Глава 15

Халид

Я сидел в своём кабинете, уставившись в экран ноутбука, но не видел цифр. Контракт на поставку оружия в Ливию — сделка на двадцать миллионов — требовал моего внимания. Партнёр ждал ответа. Срочно.

Мне было плевать.

Я думал о ней.

О том, как она кончала вчера от моих рук. О том, как её тело выгибалось, как она стонала моё имя, как сжималась вокруг моих пальцев. О том, как смотрела на меня — не со страхом, с чем-то другим. С тем, что я не мог назвать.

Я закрыл ноутбук, откинулся в кресле, провёл рукой по лицу.

Что, блядь, со мной происходит?

Мне тридцать семь лет. Из них тридцать четыре я знал, что я не такой, как все.

Когда мне было три года, я укусил няню, которая пыталась забрать у меня котёнка. Она кричала, плакала, звала на помощь. Я не понимал, почему. Котёнок был мой. Я его нашёл, кормил, заботился. Она не имела права его трогать.

Животные всегда были понятнее людей. Они не врали. Не носили масок. Голодны — едят. Больно — кусают. Устали — спят. Просто. Логично. Честно.

Люди — нет. Люди притворялись. Улыбались, когда ненавидели. Обнимали, планируя предать. Говорили одно, думали другое.

В шесть лет я толкнул с лестницы мальчика, который пнул бездомного щенка. Он сломал руку. Плакал. Я смотрел на его слёзы и не чувствовал ничего. Ни вины, ни жалости. Только удовлетворение: он больше не будет бить животных.

В десять меня отвели к психиатру. Диагноз: антисоциальное расстройство личности. Социопатия. Отсутствие эмпатии к людям, неспособность испытывать вину или привязанность к ним, склонность к манипуляциям и насилию.

Психиатр сказал матери: "Он любит животных больше, чем людей. Это нормально для его расстройства. Животные не угрожают его потребности в контроле."

Мать плакала. Отец молчал. Потом отправили меня в закрытую школу в Швейцарии, где "исправляют трудных детей".

Не исправили. Научили имитировать. Носить маску. Улыбаться в нужный момент. Говорить правильные слова. Делать вид, что чувствуешь то, что от тебя ожидают.

В моём поместье жили арабские скакуны, соколы, салюки. Я мог часами сидеть с ними, гладить, кормить с рук. Они не лгали. Не предавали. Не ожидали от меня того, что я дать не мог.

К восемнадцати я стал идеальным актёром. Никто не подозревал, что под обаятельной улыбкой пустота. Что я смотрю на людей и вижу инструменты. Объекты. Средства достижения целей.

Женщины были самыми простыми инструментами. Предсказуемые. Легко манипулируемые. Их эмоции — слабость, которую я использовал.

Я трахал их. Много. Часто. Но никогда не чувствовал ничего, кроме физического удовлетворения. Оргазм — биохимическая реакция. Не более. Они могли плакать, смеяться, кричать моё имя — мне было всё равно. Дыры. Функция. Ничего личного.

Я строил империю. Нефть. Оружие. Недвижимость. Всё, что приносило деньги и власть. Людей покупал, как товар. Врагов устранял — лично или чужими руками, без разницы. Убивать было легко. Проще, чем думают большинство. Один выстрел, один удар ножом, одно слово нужному человеку — и проблема исчезла.

Я не чувствовал вины. Никогда.

Я был пустым. Холодным. Идеально функционирующим механизмом без сердца.

До неё.

Екатерина.

Катя.

Моя Катя.

Я помню момент, когда впервые увидел её фотографию. Карим прислал досье — славянка, девятнадцать, девственница, студентка архитектуры, из нормальной семьи. Всё по моим критериям.

Я смотрел на фото — молодое лицо, большие серо-голубые глаза, лёгкая улыбка — и не чувствовал ничего особенного. Подойдёт. Беру.

Стандартный товар. Стандартная покупка.

Когда её привезли, я осмотрел — как оценивают скот перед забоем. Правильные пропорции, здоровая кожа, никаких видимых дефектов. Годится.

Первая ночь была тоже стандартной. Она сопротивлялась, плакала, умоляла. Они все так делают. Надоедливо, но терпимо. Я взял её быстро, механично, кончил, ушёл. Функция выполнена.

Думал, будет как с остальными. Несколько месяцев, пока не надоест, потом продам или избавлюсь. У меня были такие. Десятки. Лица смазывались в памяти. Безликие куклы, которые ничего не значили.

Но с ней... что-то пошло не так.

Или наоборот — правильно. Хотя я не знаю, что правильно, когда речь обо мне.

Я начал замечать детали.

То, как она смотрела на меня — не только со страхом, но и с анализом. Изучала. Запоминала. Искала паттерны. Я видел это в её глазах. Умный взгляд. Острый. Цепкий.

Другие девушки тупели от ужаса. Превращались в сломленных кукол за неделю-две. Пустые глаза, механические движения, полное подчинение.

Катя не ломалась. Адаптировалась. Выживала. Сопротивлялась внутри, даже когда снаружи казалась покорной.

Это было... интересно.

Я начал задерживаться дольше. Не просто трахнуть и уйти. Разговаривать. Задавать вопросы. Слушать ответы.

Она говорила об архитектуре — о зданиях, которые должны пережить создателя, о бессмертии через творчество. Её глаза загорались, когда она говорила о своих мечтах. Это было красиво. По-своему.

Я начал приносить ей книги. Не знаю зачем. Просто... хотел видеть, как она читает. Как на её лице появляются эмоции, когда она погружается в текст.

Другие девушки смотрели телевизор тупо, бездумно. Катя читала Достоевского и плакала над страницами.

Живая. Она оставалась живой. Несломленной. Яркой.

И меня это притягивало. Как огонь притягивает мотылька, который знает, что сгорит, но всё равно летит.

Я начал приходить чаще. Раньше — два раза в неделю, максимум три. Теперь — каждый день. Иногда дважды.

Находил причины. Плохой день — нужно разрядиться. Хороший день — хочу поделиться. Скучно — пойду к ней. Занят — но к ней всё равно зайду, быстро.

Отменял встречи. Переносил сделки. Игнорировал телефонные звонки, когда был с ней.

Я. Халид аль-Масри. Человек, для которого бизнес всегда был на первом месте. Для которого деньги и власть значили всё.

Теперь я бросал миллионные контракты, потому что хотел услышать её голос. Увидеть её лицо. Почувствовать её рядом.

Это было ненормально. Неправильно. Опасно.

Но я не мог остановиться.

А потом была та ночь. Ночь, когда она сделала мне массаж, и я уснул рядом.

Я. Человек, который никогда не спал рядом с женщинами. Который не доверял никому настолько, чтобы позволить себе быть уязвимым.

Уснул. Рядом с пленницей. С девушкой, у которой были тысячи причин убить меня.

И проснулся живым. Целым. Она просто лежала рядом и смотрела на меня.

Это должно было напугать. Заставить понять, что я теряю контроль.

Вместо этого я почувствовал... покой. Впервые в жизни. Покой от того, что кто-то рядом.

Я поблагодарил её. Я, который никогда никого не благодарил.

И ушёл в смятении. Не понимая, что, блядь, со мной происходит.

А вчера... вчера она сделала то, чего не делала ни одна женщина за тридцать семь лет моей жизни.

Остановила меня. Когда я был готов взять её, как брал всегда — грубо, быстро, не думая о ней. Обхватила моё лицо ладонями и попросила нежности.

Нежности. Слово, которого я не знал. Концепция, которая не существовала в моём мире.

Она учила меня. Показывала, как трогать, чтобы доставить удовольствие, а не боль. Как ласкать. Как вызывать стоны, а не крики.

И когда она кончила от моих рук — громко, ярко, сжимаясь вокруг моих пальцев — я почувствовал что-то новое.

Не просто физическое удовлетворение от того, что вошёл в неё и кончил сам.

Гордость? Азарт? Власть другого рода?

Я заставил её кончить. Не от страха и боли — от удовольствия. Её тело отвечало мне не потому, что должно было, а потому что хотело.

Это было опьяняющим. Как наркотик, к которому привыкаешь с первого раза.

Сейчас я сидел в кабинете и думал о ней. Только о ней.

О том, как она смотрела на меня, когда кончала. Как сжимала мои плечи. Как шептала моё имя — не от ужаса, от чего-то другого.

О том, как она гладила мои волосы после. Как будто я был чем-то ценным, что нужно беречь.

Никто никогда не гладил меня так. Мать не любила прикосновений. Отец вообще не прикасался. Женщины прикасались из страха или расчёта.

Катя прикасалась... по-другому. Словно хотела. Словно ей это было нужно так же, как мне.

Я встал, подошёл к окну. Смотрел на пустыню, на бесконечные пески, которые были моей империей. Моей тюрьмой. Моим миром.

Я построил всё это. Власть. Деньги. Страх окружающих. Полный контроль.

И теперь девятнадцатилетняя девочка, запертая в золотой клетке, разрушала этот контроль. Медленно. По кусочкам.

Она проникла туда, где должна была быть непроницаемая стена. Туда, где у нормальных людей сердце, а у меня — пустота.

И эта пустота больше не была абсолютной. Там что-то появилось. Что-то тёплое, пугающее, непонятное.

Я достал телефон, набрал номер своего личного врача. Психиатр, который вёл меня последние двадцать лет.

— Доктор Рашид, — ответил знакомый голос.

— Мне нужна консультация, — сказал я без приветствий. — Срочно.

— Конечно, Халид. Когда?

— Сейчас.

Пауза.

— Хорошо. Жду.

Доктор Рашид был одним из немногих людей, которые знали мою настоящую природу. Пожилой мужчина с седой бородой и острым взглядом, он не пытался "лечить" меня. Понимал, что социопатию не лечат. Просто помогал понимать себя. Управлять собой.

Я сидел в его кабинете — на нейтральной территории, в частной клинике, где никто не задавал вопросов.

— Расскажите, что вас беспокоит, — сказал он спокойно.

— Я одержим, — произнёс я, и слова прозвучали как признание на исповеди. — Девушкой. Я думаю о ней постоянно. Не могу работать. Отменяю сделки. Всё, что раньше было важным, теперь не имеет значения. Есть только она.

Рашид слушал, не перебивая.

— Я чувствую что-то, — продолжал я, и голос был чужим. — Вот здесь, — я ударил кулаком себе в грудь. — Что-то шевелится. Когда я рядом с ней — это успокаивается. Когда нет — болит. Физически блядь болит. Что это?

— Опишите подробнее ваши ощущения.

— Когда её нет рядом — хочу, чтобы была. Когда рядом — не хочу уходить. Когда она смотрит на меня — чувствую... что? Удовлетворение? Покой? Не знаю. Когда она плачет — хочу остановить слёзы. Раньше мне было плевать на чужие слёзы. Теперь её слёзы... они режут меня. Внутри.

Рашид кивнул медленно.

— Когда она кончает — я чувствую гордость. Власть. Но не ту, что от боли. Другую. Словно я сделал что-то правильное. Нужное. Важное.

— Вы испытываете привязанность, — сказал Рашид. — Возможно, самое близкое к любви, на что вы способны.

— Социопаты не способны на любовь, — возразил я.

— На эмпатическую любовь — нет. Но на одержимость, собственничество, зависимость — да. Это суррогат. Искажённая версия привязанности. Но для вас это максимум, на который способна ваша психика.

Он сделал паузу.

— Эта девушка заполнила пустоту, Халид. Стала объектом фокуса всех ваших эмоциональных ресурсов, какими бы ограниченными они ни были. Вы не любите её в традиционном смысле. Но вы одержимы. Зациклены. Она стала вашей единственной эмоциональной связью с миром.

Слова легли тяжким грузом.

— Это опасно?

— Для кого? Для неё — да. Одержимость социопата непредсказуема. Для вас — тоже. Потому что потеря объекта одержимости может быть разрушительной.

— Что мне делать?

Рашид посмотрел на меня долгим взглядом.

— Либо избавиться от неё. Сейчас. Пока зависимость не стала абсолютной. Либо принять. И понять, что ваша жизнь больше не принадлежит только вам.

Я вышел из клиники и сел в машину. Водитель ждал приказа.

— Куда, саид?

— Домой.

К ней. Я хотел к ней. Только к ней.

По дороге я думал о словах Рашида. Избавиться или принять.

Логика говорила — избавиться. Она опасна. Разрушает мой контроль. Делает меня слабым.

Но когда я представил, что её нет... что она исчезла... что я больше никогда не увижу её лицо, не услышу её голос, не почувствую её прикосновений...

Что-то внутри взвыло. Дико. Отчаянно.

Нет. Нельзя. Она моя. Только моя. Навсегда.

Я принял решение.

Она останется. До конца моих дней. Я никогда её не отпущу. Никогда. Даже если весь мир рухнет — она будет рядом.

Моя одержимость. Моя зависимость. Моя единственная эмоциональная связь.

Моя Катя.

Когда я вошёл в её комнату, она сидела у окна с книгой. Подняла взгляд, увидела меня.

И улыбнулась. Слабо. Неуверенно. Но улыбнулась.

Что-то внутри меня дрогнуло. Сжалось. Разжалось.

Я подошёл, сел рядом. Взял её руку, переплёл наши пальцы.

— Я принял решение, — сказал я тихо.

— Какое?

— Ты никогда не уйдёшь. Никогда не сбежишь. Не потому что я держу тебя силой. Потому что ты стала частью меня. Без тебя я не могу.

Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Это не любовь, — продолжал я. — Я не способен любить. Но это максимум, на что я способен. Одержимость. Зависимость. Ты моя. Навсегда.

Слеза скатилась по её щеке.

— Я не знаю, радоваться или ужасаться.

— Наверное, и то, и другое, — я вытер её слезу. — Но факт остаётся фактом: мы связаны. Больной, токсичной связью. Но связаны.

Я поцеловал её. Медленно. Так, как она учила меня вчера.

И впервые в жизни понял: я не просто беру.

Я отдаю. Себя. Всего себя, каким бы сломленным я ни был.

Моей одержимости. Моей зависимости.

Моей Кате.