существовании.

Я едва могу соображать.

Громоподобный голос Милки прозвучал настолько неожиданно, что я забываю, как дышать.

Господи...

Зажмуриваюсь, нервно облизывая губы.

То, что я услышала в его голосе, пугает меня до невозможного.

Как давно Макс стоит здесь?

Порываюсь в сторону, однако жесткая хватка на лице удерживает меня на месте.

Нет, я должна увидеть его, чтобы убедиться, что это не плод воображения моей воспаленной фантазии и Макс на самом деле здесь. Что оказывается весьма проблематично из-за нависающего надо мной зло пыхтящего Оскара. Перевожу испуганный взгляд на него и замечаю крепко сжатые челюсти. Паника вмиг закручивается в моих венах вихрем и окончательно вытесняет рассудок. Медленно прикрываю глаза и молюсь, чтобы он не причинил вреда Максу.

Но внезапно боль, пронзающая щеки, вспыхивает сильнее, а после гаснет, вынуждая открыть глаза и убедиться, что Оскар действительно отступил.

И легче мне не становится. Потому что следующее, на что я смотрю, — лицо Макса. Напряженное. Мрачное и совершенно безэмоциональное. Но самое ужасное в том, что Макс даже не пытается взглянуть на меня. Словно меня здесь и вовсе нет…

— Уходи, Таисия.

Мой пульс замедляется оттого, каким тоном он произносит мое имя. Нервно облизнув губы, я собираюсь подойти и взять его за руку, однако Макс обрубает мое глупое желание жестким:

— Я сказал — выйди.

Задыхаясь от его холодного равнодушия, я медлю и не могу выполнить то, чего он хочет, но в конце концов мой разум убеждает меня в обратном и я… ухожу.

Как бы мне ни хотелось остаться, ухожу и не останавливаюсь до самой спальни, где я уже собрала некоторые вещи. Но, когда в тишине дома раздаются грохот и протяжный вопль, я хватаю сумку и несусь в сторону шума, едва ли не выплевывая скачущее в груди сердце.

Еще один крик и звук разбившегося стекла ужасом проникают мне под кожу, и я едва не спотыкаюсь.

Снова сдавленный рев и череда глухих ударов выбивают из моих легких остатки кислорода.

Нет, нет, нет…

Глаза горят, в горле ком, а в голове кадр за кадром пролетают пугающие картины.

Сумка выпадает из рук, когда дверь в кабинет Оскара распахивается, вынуждая меня, задыхающуюся, остановиться, а после я наталкиваюсь стеклянным взглядом на Макса. Секунда, и сердце словно попадает в капкан острых зубьев оттого, что я вижу в глазах Макса.

Насилие. Конфликт. Боль.

Тяжелое дыхание сокрушает его грудную клетку, и, опустив взгляд, я скольжу им по рассыпанным багровым брызгам на футболке.

Пораженный всхлип вырывается слишком громко, и я закрываю рот ладонью, но, вопреки страху, схватившему меня за горло, странное облегчение болью распадается в груди.

Но, помимо облегчения, меня накрывает лавиной противоречий. Шок, гнев и растерянность обжигают мои внутренности.

А потом я замечаю свои паспорта, зажатые меж окровавленных пальцев. Глаза расширяются, и, пошатнувшись, я отступаю назад.

И, прежде чем дверь в кабинет закрывается, вижу, как Оскар пытается подняться с пола, но, потерпев неудачу, падает обратно в лужу крови.

— Что ты наделал? — шепчу я дрожащим голосом, чувствуя, как оцепенение охватывает мое тело липкими щупальцами.

— Иди сюда, — хрипло зовет меня Макс, но я не могу пошевелиться, наблюдая, как устало он сжимает переносицу, а после сплевывает на пол кровавый сгусток.

— Нужно вызвать скорую… — Я порываюсь войти в кабинет, но он перехватывает меня предплечьем, словно боится испачкать кровью, а затем прижимает к себе и утыкается носом в мою макушку, шумно втягивая запах волос.

Рыдания застревают в горле, и я перестаю бороться с эмоциями, сжимая края его кожаной куртки в кулаках.

— Дыши, — выдыхает он и прижимает к себе еще крепче, — все нормально. Он больше не тронет тебя. Никогда, блядь.

— Я думала… — скрип срывается с моих губ, — я думала, с тобой что-то случилось. Я слышала удары и звуки стекла… Боже… ты так напугал меня! — Я дергаю его куртку, зажатую в кулаках, постепенно позволяя усталости заглушить все, что наполняло меня тревогой.

Слезы прорываются беззвучной плотиной.

Его трясет.

Мы оба глубоко дышим. Наши сердца бьются в хаотичном порядке, но я еще никогда не ощущала себя так хорошо.

— Нам пора, Таисия.

Макс отстраняется, но я не выпускаю кожаную куртку из рук. Его лицо расплывчатое из-за слез в моих глазах. Но это не мешает мне призвать его к разуму.

— Мы не можем оставить его в таком состоянии, — всхлипываю, закусывая дрожащие губы.

Макс дергает челюстью и без слов обходит меня, но только чтобы схватить мою сумку, кинуть в нее паспорта, а затем взять меня за руку и потянуть за собой.

— С ним все будет нормально. Но если мы сейчас не уйдём, я вернусь и закончу начатое.

Его угроза подстегивает меня хлыстом, и я ни на секунду не сомневаюсь в услышанных словах.

Макс закидывает на мое плечо руку и, притянув ближе, оставляет на макушке успокаивающий поцелуй.

— Он не заслуживает твоей жалости, — Макс отстраняется, и я больше не сопротивляюсь, когда он уводит меня.

— Но он может подать на тебя в суд.

Господи, да Оскар так и сделает.

Словно подслушав мои мысли, Макс ухмыляется, бросая на меня лукавый взгляд:

— Пускай. — Пожимает плечом. — Я тут слышал, мне повезло с тещей?

Он подмигивает мне и, прижав к себе, выводит из дома, в который мы больше никогда не вернемся.