6 глава. Тайны Халазии

— Лучше ешь, а потом вопросы.

Голос Арона звучит ровно и я не смею с ним спорить. Он сидит напротив, спиной к окну, за которым стоит плотный туман, слабо подсвеченный первыми лучами солнца. Его профиль резко вычерчен на фоне серого света, а в глазах отражаются отблески пламени из очага. На столе между нами стоит глубокая миска с супом, от которой поднимается лёгкий пар.

Рана, прикрытая свежими повязками, чуть ноет, но уже довольно терпимо. Осторожно пробую суп — он густой, чуть терпкий, с пряным ароматом, который согревает изнутри. Тёплый вкус остаётся на языке, а специи чуть обжигают нёбо. Еда согревает изнутри и немного расслабляет, но мысли не дают сосредоточиться только на ней.

Арон молчит, задумчиво водя пальцем по краю своей чашки, словно погружён в какие-то тягостные размышления. Его короткие тёмные волосы небрежно падают на лоб, а в напряжённых плечах чувствуется усталость. Между нами висит привычная тишина. Но не долго.

Я откладываю ложку, набираюсь решимости и спрашиваю:

— Я не могу не спросить. Мне важно знать. Ты говорил, что видел охранников. Я знаю, как они выглядят, но…Откуда ты это знаешь? Ты ведь не был на Халазии, верно?

Арон поднимает голову, его взгляд на мгновение задерживается на мне. В серых глазах — что-то неопределённое, скрытое за маской бесстрастности. Он коротко кивает и снова отворачивается к окну, наблюдая за тем, как медленно рассеивается туман.

Его молчание затягивается. Мне начинает казаться, что он вообще не ответит. Но спустя несколько минут он всё же произносит, негромко, будто взвешивая каждое слово:

— Не был. Но охранники Халазии бывают и на Земле. У них здесь свои лагеря и задачи тут… и довольно много есть людей, кто видел их с близкого расстояния.

Его голос звучит тихо, но в нём проскальзывает недосказанность. Он говорит осторожно, словно не хотя делиться со мной информацией. Я пристально смотрю на него, изучая каждый оттенок в его выражении, каждый едва заметный жест. Губы плотно сжаты. Ложка в моей руке становится неожиданно холодной, пальцы рефлекторно сжимают её крепче.

Холодок пробегает по коже.

Мне всегда говорили, что Халазия на Земле не появляется. Что ей здесь нечего делать.

Но теперь, оказывается, что здесь, совсем рядом, живут люди, чья жизнь уже принадлежит ей.

— Но зачем? Что им нужно здесь? — я почти шепчу.

Арон смотрит на меня долгим, пристальным взглядом, словно пытается понять, насколько я готова услышать правду.

— Для Халазии, — наконец произносит он, — мир — это просто средство для поддержания порядка. Чем меньше людей ослушается их правил, тем легче ей оставаться "идеалом". Те, кто прилетает сюда, служат её же порядку. Лагеря нужны, чтобы восполнять ресурсы… и чтобы, опять же, контролировать.

От его слов внутри всё холодеет. Что-то сильно сжимает грудь. Я киваю, но взгляд опускаю вниз, к миске с остывающим супом. Внезапно он кажется безвкусным. Мы едим молча, но я слышу, как Арон время от времени коротко вздыхает, будто взвешивая что-то в голове.

Главное, чтобы не стал жалеть, что начал мне всё рассказывать.

Когда суп наконец съеден, он внезапно поднимается. Подходит к двери, на мгновение замирает, будто что-то обдумывает, а затем приоткрывает её, впуская в дом холодный воздух. Он машет мне, жестом приглашая подойти.

— Взгляни, — говорит он. — Это настоящий Север. Тот, что не потонул в воде и которого не коснулись никакие катаклизмы.

Я поднимаюсь быстро, насколько могу, и заглядываю за его плечо.

Первое, что ощущаю, — это пронизывающий, солёный ветер, обрушившийся на меня. Он пахнет морем и сыростью, свежестью. Волосы тут же начинают развеваться, а холод знакомо пробирает до костей.

Передо мной раскинулась деревня — суровая и величественная. Узкие улочки петляют между массивными домами из камня и дерева, их стены потемнели от ветров, влаги и времени, а крыши кажутся тяжёлыми, укрытыми следами бесконечных дождей. Большие здания стоят на возвышении, уходя вглубь скал, будто вырастают из самой земли. Некоторые — двух- и трёхэтажные, с узкими окнами. Над дверьми вырезаны знаки — сложные узоры, в которых угадываются горы, северное сияние, символы.

Улица перед домом широкая, почти пустая. Несколько жителей тяжело ступают своими тяжёлыми ботинками по неровной дороге. Они несут тяжёлые корзины, снаряжения. Один мужчина уверенно топает вниз, неся на плечах огромную сложенную сеть.

Где-то вдали слышится море. Оно шумит низким, приглушённым гулом, перекатываясь по камням, его дыхание вторит ветру. Оно близко, даже видно немного сквозь огромные валуны и скалы.

Арон стоит рядом, но ничего не говорит.

— Вон там, — указывает Арон, когда замечает мой взгляд, — дорога к рыбацкой деревне.

В его голосе звучит лёгкая гордость. Ещё бы — это ведь его родина, он тут родился и вырос, привык к таким условиям и такой жизни. Я только киваю, чувствуя, как сырой холод пробирает до костей, словно проникая под кожу ледяными иглами.

Мы садимся на небольшую, грубо сколоченную лавку на крыльце. Дерево потрескалось от времени, но выдерживает нас двоих. Я сильнее кутаюсь в тёплый шерстяной плед, который заботливо дала мне Сайра, и подношу к губам ладони, пытаясь согреть их дыханием. Снаружи прохладнее, чем я ожидала: морской ветер режет лицо, пронизывая насквозь, но, странное дело, здесь дышится легче, чем внутри.

Арон сидит рядом, скрестив руки на груди. Он смотрит вдаль, туда, где тяжёлое серое небо сливается с неспокойным морем, пряча горизонт в дымке. Кажется, ему комфортно в этой суровой тишине, и я какое-то время молчу, просто чувствуя спокойствие от его присутствия.

Но тишина прерывается моим вопросом:

— Ты говорил о лагерях… и чипированных. Чем они там занимаются?

Арон молча смотрит перед собой. В жёстком изгибе его губ читается напряжение, а пальцы на скрещённых руках чуть сильнее сжимаются. Похоже, он не любит говорить об этом, но всё же решается ответить.

— В лагерях… — он выдыхает, словно пытаясь собрать мысли в кучку, и продолжает. Голос его звучит тяжело, но ровно, без дрожи. — Чипированные производят то, что нужно Халазии, чтобы содержать свои станции на орбите. Они изготавливают и перерабатывают множество материалов: от продовольствия и лекарств до редкоземельных металлов. Их задача — поддерживать бесперебойное снабжение станций.

Я молчу, чувствуя, как от его слов по спине пробегает холодок. Это не просто производство — это безжалостная система, перемалывающая самих людей, вытягивающая из них последние силы, пока они не станут бесполезны. Здесь, на Земле, кажется, они уже не принадлежат себе.

— Они добывают металлы? Какие? — спрашиваю, ощущая, как сжимается горло.

Арон кивает. Его взгляд по-прежнему устремлён вдаль.

— Да, они добывают медь, никель, титан… иногда даже литий и платину, когда их находят, — он продолжает дальше рассказывать. Мне безумно приятно, что он вдруг делится со мной подобным, ведь ещё недавно думала, что они мне просто не доверяют. Что сейчас произошло? Почему Арон настолько открыт для меня? — Всё это используется для производства оборудования, генераторов, батарей, что работают на станциях.

Он делает короткую паузу, словно проверяя, готов ли я услышать больше.

— Но не только металлы. Есть ещё лагеря, где чипированные выращивают и перерабатывают растения — всё, что помогает поддерживать экологический баланс и закрытую систему станции. И... — он на мгновение замирает, взгляд скользит вниз, а пальцы чуть подрагивают, сжимаясь в кулак. — Есть ещё лагеря, где изготавливают лекарства. Или, как говорят, вакцины и добавки. Всё, что поддерживает здоровье чипированных. Или хотя бы должно его поддерживать. Собственно, как и не чипированных.

Я задерживаю дыхание, слушая его. Где-то внутри всё сжимается от неприятного предчувствия.

— Но ведь если они, те что работают на Земле, чипированные, значит, у них нет болезней, верно? Или они просто лечатся с помощью этих вакцин?

Арон опускает голову. Его плечи напрягаются, а руки сжимаются так сильно, что костяшки белеют. На короткий миг он выглядит так, будто едва сдерживает вспышку гнева.

— Единственное, что я знаю, так это то, что у них нет выбора, — тихо, но твёрдо говорит он. — Чип блокирует волю, создавая зависимость от приказов Халазии. Как только человек становится уязвимее или слабее, чип посылает сигнал, и его «лечат». Это их способ существовать. Но в таких местах нет жизни, Лия. Там… нет ничего, кроме контроля и подчинения.

Ветер снова обжигает кожу, но теперь холод исходит не только от него.

Мы сидим на лавке, и Арон какое-то время молчит, будто обдумывая мои вопросы, но я вижу, как напряжена линия его плеч, как крепко он сцепил пальцы. Стараюсь не торопить его, позволяю тишине повиснуть между нами. К тому же он уже рассказал слишком много. И мне радостно, что он всё же позволил мне узнать больше.

Я не могу поверить, что вся система искусственного интеллекта… Не просто ведёт двойную игру, а искажает реальность с ужасающей точностью. Она не просто подчиняет — она убеждает, что все её действия правильны. Для такой лжи нужен разум, неподвластный кодам и алгоритмам. Нужен кто-то, кто умеет не просто выполнять программу, а адаптироваться, подстраиваться под тех, кто верит в эту ложь.

Неужели за Халазией стоит… обычный человек?

— Ты ведь бывал рядом с этими лагерями, да? — спрашиваю, снова разрывая тишину.

Арон на мгновение замирает. Я попала в точку. Он хмурится, словно взвешивает, стоит ли рассказывать и это. Но потом, медленно откидываясь на спинку лавки, всё же начинает.

— Несколько лет назад мне довелось подойти близко к одному такому лагерю, — говорит он глухо. — Я был тогда ещё совсем молод, безумно хотел вырваться из деревни и узнать, что там, за нашими границами.

По его взгляду видно, что эти воспоминания даются нелегко.

— Бросил брата здесь, сбежал ночью. Дорога заняла несколько дней. Я помню, как две ночи спал в лесу, пока, наконец, не вышел на огромное поле. На место, которое тронула настоящая радиация. Там не выживет ни один человек.

Меня пробирает дрожь.

— Не подумай, — он прищуривается, глядя вдаль, — Теперь там есть кислород, даже воду можно найти. Но территорию от нас огораживает река. Когда-то её воды были смертельно опасны. Сейчас они её очистили, но землю — огромную, на тысячи километров — окружили, словно отгородили нас от чего-то.

Он на секунду сжимает челюсти.

— Я тогда не стал подходить к решётке. И хорошо. Позже ходили слухи, что Западные пытались туда попасть. Никого не нашли живыми.

Я затаиваю дыхание, представляя, как он пробирался в те места. И тело прошибает дрожью и страхом, хоть и это всего лишь рассказ. Это было тогда, и сейчас Арон жив и здоров.

— Мне повезло, и я вышел на место, где они что-то добывали на другой стороне реки, — тихо продолжает он, голос звучит глухо, словно его всё ещё преследует то, что он увидел тогда. — Это были не просто чипированные рабочие. Их глаза…

Он ненадолго замолкает, словно подбирая слова, но затем всё же произносит:

— Они были пустыми. Совсем.

Меня снова передёргивает.

— Словно они не люди, а машины. Движения механические, точные, но у кого-то дрожали руки. Даже если они едва держались на ногах, они продолжали работать, пока их не заставляли остановиться.

Его голос отдаётся эхом в моей голове, вызывая неприятный спазм в груди.

— И рядом с ними были охранники? — переспрашиваю я, не веря, что он вообще осмелился подойти так близко.

— Совсем рядом, — подтверждает он. — Охранники не реагировали ни на что. Ни единого движения. Я какое-то время думал, что они отключены. Но стоило одному человеку проронить груз, который они разгружали в тот момент, и они тут же реагировали. Думаю, даже под властью чипа люди… Слабы для некоторых видов нагруженности, которых требует Халазия.

Он коротко выдыхает, будто стряхивая с себя воспоминания. Я замечаю, как напряглись его руки.

— А если кто-то пытался сбежать…

Он откидывается назад, глядя в серое небо, но его голос становится жёстче.

— Тогда они даже не пытались его остановить. Просто доставали из-за спины устройства, похожие на мой шокер, но длиннее, мощнее. Один человек пытался выбраться — они не побежали за ним, не стали кричать. Просто нажали кнопку.

Я слышу, как он стиснул зубы.

— Он рухнул замертво. Я до сих пор не понимаю, почему так произошло. Либо разум иногда может победить робота в твоей голове, либо… Это что-то иное.

Я вздрагиваю и отвожу взгляд, словно пытаясь избавиться от образа, который тут же всплывает в голове. Сгорбленная фигура, отчаянный рывок к спасению, попытка… И смерть. Ни единого шанса на спасение.

В горле пересыхает. Перед глазами всплывает образ брата, Лиама. Что, если он попал в одно из таких мест?

Сердце сжимается.

— Ты безумно храбрый… — мой голос срывается, и я перехожу на шёпот. — Я до дрожи боюсь Халазию и её законов. Так что ты для меня герой!

Я смотрю на него.

Но Арон только горько усмехается.

— Какой ещё герой? — в его голосе звучит ирония, и он отводит взгляд, глядя вдаль, туда, где небо сливается с бескрайним холодным горизонтом. — Вернулся домой, рассказал отцу и брату. И лишился возможности год участвовать в охотах.

Он замолкает. Ветер проносится сквозь пустынные улицы деревни, шевеля тонкие занавески на окнах внутри дома.

В этот момент по ступеням к нам поднимается Сайра. За ней идёт высокий, серьёзный мужчина — Керн. Его лицо непроницаемо, но взгляд внимательный, строгий, цепкий. Он рассматривает меня. В руках крепко держит тяжёлую корзину, наполненную свежесобранными травами и грибами — видимо, Сайра успела сходить за ними утром.

— Я смотрю, ты уже проснулась, Лия, — Сайра улыбается и заботливо протягивает мне руку. — Ты ещё не готова сидеть на холоде так долго. Пора вернуться внутрь, а нам надо подготовить лекарства и кое-что к обеду.

Я не успеваю ответить — Керн, нахмурившись, перебивает её:

— О чём вы говорили? — его резкий голос заставил меня вздрогнуть.

— Я рассказывал Лие о своём путешествии к лагерю, — Арон бросает на него хитрый взгляд, в его улыбке скользит лёгкое издевательство. — А что? Ты сам просил меня убедить девушку в том, что Халазия — это плохо. Не так ли, брат?

В глазах Керна вспыхивает едва сдерживаемая ярость. Он явно не любит, когда кто-то действует вопреки его желаниям и планам. Видимо, он не хотел, чтобы мы общались с Ароном сейчас. Но… Когда тогда?

Я медленно встаю, ощущая, как лёгкий озноб прокатывается по телу. Глядя снизу вверх на Керна, замечаю, как напряжена линия его челюсти, как сжаты пальцы на рукоятке корзины.

— Поверь, — мой голос звучит ровно, но твёрдо. — Списанный со счетов человек, такой как я, как нельзя лучше понимает, что такое Халазия. И почему туда не нужно возвращаться.

На мгновение между нами снова воцаряется тишина. Только ветер шелестит в сухих травах, да где-то вдалеке слышится тихий плеск волн.

А после Керн кивнул. Видимо, что-то в моих словах его всё же убедило.

Мы заходим в дом, и нас сразу окутывает уютное тепло. Огонь в камине потрескивает, мягкие языки пламени бросают на стены тёплые, живые тени. Над очагом Сайря сразу развешивает сушиться пучки трав на деревянные перекладины.

Сайра без лишних слов принимается за работу. Её пальцы быстро перебирая пучки, собирая новые и выкидывая какие-то ненужные травы. Одни она аккуратно раскладывает на столе, другие развязывает и раскладывает на просушку, ловко обрывая лишние листики и стебли.

Она бросает несколько ароматных листьев в медный чайник и заливает их горячей водой. Почти сразу по комнате распространяется пряный, глубокий аромат — смесь лесной свежести и сладковатых ноток сушёных ягод. Запах невероятно бодрит.

Рядом с нами устраивается Маркус. Он до этого тихо наблюдал за нами с улицы, но стоило корзине с травами глухо стукнуть о стол, как он тут же пробрался внутрь снова, чуть втиснув свою пушистую морду под локоть Сайры. Его хвост медленно покачивается из стороны в сторону, уши настороженно вздёрнуты — он терпеливо ждёт, пока ему что-то перепадёт.

— На, Маркус, заслужил! — с ласковым укором говорит Сайра, её глаза весело сверкают. Она бросает ему большой кусок сушёного мяса. Пёс ловит его на лету и, умостившись рядом, начинает с аппетитом и громким чавканьем прожёвывать лакомство. Его челюсти захватывают кусок целиком, и он раздирает его на части, не спеша. В комнате раздаются громкие звуки урчания и чавканья, которые, кажется, нарочно усиливаются, привлекая к себе всё внимание.

Сайра смеётся, её лицо озаряет мягкая, добродушная улыбка, и она ласково проводит рукой по спине пса, небрежно поправляя его мягкую шерсть.

— Удачный сбор сегодня, — говорит она, довольно улыбаясь, когда её взгляд скользит по разложенным травам. — Едва весна началась, а уже можно сделать запасы. Похоже, этот год будет богатым. Если и дальше будет столько растений, как сейчас, мы, может, и продержимся всю следующую зиму без дополнительных вылазок. Лия, тебе стоит остаться со мной и научиться всему этому. Умение собирать и сушить травы, делать отвары и мази — здесь всегда пригодится.

Я смотрю на неё с благодарностью — мне приятно, что она приглашает меня остаться, не требуя ничего взамен, просто отдавая эту теплоту и заботу.

Но тут Керн вдруг твёрдо возражает:

— Мы не можем решать такие вещи сами, — его голос становится более суровым. — Здесь это зависит не только от тебя, Сайра, и уж точно не от Лии. Все такие вопросы решает наш отец.

Сайра лишь пожимает плечами, но её взгляд остаётся мягким, словно ей не важно, кто принимает решения. Она просто делится тем, что кажется ей правильным. Комнату окутывает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине, ленивым потрескиванием поленьев, источающих тёплый, древесный аромат, и довольным чавканьем Маркуса. Пёс с аппетитом разделывается с мясом, поскрипывая зубами, и кажется совершенно довольным жизнью.

Я ловлю себя на мысли, что, оставаясь здесь, чувствую себя в безопасности. В этом доме мне спокойно. Наверное, впервые в жизни так спокойно. Запах трав, лёгкий дымный аромат от камина и уютный полумрак. Мне тут хорошо.

Керн замечает, что я задумалась, и прерывает мои мысли.

— Не переживай, — говорит он, его голос звучит спокойно, чуть мягче, чем обычно. В уголках губ мелькает улыбка, когда он замечает моё смущение. Но уже в следующее мгновение выражение его лица снова становится серьёзным. — Когда тебе станет лучше, я проведу тебя по деревне. Нельзя просто так оставаться, не зная, где ты теперь живёшь.

— Я составлю компанию, — добавляет Арон с лёгкой усмешкой. В его голосе слышится нескрываемый интерес. — Мало ли, что интересного нам удастся показать тебе по дороге. Или что… Обсудить.