Глава 17

Катя

Три месяца после той ночи, когда его язык открыл дверь в новый уровень зависимости, я поняла, что что-то не так.

Тошнота. Каждое утро я просыпалась с тошнотой, которая скручивала желудок в тугой узел. Рвало желчью в унитаз, пока не начинали дрожать колени.

Грудь болела. Соски стали такими чувствительными, что даже прикосновение шёлка вызывало дискомфорт.

И задержка. Уже две недели.

Я знала. Где-то глубоко внутри, на уровне инстинкта, я уже знала.

И это знание наполняло меня ледяным, парализующим ужасом.

Медосмотр был обязательным. Раз в месяц приходил врач — молчаливый мужчина средних лет, который осматривал меня с профессиональной отстранённостью, словно я была скотом на ферме.

Проверял зубы, горло, кожу. Брал кровь на анализы. Следил, чтобы "товар" был в порядке.

Я ненавидела эти осмотры. Ненавидела то, как он смотрел на меня — как на вещь, объект, собственность, требующую технического обслуживания.

Но в этот раз я ждала его с ужасом. Чистым, беспримесным ужасом.

Врач пришёл в девять утра. Служанки привели меня в медицинский кабинет — стерильная комната на первом этаже с кушеткой, медицинским оборудованием, запахом антисептика.

— Раздевайтесь, — приказал он коротко.

Я разделась, легла на кушетку. Холодная кожа, покрытая мурашками.

Он осмотрел меня методично. Горло, лёгкие, сердце. Потом живот — пальпация, нажатия.

— Когда была последняя менструация? — спросил он.

— Два... два месяца назад, — ответила я, и голос дрожал.

Он остановился. Достал портативный УЗИ-аппарат, нанёс холодный гель на мой живот.

Датчик скользил по коже. Врач смотрел на экран молча.

— Беременны, — сказал он наконец. — Примерно восемь недель.

Мир рухнул.

Звук исчез. Время остановилось. Я слышала только стук своего сердца — громкий, оглушающий, как набат.

— Нет, — прошептала я. — Нет, это ошибка...

— Никакой ошибки. Поздравляю.

Поздравляю. Какое мерзкое, издевательское слово.

— Я доложу саиду Халиду, — сказал врач, собирая инструменты. — Вам нужен покой, витамины, специальная диета.

Он ушёл, оставив меня одну.

Я лежала на холодной кушетке, уставившись в потолок, и чувствовала, как внутри меня разворачивается катастрофа.

Ребёнок. Я ношу ребёнка монстра.

Первая мысль была кристально ясной: избавиться.

Я вернулась в свою комнату, заперлась в ванной и начала лихорадочно думать.

Таблетки? Какие таблетки могут вызвать выкидыш? Я не знала. Травы? Какие травы? Где их достать в этой тюрьме?

Удар в живот? Падение с лестницы? Горячая ванна?

Я включила воду на максимум горячую, села под струи. Сидела, пока кожа не покраснела, пока не закружилась голова.

Но что-то останавливало меня. Не совесть — нет. Не материнский инстинкт — я ещё не чувствовала ничего к этому сгустку клеток внутри меня.

Страх. Холодный, расчётливый страх.

Если я попытаюсь избавиться и Халид узнает — он убьёт меня. Или сделает что-то хуже. Запрёт в подвале до родов, прикуёт к кровати, будет кормить через трубку.

Он хотел наследника. Он получит его. Любой ценой.

И если я рожу этого ребёнка здесь, в этой тюрьме... что тогда?

Ответ пришёл сам собой, ледяной и ясный: Халид заберёт его. Вырастит как своего наследника. Воспитает таким же монстром, каким был сам.

А меня...

Меня либо оставит как удобную няньку, молочную корову, инкубатор для следующего ребёнка. Либо избавится. Продаст. Убьёт.

Девушки иногда исчезали. Мира исчезла три недели назад. Просто однажды утром её комната была пуста. Служанки на вопросы не отвечали.

Никто не знал, что с ней. Продали? Убили? Не важно. Она перестала существовать.

Я могла стать следующей.

Решение пришло не сразу. Оно созревало в моей голове, как гнойник, который зреет под кожей, пока не прорвётся.

Три дня я лежала в кровати, делая вид, что больна от токсикоза. Три дня лихорадочно думала, анализировала, строила план.

И на третий день поняла.

Я должна бежать. До родов. Пока ещё есть силы. Пока живот не стал слишком большим.

Бежать не одной — это невозможно. Беременная, без знания местности, без денег, без документов — я не уйду дальше пары километров.

Нужна помощь. Нужен план. Нужны союзники.

И у меня были союзники. Другие девушки. Такие же пленницы.

Оксана. Лейла. Селин.

Мы никогда не говорили о побеге вслух. Слишком опасно. Камеры. Служанки-доносчики. Халид видел всё, слышал всё, знал всё.

Но взгляды. Жесты. Полунамёки.

Мы все хотели одного. Свободы.

И беременность — это был мой шанс. Последний шанс.

Потому что после родов Халид никогда меня не отпустит. Никогда. Я буду привязана к нему через ребёнка на всю оставшуюся жизнь.

Нет. Блядь, нет. Я не позволю этому случиться.

Халид узнал к вечеру третьего дня. Врач доложил, конечно.

Он пришёл раньше обычного. В шесть. Лицо каменное, глаза горели тёмным огнём.

Я сидела на кровати, обхватив колени. Напряжённая. Готовая.

Он остановился у двери. Смотрел на меня долго, оценивающе, как смотрят на ценную покупку.

— Ты беременна, — сказал он. Не вопрос. Приказ признать.

— Да, — ответила я ровно.

Он подошёл, схватил меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Моим ребёнком.

— Да.

Его пальцы сжались больнее.

— Ты родишь мне сына. Наследника. Понимаешь?

— Понимаю.

Он отпустил, положил руку мне на живот. Плоский ещё, никаких признаков.

— Теперь ты ценнее, чем когда-либо, — сказал он холодно. — Ты — носитель моего потомства. Моя собственность. Мой инкубатор.

Инкубатор. Он даже не пытался скрыть правду за красивыми словами.

— С этого момента всё меняется, — продолжал он, словно диктуя условия контракта. — Лучшая еда. Витамины. Врачи будут следить за каждым этапом беременности. Ты получишь больше свободы — можешь гулять по саду, по комплексу. Но не вздумай думать, что это слабость.

Его рука сжалась на моём животе — крепко, болезненно.

— Ты носишь моего сына. Моего наследника. Ты — самая ценная вещь в моём владении. И я буду беречь эту вещь.

Он отпустил, выпрямился.

— Я не буду трогать тебя до родов. Беременных не трогаю. Но после... после ты вернёшься ко мне. Будешь кормить моего сына. Растить его. Рожать мне ещё детей, если понадобится.

Он наклонился, поцеловал меня — жёстко, доминирующе.

— Ты останешься здесь навсегда, Екатерина. Как мать моих детей. Это твоя судьба. Смирись.

Я опустила глаза покорно.

— Я поняла, — прошептала я.

Ложь. Ложь, ложь, ложь. Каждое слово — ложь.

Но он поверил. Потому что видел то, что хотел видеть — покорную пленницу, принявшую свою участь. Умную девушку, которая поняла, что сопротивление бесполезно.

— Хорошо, — он провёл пальцем по моей щеке. — Я знал, что ты умная. Ты поняла, где твоё место.

Он наклонился, поцеловал меня. Жёстко. Собственнически.

— Мой сын будет расти в лучших условиях, — сказал он, выпрямляясь. — А ты... ты останешься здесь. Навсегда. Как мать моего наследника. Это твоя роль. Твоя судьба.

Он ушёл, оставив меня одну.

Я сидела неподвижно, считая удары сердца.

Он поверил. Купился на мою покорность.

Идиот.

Следующие недели я играла роль идеальной беременной пленницы. Послушной. Смиренной. Принявшей свою судьбу.

Ела всё, что давали. Принимала витамины. Ходила на осмотры к врачу. Благодарила Халида за заботу.

Он приходил каждый вечер. Больше не трогал меня сексуально — "берёг плод". Сидел рядом, клал руку на живот, говорил о будущем сына.

— Он будет сильным, — мечтал он вслух. — Умным. Жестоким. Идеальным наследником моей империи.

Я кивала, улыбалась, соглашалась. Всё, что он хотел слышать.

А сама планировала.

Наблюдала. Запоминала. Изучала.

Охранники. Их смены. Маршруты патрулирования. Слабые места в системе безопасности.

Расписание служанок. Кто доносит Халиду, кто просто выполняет работу.

Гараж. Где стоят машины. Где ключи.

Каждая деталь. Каждая мелочь.

Я составляла карту этой тюрьмы в своей голове. Готовилась.

И параллельно — очень осторожно, через взгляды и намёки — прощупывала других девушек.

Оксана. Она была здесь дольше всех. Два с половиной года. Если кто-то думал о побеге — то она.

Однажды в саду мы остались одни. Охранники отошли, служанки ушли за едой.

Я подсела к ней, взяла за руку.

— Ты когда-нибудь думала о побеге? — прошептала я.

Она вздрогнула, посмотрела на меня испуганно.

— Тише, — зашипела она. — Камеры...

— Здесь нет камер. Я проверяла. Слепая зона. Отвечай.

Она молчала долго. Потом медленно кивнула.

— Каждый день. Каждую секунду. Но это невозможно.

— Почему?

— Пустыня. Охрана. Камеры. Он контролирует всё. Лейла пыталась. Её нашли через час. Сломал ей руку. Месяц в подвале.

— А если не одной? — спросила я. — Если вместе? С планом?

Оксана посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я беременна. Если рожу здесь — он заберёт ребёнка. А меня... неизвестно что. Продаст. Убьёт. Оставит как няньку. Любой вариант — ад. Мне нечего терять.

Она молчала. Обдумывала. Взвешивала.

— У меня есть кое-что, — сказала она наконец очень тихо. — Охранник. Филиппинец. Рауль. Я... работала с ним. Месяцами. Соблазняла. Он... он испытывает ко мне чувства.

Моё сердце забилось быстрее.

— Ты думаешь, он поможет?

— Возможно. За деньги. За обещание увезти его тоже. Он хочет вернуться домой, к семье. Халид платит хорошо, но это тюрьма и для охранников тоже.

— У нас есть деньги?

— Украшения. Халид дарит иногда. Я копила. Ты копила?

Я кивнула. Да. Браслеты, серьги, кольца. Всё золото, настоящее. Я прятала их в тайнике под матрасом.

— Хорошо, — Оксана сжала мою руку. — Я поговорю с Раулем. Осторожно. Проверю, насколько серьёзно. Если согласится... нам нужен план. Деталь за деталью.

— У меня будет план, — пообещала я. — Я буду думать. Наблюдать. Готовиться.

Она кивнула.

— Нас должно быть несколько. Больше шансов. Лейла? Селин?

— Лейла сломана. Но Селин... может быть. Надо проверить.

Мы разошлись, когда вернулись служанки. Но семя было посеяно.

План начал формироваться.

Той ночью я лежала в кровати, положив руки на живот. Там, внутри, рос крошечный сгусток клеток. Будущий человек.

Я не чувствовала к нему ничего. Ни любви, ни ненависти. Только холодную решимость.

Он был инструментом. Причиной. Стимулом.

Ради него я сбегу. Не ради любви — ради того, чтобы он не вырос монстром, как его отец.

Чтобы он не жил в этой золотой клетке. Чтобы у него был шанс на нормальную жизнь.

И ради себя. Чтобы не сгнить здесь. Не превратиться в сломленную куклу. Не стать инкубатором для следующего ребёнка.

Я назвала его про себя Амир. "Принц".

Потому что если я сбегу — он станет принцем своей жизни. Свободным. Любимым. Моим.

А если не сбегу...

Тогда он станет принцем этого ада. И я не позволю этому случиться.

Любой ценой.

Даже ценой собственной жизни.