Глава 24

Дмитрий Александрович Строганов

Прежде мне уже доводилось сталкиваться с истерическим припадком у женщин. Тогда я действовал быстро, не размышляя попусту: передавал страдалицу в руки родственников, соседей или горничных.

В конце концов, женщины лучше знают толк в утешении.

Но здесь всё было не так. Совсем не так!

Ольга Георгиевна не размазывала слёзы и сопли, не выла на весь дом и не рвала на себе волосы. Даже в таком состоянии, с разбитым в кровь лицом, она пыталась сдерживаться и всхлипывала тихо, но часто, опустив голову. Только плечи ходили ходуном, да всё тело била крупная, безостановочная дрожь.

И я не мог поверить, что эта хрупкая, тощая девчонка с голыми руками кинулась на беглого колодника! А сейчас не голосит, а дрожит, как осиновый листок.

Из коридора доносились голоса. Топали сапоги, звякало железо, кажется, Павел с кем-то спорил. Я с усилием оторвал взгляд от её макушки – сами разберутся, чай не первый день на службе.

Сейчас важнее было другое. Та, кто была готова отдать жизнь за мою дочь.

Я накрыл ладонями дрожащие плечи Ольги. Чувствовал, как она вздрагивает, как напряжены её плечи и слёзы катятся из глаз на руки, облитые недешёвым коньяком.

– Ольга Георгиевна, – я попытался говорить тихо и мягко, хотя всё внутри меня требовало перевернуть Светлоярск вверх дном, но найти подлеца Безродного. – Всё позади, вы в безопасности. Я не дам вас в обиду.

Она не отвечала. Кусала и без того разбитую губу, а слёзы капали на мой мундир, оставляя на сукне тёмные, влажные пятна.

– Поплачьте, не сдерживайтесь, – сказал я и сам не узнал свой голос. – Вам станет легче. Я налью вам воду… или лучше нюхательную соль?

Она мотнула головой, давясь рыданиями, и из горла вырвалось сдавленное, почти неразборчивое:

– Н-нет… Даша... услышит… нельзя…

Я стиснул зубы и мысленно застонал про себя. Ну что за невыносимая барышня! Даже сейчас находит в себе силы спорить! Пальцы будто сами собой сжались на её плечах. Крепко, но не больно. Как будто я боялся, что стоит убрать руки, и она тут же упадёт.

И осознал, что впервые в жизни не знаю, как поступить.

Смотрел на её макушку – тёмные, растрёпанные волосы, которые ещё утром были уложены в аккуратную причёску. Смотрел на свои руки, лежащие на её плечах, и не верил своим глазам.

Я – Дмитрий Александрович Строганов, начальник сыскной полиции Светлоярска – стою посреди собственного кабинета и не могу переспорить плачущую девицу.

Я, кажется, совсем не умею разбираться в людях.

Прежде чем нанять её, я, конечно же, навёл справки. Выяснил всю подноготную.

Ольга Георгиевна Шувалова – из обедневших дворян, дочь учителя словесности. О ней говорили как о тихой, нелюдимой девице, которая годами сидит над книгами и грезит несбыточными мечтами об учёбе.

А на поверку у тихони оказались довольно острые зубки. Вдобавок удивительное, не присущее девице упрямство, и чистая, искренняя любовь к чужой дочери.

Я никак не ожидал, что эта тощая, бледная девчонка, которую ветром шатает, будет готова отдать свою жизнь, вступив в неравную схватку с человеком, который...

Я поморщился, отгоняя мысль. Павел первым обнаружил у крыльца Луку Савельича – нашего угрюмого, нелюдимого сторожа. Мёртвого, с пробитой головой.

И это же отродье Безродный посмел коснуться моей дочери. Сжимал ей рот грязной рукой. А Ольга – в одной сорочке, босая, бросилась на того, кто раза в три больше неё. Не думая о себе и о том, что его руки не один год замараны чужой кровью.

На пороге кабинета несмело появилась Марья Фёдоровна с бледным лицом, в котором стояли невыплаканные слёзы.

– Ваше превосходительство, – прошептала она, – Дашенька задремала.

Я кивнул, с усилием отрывая взгляд от Ольги.

– Марья Фёдоровна, позаботьтесь о... – я запнулся, подбирая слова, – о барышне.

Экономка подошла и осторожно взяла Ольгу под локоть. Та не сопротивлялась – дала себя увести, не поднимая головы, не оборачиваясь. Только в дверях, когда я уже не видел её лица, худенькие плечи снова пробила неконтролируемая дрожь.

Я остался в одиночестве.

Смотрел на открытую дверь, на пустой коридор, на пятна света от свечей, дрожащие на стенах. Слышал бой часов.

Потом подошёл к столу. Взял чернильницу и взвесил в ладони. Тяжёлая.

Верхняя губа дёрнулась, и глаза застила алая пелена. Стиснул пальцы и что есть мочи запустил чернильницу в стену!

Звук получился глухой, но звонкий. Чернильница разбилась вдребезги, оставив на обоях тёмное, расползающееся пятно. Капли чудом не задели портрет государя, зато щедро плеснули на карту губернии. Устало выдохнув, я накрыл лицо ладонями и постоял так несколько секунд.

Мысли роились и отказывались выстраиваться в логическую цепочку. В голове ещё звенели отголоски бала, смех и разговоры. Мелькающие лица и мелодия полонеза.

Кажется, отпустило. Я подошёл к зеркалу, смерил себя холодным взглядом и поправил воротник.

Минутка слабости закончилась.

Внизу, в прихожей, было людно. Глаза скользнули по верному Павлу, по частному приставу Блинову с двумя околоточными и парой хмурых городовых. Ещё кто-то топтался на крыльце, но увидев меня, все разом замолчали.

– Ваше превосходительство, – отрапортовал пристав. – Мы отправили по следу людей. Собаки ещё... – он запнулся.

– Что по следу?

Блинов замялся:

– След хорошо отпечатался. Пошёл на север. Если успеем до рассвета...

– Выставите посты на всех дорогах из города, – жёстко перебил я. – Проверять каждого, кто мало-мальски подходит под описание. Поняли?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Безродному нужна еда, тёплая одежда и место для ночлега. Проверьте все подвалы и ночлежки. Особое внимание окраинам.

Блинов с околоточными заторопились к выходу.

– Павел! – окликнул лакея, и тот вытянулся в струнку. – Сообщи родным Луки Савельича о его кончине. Скажите, похороны я оплачу. Из своих.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

В прихожей стало тихо. Закрыв дверь, я подошёл к окну и выглянул на улицу. За окном серело, по земле стелился туман, окутывая деревья и фонари. Где-то далеко снова залаяла собака.

– Найду, – негромко пообещал самому себе. От мороза в собственном голосе внутренности покрылись льдом. – Тронув мою семью он подписал себе приговор.