Глава 6. Птица

Дожди кончились.

Октябрь в этом году был переменчивым: три дня лило без остановки, а на четвёртый небо очистилось, будто кто-то протёр грязное стекло. Солнце, бледное, низкое, уже почти зимнее, заливало комнату светом, и от этого она казалась ещё более пустой. Свет безжалостно выставлял напоказ каждую трещину на потолке, каждую царапину на полу, каждую пылинку, танцующую в воздухе.

Эля сидела на подоконнике.

Это было её место. Её пост. Её единственное окно в мир, заколоченное наглухо, но всё ещё окно. Она сидела здесь часами, поджав колени к подбородку, укутавшись в старую шаль, которую Марта принесла с кухни, и смотрела на птиц.

Сегодня их было особенно много. Вороны вернулись на дуб после трёхдневного отсутствия, мокрые, взъерошенные, злые друг на друга. Они занимали ветки, толкались, каркали, чистили перья. Одна ворона, крупная, с белым пятном на крыле, сидела на самой верхушке и смотрела куда-то вдаль, за забор особняка, за сад, за городскую черту. Туда, где не было ни стен, ни замков, ни церберов в намордниках.

Эля смотрела на неё и думала о свободе.

Настоящей. Не той, которую она пыталась добыть через окно три недели назад, с гнилым козырьком и переломанными ногами. А другой. Той, что была у птиц. У этих наглых, крикливых ворон, которые могли в любой момент расправить крылья и улететь. Куда угодно. Хоть на юг, хоть на север, хоть на край света.

Она не могла.

Она была заперта здесь. В этой комнате. С этим человеком. С его намордником, его пустыми глазами, его запахом, который до сих пор ей мерещился, хотя прошло уже три дня.

— Они свободны, — прошептала она, не замечая, что говорит вслух. — А я… даже умереть свободной не могу.

Слова повисли в воздухе. Тихие, горькие, безнадёжные. Она не ждала ответа. Она вообще забыла, что он стоит за ширмой. Что он слышит каждое её слово. Что он всегда слышит.

За ширмой было тихо.

Но что-то изменилось. Эля не заметила, не увидела, не услышала, но почувствовала. Как меняется воздух перед грозой. Как затихают птицы перед бурей. Что-то дёрнулось. Не в комнате. В нём.

Она медленно повернула голову к ширме.

— Ты слышал?

Молчание. Затем:

— Да.

— И что? Ничего не скажешь?

— Что ты хочешь услышать?

Эля усмехнулась, криво, невесело.

— Не знаю. Что-нибудь. Что я не права. Что я свободнее, чем думаю. Что всё наладится. Что мой отец не умер. Что ты не пёс в наморднике, а я не пленница в детской комнате. Соври что-нибудь, цербер. Ты же умеешь молчать. Может, умеешь и врать?

— Я не умею врать, — ответил он глухо. — И ты права. Ты не свободна. И умереть свободной не можешь. Контракт не позволит.

Эля закрыла глаза. Прислонилась затылком к холодному стеклу. Вот так. Он даже не попытался смягчить удар. Просто констатировал факт, как всегда. Чужой. Пустой. Функция.

— Спасибо за честность, — бросила она с сарказмом.

— Пожалуйста.

Она почти рассмеялась. Почти. Смех застрял где-то в горле и вышел коротким, лающим звуком, больше похожим на всхлип. Она закашлялась, прижала ладонь ко рту и заставила себя замолчать.

За окном ворона с белым пятном на крыле сорвалась с ветки и полетела. Медленно, лениво, будто показывая: смотри, как легко. Смотри, как просто. Взмах, и ты в небе. Взмах, и ты свободна.

Эля проводила её взглядом, пока та не превратилась в точку на горизонте.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — мой отец держал голубей. Не почтовых, декоративных. Белых, с пушистыми хвостами. У него была голубятня на крыше. Он говорил: «Птицы, единственные существа, которые не продаются и не покупаются. Они просто живут». Его убили из-за денег. Из-за территорий. Из-за того, что Клан хотел голубятню. Не нашу, свою. Но принцип тот же.

Она замолчала. Потом добавила:

— Когда его убили, голуби улетели. Все. Я стояла на крыше и смотрела, как они поднимаются в небо, белые, как снег. Они знали, что хозяина больше нет. Птицы всегда знают.

За ширмой по-прежнему молчали. Но Эле показалось, или она действительно услышала, как он переступил с ноги на ногу? Как скрипнули половицы? Как его дыхание стало чуть более частым?

— Ты слышишь меня? — спросила она.

— Да.

— И что думаешь?

— Думаю, что твой отец был прав. Птицы не продаются. Поэтому они свободны. А мы проданы. Ты за долги отца. Я за имя. Мы оба товар.

Эля повернулась к ширме. Он стоял там, она видела его силуэт сквозь шёлк. Высокий, неподвижный, безликий. Но теперь ей казалось, что она видит больше. Напряжённые плечи. Сжатые кулаки. Что-то в его позе изменилось, едва уловимо, но она заметила.

— Ты сказал «мы», — произнесла она медленно. — Ты впервые сказал «мы». Раньше ты говорил «ты» и «я». Как будто между нами пропасть. А теперь «мы оба товар». Почему?

Пауза. Долгая.

— Потому что это правда, — ответил он наконец. — Мы оба заперты. Просто по-разному. Ты в этой комнате. Я в этом наморднике. Ты не можешь выйти. Я не могу снять. Разница только в том, что ты хотя бы видишь небо.

Эля перевела взгляд на окно. Небо было бледно-голубым, выцветшим, как старая акварель. По нему плыли облака, редкие, рваные, похожие на клочья ваты. Небо. Она видела его каждый день. Она ненавидела это окно за то, что оно не открывается, но она видела небо. А он нет. Он видел только стены коридора. Только ширму. Только её.

— Когда ты в последний раз видел небо? — спросила она.

— Вчера. Когда мылся у чёрного хода. Пятнадцать минут. Я смотрел на облака, пока тёр спину.

Эля моргнула. Она не ожидала такого ответа. Она думала, он скажет «никогда». Или «не помнит». Или вообще промолчит. А он «вчера». И она вдруг представила его: огромного, голого, в одних перчатках, с ведром холодной воды, с обмылком в руке, стоящего у чёрного хода и смотрящего на облака. И от этой картины ей стало странно. Не жалко. Не смешно. Просто странно.

— И как они выглядели? — спросила она. — Облака.

— Как птицы, — ответил он. — Белые. Как те голуби, о которых ты говорила.

Эля отвернулась к окну. Что-то внутри неё дрогнуло. Она запретила этому чувству имя. Запретила ему существовать. Просто смотрела на ворон и думала: он сравнил облака с её голубями. Он запомнил. Он слушал.

_____

День тянулся медленно, как густой сироп.

В семь утра он ушёл на свои пятнадцать минут. Эля, оставшись одна, почему-то подошла к ширме и заглянула за неё. Она никогда не делала этого раньше, «собачья половина» была его территорией. Но сегодня любопытство пересилило.

За ширмой почти ничего не было. Голый пол. Стена. Дверь. И больше ничего, ни стула, ни койки, ни подушки. Он стоял здесь сутками, прислонившись к стене, и просто ждал. Даже не сидел. Даже не ложился.

Эля провела пальцами по стене, там, где он обычно стоял. Краска была чуть темнее, чем в остальных местах. Вытертая. Засаленная. От него. Она отдёрнула руку, будто обожглась, и вернулась на свою половину.

В семь пятнадцать он вернулся. Она услышала его шаги, тяжёлые, размеренные. Услышала, как хлопнула дверь. Как он встал на своё место за ширмой. И вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:

— Что ты делаешь там? В свои пятнадцать минут. Кроме мытья.

Пауза.

— Смотрю в зеркало. Чищу намордник. Иногда просто сижу.

— Сидишь? Ты вообще умеешь сидеть?

— Умею. Просто здесь у меня нет стула.

Эля хмыкнула.

— Можешь попросить у Марты. Она принесёт.

— Я не прошу. Я жду приказов.

— Тогда я приказываю: попроси у Марты стул. Не стой как истукан. Это раздражает.

— Хорошо.

И всё. Коротко. Сухо. Но Эля заметила, он выполнит. Он всегда выполнял. И от этого чувство власти над ним было почти осязаемым. Почти приятным. Почти пугающим.

_____

Вечером Марта принесла ужин, картофельную запеканку с мясом и травяной чай. Эля ела молча, сидя на кровати. За ширмой стояла тишина, он ждал, пока она закончит. Это стало ритуалом: она ест, он стоит. Она пьёт чай, он ждёт. Она ложится спать, он слушает её дыхание. День за днём. Неделя за неделей.

Три недели. Она провела здесь три недели.

Эля отставила тарелку и вдруг поняла, что не хочет молчать. Слишком долго она молчала. Слишком много мыслей скопилось за эти дни. Ей нужно было выговориться, хоть кому-то. И единственным, кто мог её слушать, был он.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала она в темноту. — Даже если бы окно открылось, я бы не ушла. Мне некуда идти. У меня никого нет. Отца убили. Дом занял Клан. Деньги отобрали. Друзья отвернулись. Я никто. У меня даже фамилии больше нет. Белозёрская, это теперь клеймо. Товарный знак. Я не человек. Я актив.

Она говорила спокойно, без эмоций. Просто констатировала факты, так же, как он. Может быть, она научилась этому у него. Может быть, это было единственным способом не сойти с ума, превратить свою жизнь в список фактов. Пункт первый: отец мёртв. Пункт второй: она пленница. Пункт третий: выхода нет.

— Это не так, — раздалось из-за ширмы.

Эля замерла.

— Что не так?

— Ты не никто. Ты Элеонора Белозёрская. Дочь человека, который держал голубей и говорил, что птицы не продаются. Ты пыталась сбежать через окно. Ты заставила меня стоять на коленях. Ты заключила сделку со мной, хотя я цербер. Ты не пустое место. Ты опасный противник. И ты жива. Это главное.

Эля медленно повернулась к ширме. Она не видела его лица, только силуэт, только тень. Но ей казалось, что она слышит его голос яснее, чем когда-либо. Глухой, искажённый сталью, но живой. Настоящий.

— Ты сейчас пытаешься меня утешить? — спросила она, и голос её дрогнул, от удивления, не от слабости.

— Нет. Я констатирую факты. Ты не слабая. Ты не жертва. Ты та, кто выживет. Птицы улетают, когда хозяин умирает. А ты осталась. Значит, ты не птица.

— А кто я?

— Ты та, кто будет драться до конца. Даже если конец, это смерть.

Эля опустилась на край кровати. Она не знала, что сказать. Он только что дал ей больше, чем кто-либо за последние три недели. Не жалость. Не сочувствие. Признание. Он сказал: ты противник. Ты опасна. Ты та, кто выживет.

И это было лучшее, что ей когда-либо говорили.

— Спасибо, — сказала она тихо. А потом, спохватившись, добавила: — Только не воображай себе ничего. Ты всё ещё пёс. Я всё ещё тебя ненавижу.

— Я знаю, — ответил он. — И я всё ещё ношу намордник. Всё по-прежнему.

— Да, — она легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. — Всё по-прежнему.

Но это было не так. И они оба это знали.

_____

Ночью Эле приснились голуби.

Они летели над городом, белые, как снег, как облака, как всё чистое, что ещё осталось в этом мире. Их были сотни. Тысячи. Они закрывали небо, заслоняли солнце, превращали день в белую метель. Она стояла на крыше отцовского дома и смотрела на них, запрокинув голову. Ей было не страшно. Ей было свободно.

А потом она увидела его.

Он стоял на соседней крыше, без намордника, без перчаток, без шрамов. С нормальным человеческим лицом, которого она никогда не видела. Он смотрел на неё, не пустыми глазами цербера, а живыми, тёплыми, серыми, как февральский лёд под солнцем. И он улыбался. Просто стоял и улыбался.

— Ты свободна, — сказал он. — Лети.

— Я не умею, — ответила она.

— Умеешь. Ты всегда умела.

И она полетела.

Проснулась Эля резко, с колотящимся сердцем. В комнате было темно. За окном ни луны, ни звёзд, только чёрное небо и чёрные ветки дуба. Она села на кровати, тяжело дыша. Сон всё ещё держал её, она чувствовала ветер на лице, видела белые перья, слышала его голос.

— Ты здесь? — спросила она в темноту.

— Здесь, — раздалось из-за ширмы. Глухо, спокойно. Как всегда.

— Мне приснились голуби. И ты.

Пауза.

— Что я делал?

— Улыбался. — Она помолчала. — Ты вообще умеешь улыбаться?

— Не помню. Давно не пробовал. Намордник мешает.

Эля усмехнулась, на этот раз почти по-настоящему.

— Логично. Пёс в наморднике не может улыбаться. Только рычать.

— Я не рычу. Я молчу.

— Это я заметила.

Она легла обратно, но сон не возвращался. Она лежала и думала о его словах: «Ты не жертва. Ты та, кто будет драться до конца». Она повторяла их мысленно, как заклинание, как молитву, как обещание самой себе. Она будет драться. Она не сдастся. Она выживет.

И когда-нибудь, она не знала как, не знала когда, она всё-таки станет свободной.

Как птица. Как те голуби с отцовской крыши.

Как облака, на которые он смотрел у чёрного хода.

_____

Утром что-то изменилось.

Не в комнате, в ней самой.

Эля проснулась раньше обычного. За окном серело, рассвет только начинался. Вороны ещё спали. В доме было тихо, даже охранники внизу угомонились. И в этой тишине она услышала его дыхание, хриплое, ровное, вечное.

Он стоял за ширмой. Как всегда. На своём посту.

Эля встала, набросила шаль и подошла к окну. На подоконнике лежал её старый блокнот, тот самый, в котором она чертила планы побега и писала письма отцу, которые никогда не отправит. Она взяла его, пролистала. Планы были глупыми. Детскими. Но среди них было кое-что ещё.

Список.

Она составила его пару дней назад. Пункт первый: «Выяснить, кто из охраны носит ключ». Пункт второй: «Найти способ связаться с внешним миром». Пункт третий: «Узнать, кому Клан продаст меня после свадьбы». Пункт четвёртый: «Не дать им сломать себя».

Она перечитала список и вдруг поняла: это не план побега. Это план войны.

И у неё был союзник. Пусть вынужденный. Пусть опасный. Пусть в наморднике. Но он был.

Эля отложила блокнот и посмотрела на ширму.

— Эй, — позвала она.

— Да.

— Ты говорил, что узнаешь, кто из охраны носит ключ. Узнал?

Пауза.

— Да. Толстый охранник. Его зовут Борис. Он носит ключ на поясе. Но он не отдаст его добровольно.

— Значит, нужно сделать так, чтобы отдал.

— Это опасно. Если нас поймают...

— Мне плевать, — она встала и подошла к ширме. — Ты сказал, что я та, кто будет драться до конца. Так вот: я начинаю. И ты мне поможешь.

Молчание. Долгое. Затем:

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Эля усмехнулась. Впервые за долгое время по-настоящему.

— Для начала расскажи всё, что знаешь о Борисе. Его привычки. Его слабости. Его график. Всё.

И он рассказал.

За ширмой, в сером утреннем свете, Герман говорил, глухо, спокойно, методично. Он перечислял факты, как на военном совете: смена Бориса начинается в полночь, он пьёт виски из фляжки, которую прячет в ящике стола, он хранит ключ на поясе, но иногда, когда напивается, оставляет его на столе. Он боится Виктора. Он в долгах. У него больная мать в пригороде. Он слабое звено.

Эля слушала, впитывала, запоминала.

— А Виктор? — спросила она. — Ты говорил о нём раньше. Он опасен?

— Да. Он подозревает, что между нами что-то есть. Он сказал мне об этом в ночь увольнительной. Если он узнает про наши планы...

— Не узнает. — Эля прижалась лбом к шёлку ширмы. — Мы будем осторожны. Мы два хищника, забыл? Мы умеем ждать.

— Да. Мы умеем.

Она отошла от ширмы и снова села на подоконник. За окном вороны просыпались, каркали, чистили перья, готовились к новому дню. Ворона с белым пятном на крыле была на месте, сидела на верхушке дуба и смотрела вдаль.

— Когда-нибудь, — сказала Эля тихо, — я выйду отсюда. Не знаю как. Не знаю когда. Но выйду. И когда это случится, я вернусь за тобой.

— Зачем?

— Не знаю. Может, чтобы убить. Может, чтобы поблагодарить. Может, просто чтобы посмотреть тебе в лицо без намордника.

Пауза.

— Ты не захочешь смотреть на моё лицо. Оно уродливо.

— Я сама решу, на что мне смотреть.

Герман ничего не ответил. Но что-то внутри него дрогнуло, сильнее, чем вчера. Сильнее, чем он позволял себе. Имплант пискнул предупреждающе. Он заставил себя думать о другом. О Борисе. О ключе. О плане. О мести.

Но мысли всё равно возвращались к ней.

К её словам. К её обещанию. К её голосу, сказавшему: «Я вернусь за тобой».

Глупо. Опасно. Невозможно.

Но он запомнил.

_____

Вечером пришла Марта, за подносом и с новостями. Она выглядела взволнованной, хотя старалась не подавать виду. Пока она собирала посуду, её пальцы дрожали, а взгляд то и дело уходил к двери, за которой стоял он.

— Что случилось? — спросила Эля, заметив это.

Марта замялась, потом наклонилась ближе и зашептала:

— Госпожа, сегодня приезжал человек из Клана. Проверял посты. Спрашивал про вас и про... — она кивнула в сторону ширмы.

— И что ты сказала?

— Что всё в порядке. Что вы тихая, послушная. Что цербер выполняет свою работу. Но он не поверил. Он сказал: «Слухи ходят разные. Мы проверим».

Эля сжала челюсти. Слухи. Опять слухи. Виктор. Точно Виктор. Он копал под Германа и под неё, и теперь его старания начали приносить плоды.

— Что ещё он сказал?

— Что скоро приедет смотритель. Ваш будущий муж. Он хочет познакомиться лично. Через неделю. Может, две.

Эля замерла. Будущий муж. Она знала, что контракт ведёт к этому, к свадьбе, к передаче актива, к финальной сделке. Но одно дело знать, а другое услышать, что это произойдёт через неделю или две. К горлу подкатила тошнота.

— Ясно, — сказала она ледяным голосом. — Спасибо, Марта. Иди.

Марта вышла, пятясь, будто боялась повернуться спиной. Дверь закрылась. Эля осталась одна, и не одна. Он стоял за ширмой. Он всё слышал.

— Ты знал? — спросила она.

— Знал, что он приедет. Не знал когда.

— И не сказал мне?

— Не хотел тревожить раньше времени.

Эля резко встала, подошла к ширме и ударила ладонью по шёлку. Ткань натянулась, павлиньи перья задрожали.

— Я не нуждаюсь в твоей защите! Я не фарфоровая кукла! Если есть опасность, я хочу знать о ней. Понял?

— Понял.

— Тогда рассказывай. Кто он? Этот будущий муж. Что ты о нём знаешь?

— Его зовут Романов. Александр Романов. Тридцать три года. Племянник главы Клана. Богат. Влиятелен. Опасен.

— Опасен чем?

— Он коллекционер. Коллекционирует редкие вещи. Картины, скульптуры, антиквариат. И женщин.

Эля медленно опустилась на кровать. В висках застучало. Коллекционер. Женщин. Она была для него не невестой, экспонатом. Ещё одним трофеем в его коллекции.

— Если он приедет, — сказала она тихо, — я не смогу избежать встречи. Он увидит меня. Оценит. И если я ему не понравлюсь...

— Понравишься, — перебил Герман. — Ты молодая, красивая, из хорошей семьи. Ты идеальный актив. Он захочет тебя.

— А если я не захочу его?

— Это не имеет значения. Контракт не спрашивает, чего ты хочешь.

Эля закрыла глаза. Вот оно. Вот её будущее. Муж-коллекционер. Свадьба. Постель. И никакого выхода. Только если...

— Мы должны ускорить план, — сказала она. — Ключ. Побег. Всё. У нас мало времени.

— Я знаю. Я работаю над этим.

— Работай быстрее.

Она отвернулась к окну. За стеклом вороны уже устраивались на ночлег. Чёрные комья на голых ветках. Птицы, которые могли улететь в любой момент, но почему-то оставались.

Как и она.

Пока.

_____

Ночь опустилась на особняк, тихая, холодная, безлунная. Эля лежала без сна, глядя в потолок. Где-то внизу храпел Борис. Где-то в своей каморке ворочалась Марта. Где-то за пределами особняка, в городе, жил человек по имени Алексей Романов, её будущий муж. Коллекционер. Охотник за редкими вещами.

Она не будет его трофеем. Она не будет экспонатом в его коллекции. Она скорее умрёт.

Или сбежит.

Или убьёт его.

Вариантов было мало, но они были.

— Эй, — позвала она в темноту.

— Да.

— Если я прикажу тебе убить его, ты сделаешь это?

Долгая пауза.

— Контракт запрещает мне вредить людям Клана. Но если будет угроза твоей жизни, я смогу.

— Тогда запомни: если он попытается меня тронуть, ты убьёшь его. Это приказ.

— Запомню.

— Хорошо. А теперь спи. Или не спи. Мне всё равно.

Она повернулась на бок и закрыла глаза. За ширмой стояла тишина, но теперь в ней было что-то новое. Не просто ожидание. Что-то другое. Что-то похожее на клятву.

Птица в клетке превращалась в хищника. И хищник искал выход.

А за ширмой стоял пёс в наморднике и ждал приказа.