Глава 14

– София, подскажите, что делать! У меня совсем не ладится личная жизнь. На пути попадаются одни козлы и ослы. – Совсем юная девушка сидела напротив меня с такими заплаканными глазами, что было ясно: ночь она провела в слезах.

Я по себе знала, что в девяноста процентах случаях ко мне можно подойти и я легко нащупаю проблему и дам дельные советы. Но в других десяти случаях я настолько устаю от проблем других, что меня лучше не трогать.

Любому человеку нужно личное пространство. Любой имеет право на передых. У любого есть границы и пределы, переходить которые не стоит.

Я чувствовала свой предел рядом. Почти дотрагивалась до его ребристой острой поверхности рукой.

Опасный край. Очень опасный.

Я уже сделала выбор помочь Милене. Помочь еще кому-то я просто физически не могу.

Глухое раздражение, словно лохматый и немытый пес, вылезло на зеленую лужайку надежды незнакомки. Гавкнуло сарказмом:

– Так вы попробуйте искать не в контактном зоопарке.

– Что? – Девушка захлопала глазами, а я чуть не треснула себя по лбу.

Ну она-то не виновата, что я сама на пределе. Что мои глаза не такие красные не потому, что у меня нет повода так же реветь, а потому, что я не могу. А надо бы, очень надо бы выпустить отравляющую горечь из себя.

Я вздохнула, поскребла по сусекам души все силы и постаралась помочь максимально, как могла сейчас:

– Часто проблема даже не в том, что вам попадаются не те, а в том, что вы ищете не там. Я хочу посоветовать вам одну книгу “Мышка на прокачку”. Она о том, как полюбить себя. Там очень много секретов, как при желании влюбить в себя кого угодно. И о том, где именно и как найти свою вторую половинку, тоже очень много сказано. Возможно, вы просто не видите тех, кто без рогов. Но может быть и так, что там, где вы смотрите, один зоопарк.

Надо трезво оценивать свои силы. Да, помогать нужно и важно, но иногда все, что я могу сделать, – это направить. Потому что у меня самой видно донышко резервуара сил. Мне нужна перезарядка.

– Я думала, вы сами мне поможете! – надула губы девушка.

Из-за Милены я у девушекв долгу – бесспорно. Но сейчас я больше наврежу, чем помогу.

– Оставьте мне свой номер телефона. Когда я вернусь домой, свяжусь с вами и мы проработаем вашу проблему.  Но вы должны до этого прочитать эту книгу. Договорились?

Девушка кивнула.

Я достала телефон. Он был на беззвучном, а на экране отображался звонок.

Ваня.

Я так и не ответила. Смотрела, как вызов закончился, а потом удивленно распахнула глаза на цифру. С момента включения телефона Ваня звонил мне сто двадцать шесть раз.

Это вам не шутки!

Человек, выходит, трубку от уха не отрывал все это время. Только подумать – сто двадцать шесть раз звонил!

На экране снова загорелся вызов. Совесть не позволила сделать вид, что я не заметила звонка.

– Да? – ответила я как можно равнодушней, хотя сама воздух проглотить не могла.

У меня появилось стойкое ощущение, что Ваня воплотится рядом, как джинн, и надает мне по тыковке. Этакое предчувствие, которое в кои-то веки почти сбылось.

Ваня был очень зол.

– Еще и отвечаешь? – Я еще никогда не слышала, чтобы гуру любви кто-то вывел из себя, и должна сейчас поздравить: я первая.

Нервное состояние Вани будто передалось вместе с его словами. Залезло через ухо, защекотало совесть.

Он беспокоился? Так обо мне беспокоился? Даже после того, как я послала ему сообщение о том, что разрываю нашу договоренность?

Внутри меня будто свеча зажглась. Маленький пляшущий огонек, который медленно, но верно согревал, даря забытый уют.

– А не должна отвечать? – Необъяснимо, но мои губы растянулись в улыбке.

– Ты словно сквозь землю провалилась! Написала мне невесть что и пропала! Дома нет, у Лизы нет. Нигде нет. И машины твоей нет.

Я молчала, ловя себя на том, что наслаждаюсь его искренним беспокойством.

От Лизы ни одного звонка. Ни од-но-го.

А от Вани сто двадцать шесть.

Раньше, когда я собирала свою личность по крупинкам, я вешала у себя над столом ободряющие слова, что мне говорили. Сейчас мне очень хотелось повесить стикер, где было бы просто написано: “126”.

– Молчишь? – трубка чуть не загорелась в моих руках от Ваниного возмущения.

Я даже посмотрела на мобильный, чтобы проверить, не вылезают ли из него длинные руки гуру любви.

– Знаешь, что действуешь совсем не как психолог, – вдруг озвучила я пришедшую мне в голову мысль.

– Я действую как мужчина, который чуть с ума не сошел за последние сутки. Знаешь, сколько я больниц обзвонил? Да я даже на одно опознание съездил!

Девушка, что просила моего совета совсем недавно, выпучила на меня глаза.

– Это с вами так ругаются? – прошептала она еле слышно.

А у меня вырвался смешок.

– Нет. Это мне признаются в любви, – одними губами ответила я.

И услышала, как Ваня в трубке запыхтел:

– Смеешься? Говори, где сидит сейчас твоя попа. Лучше бы подальше, потому что я хоть остыну, пока до тебя доеду. И? Что молчишь?

Я слушала. Даже пожалела, что не записала разговор на диктофон. Я бы крутила его по кругу, когда особенно тяжело. Думаю, мало кому удалось вывести из равновесия такого идеального гуру любви.

Я назвала адрес и сама первая повесила трубку.

Девушка смотрела на меня, будто у меня две головы. Представляю, о чем она сейчас думала!

– Так у вас самой проблемы в отношениях, – протянула девушка, отвела глаза в сторону и шепотом посетовала: – Еще других учите.

И фыркнула!

А меня смех разбирал.

Я могла бы промолчать, но в моей почти потерянной душе стало тепло, поэтому хотелось немного поделиться советом.

– Самое важное в отношениях – это не слова и букеты в нужную дату. Это поступки. Это его куртка на твоих плечах, когда холодно. Это большая часть зонта в проливной дождь, когда он весь промок. Это здоровая злость, когда ты сделала безрассудную глупость, а он перепугался.

– И что, ваш перепугался?

Я не стала говорить, что Ваня не мой. Не мой, но объяснить наши отношения с гуру любви еще сложнее.

– Перепугался, – согласилась я. Так было проще.

– А вы сделали беспросветную глупость? – не унималась девушка, силясь понять хитросплетения наших отношений, и будто прикидывала на себя.

Я задумалась, как назвать свой поступок. Это не глупость, нет.

– Скорее беспросветную необходимость, – нашла я нужное определение.

Я ни на секунду не раскаивалась в своем путешествии с Миленой. Я взяла на себя ответственность за девочку и не справилась с возложенными надеждами. Я должна была вернуть все на места.

Да что говорить, не только я Милене помогаю, но и она мне. Я с ней словно заново прохожу прошлое, но смотрю на все под другим углом. Я будто заново возрождаюсь.

И тут в дверь вошла мрачная Милена.

– Что случилось?

– Мы можем отсюда уехать?

«Я с перепугу дала Ване адрес клиники», – промелькнуло в голове.

– Что-то произошло? Садись. – Я посмотрела на сотрудницу клиники, которая так стремилась к консультации. – Я могу поговорить с Миленой наедине?

Девушка очень не хотела уходить. Очень. Но пришлось.

Кажется, я видела, как через дверь видно приложенное с другой стороны ухо.

– Это мне не подходит. Я не смогу, – категорично сложила руки на груди Милена, надувшись.

– Не расскажешь, почему так решила? – Я специально не делала вид, что вопрос серьезный. Спрашивала как бы между прочим, словно совсем не удивилась.

Милена нерешительно кивнула, но не спешила говорить. Пришлось штурмовать ее наводящими вопросами:

– Видела операцию? Было жутко?

Ну что еще ее могло напугать? Мужчины-клиенты?

– Я подумала, что вообще не могу работать из-за своего прошлого, – вдруг огорошила меня Милена, глядя вперед в пространство пустым взглядом.

Во мне проснулась тревога. Это очень нехороший знак.

– Что тебя натолкнуло на эти мысли? Мужчина оказывал знаки внимания?

Я посмотрела на входную дверь, готовая, если что, бежать и призывать к ответу обидчика.

– Нет. Ассистентка обсуждала с доктором свою семью, а я поняла, какая я несчастная. Я думала, что во взрослом мире будет по-другому, не как в школе. Что никто не будет мериться любовью. А у меня спросят про семью – и что я отвечу?

– “Все хорошо”. Или: “Я не обсуждаю личное на работе”, – предложила я.

– Нет. Я поняла, что родители испортили мне всю жизнь. Я писала в этих страницах свои проблемы и поняла, как я несчастна. Я не хочу ничего. Я просто не предназначена для общества. Может, мне просто остаться в центре помощи и мыть полы? Я видела, там есть комнатушка под лестницей для уборщицы. Как думаешь, меня возьмут?

– Можно еще окончательно упиться жалостью к себе и просить на бутылку водки у метро. А потом в компании таких же бездомных друзей заливать печали и сетовать на коварную судьбу. А что, удобно. Ни учиться не надо, ни стремиться куда-то.

Милена посмотрела на меня так, будто я ее оскорбила.

– Я думала, вы здесь, чтобы мне помочь.

Еще одна. Что ж за день-то сегодня такой?

– Именно это я и делаю, – спокойно сказала я, глядя, как девушка уже готова бежать.

Чую, если бы мы не были в другом городе, она тотчас ушла бы, оскорбленно хлопнув дверью.

– Вы только что предрекли мне будущее бомжихи и алкашки! Это нормально, вообще? – решила Милена ощетиниться.

А вот и первая серьезная ссора.

– Знаешь, когда люди впервые начинают копаться в своем прошлом, иногда скелеты из шкафа вываливаются на них в таком количестве, что они думают, что навсегда погребены под ними. Лежат и упиваются запахом гнилых костей прошлого, метаются на месте и кричат от хруста скелетов воспоминаний. А всего лишь надо посмотреть на эти старые рухляди, понять, что у них нет ни силы, ни возможности сковывать тебя, и отбросить их в сторону. Прибраться в своем шкафу.

Милена все еще смотрела на меня с видом оскорбленной лани. Да, до взрослых людей быстрее доходит, что они сами себя съедают. Хотя многие с упоением начинают винить во всем детские травмы, крутят в голове, швыряют людям из прошлого в лицо обвинения. Они начинают паразитировать на своем прошлом, с удовольствием рассказывая всем и каждому о том, к какому выводу они пришли. Эти люди вымывают свои скелеты, ставят их, словно экспонат в музее, и всех водят посмотреть. Но есть и другие. Они удивляются открытиям. Смотрят на эти вывалившиеся скелеты. Рассматривают их со всех сторон, удивляются соседству костей енота и бронтозавра. А потом выкидывают их, изредка посмеиваясь о том, зачем это все хранили.

Разный склад людей, разный характер. А у Милены все еще помноженное на подростковый максимализм.

– Я думала, вы меня понимаете! – Разочарованию девушки не было предела. – Вот в центре мне сочувствуют!

– Я прошла через то же, что и ты. И я знаю, что здесь не нужно сочувствие. – Я глубоко вздохнула и почувствовала знакомую тяжесть в груди. Я решилась сказать то, что сама предпочитала никогда не вспоминать, даже про себя. Что вычеркнула из прошлого. – Я знаю не понаслышке, чем грозит жалость к себе. Думаешь, я не думала так же? Я тоже бежала из дома, тоже стояла на краю карниза. Злилась на судьбу, что родилась в такой семье, что прохожу через это. Только у меня были в то время никому не понятные и не модные панические атаки. Я даже не могла связаться с плохой компанией: везде были пугающие мужчины. Я чувствовала себя беспросветно одинокой. Я пила не пойми что. Перебивалась не пойми чем. Голуби у метро и то ели больше. Я опустилась на самое дно. И всем в целом мире было на меня все равно.

Милена потрясенно молчала, а потом, сглотнув, сказала:

– Это жутко.

– Ничего хорошего. Самое донышко.

– И как… к-к-когда все изменилось?

– Я как сейчас помню этот день. Проливной дождь, а я стою под козырьком. Смотрю, как продажная женщина садится в теплую машину, и думаю: “А ведь я даже так не смогу, потому что у меня начнется паническая атака”.

Милена выпучила на меня глаза и открыла рот. Я повернулась к девушке всем корпусом и продолжила:

– Вот тогда я ужаснулась собственным мыслям. Я целенаправленно себя уничтожала.

– И? Что дальше? Нет же денег. Нет ничего. Где вы спали?

– В подъездах, на вокзалах. Тогда еще так не гоняли. Где придется. Иногда каталась по кольцевой метро, засыпая, а ночью ходила.

– Так как это кончилось? Как вы стали… такой?

– В первую очередь я поняла, что у меня есть дом. Есть право в нем жить. Я разозлилась уже не только на мир, но и на себя. И я вернулась.

– И что? Что сказала мама?

– Ничего, что бы меня порадовало. – Дословно вспоминать было до сих пор больно – до дрожи.

– Но как тогда? Разве панические атаки не усиливались рядом с… ну… с ним?

– Я вызвала полицию. Сразу же. Потом приходили органы опеки. Я с помощью них заняла спальню, родителистали жить в проходной комнате, где раньше обитала я. А потом я дождалась восемнадцатилетия и продала свою часть квартиры. На эти деньги я купила комнату в общежитии, старенький компьютер и вычеркнула родных из жизни.

– А как ты поняла, что хочешь заниматься обучением других?

– Когда поняла, что у всех проблемы. Не только у меня. И они разные. Я не самый несчастный человек на земле. Счастье – оно внутри тебя. Меня двигала вперед сначала злость на мир: я больше не хотела так жить. Хотела отомстить мужчинам, уметь ими управлять. А потом я поняла, что все не так.

– А как?

– Что нет правила – ты родилась в аморальной семье и должна нести этот крест. Поняла, что я могу попробовать сотню профессий. И главное – что не надо жалеть себя, надо желать себе счастья. Всегда.

Подростки не любят нравоучений. Если их идол начинает нудить, они быстро заносят его в список древних динозавров. Девиз подрастающего поколения – только свои шишки, только свои грабли. И даже прекрасно зная все это, я все равно расстроилась, когда увидела стену непонимания в глазах Милены.

“Только свои шишки, только свои грабли”, – повторила я про себя, пока садилась в машину.

Девушка стояла на улице около машины, скрестив руки на груди. Она запуталась. Гормональный шторм, что сейчас атаковал ее организм в силу возраста, делал ее действия спонтанными, а мысли – спутанными.

Я знала, что подростки не могут адекватно оценить перспективу своих действий. У них просто еще не сформировалось все до конца. Пожалуй, единственная категория, с которой сложнее работать, чем с тинэйджерами, так это люди крайне преклонного возраста. У тех напрочь отсутствует мотивация, их очень трудно стимулировать.

“Дай ей время”, – повторила я про себя, заводя машину.

Видела, как дернулась девочка, боясь, что я дам по газам.

Но я не дала, я сидела, открыв какую-то книжку из бардачка и не видя ни строчки. Ждала, пока девушка сядет.

Передняя пассажирская дверь открылась, и Милена с размаху плюхнулась на сиденье. Пристегнулась и посмотрела вперед в полном молчании.

Хорошо. Спокойствие, только спокойствие.

Я достала телефон и написала Ване адрес гостиницы, где мы остановились. И тут в глаза ударил свет фар такси. Задняя дверь открылась, и оттуда выскочил взъерошенный представитель индийских кровей.

– Ваня… – прошептала я удивленно, потому что никогда не видела гуру любви таким взлохмаченным.

Ваня рывком открыл мою дверь и уставился на меня таким взглядом, будто хотел то ли наорать, то ли высказать тысячу претензий одновременно.

– Как ты так быстро? На вертолете, что ли? – пробормотала я.

И тут гуру отношений резко наклонился и обнял меня.