Глава 18

Катя

Есть особый вид лжи, которая становится второй кожей.

Ты носишь её так долго, что забываешь, где заканчивается маска и начинаешься ты. Улыбаешься — и сама не знаешь, настоящая ли это улыбка или её идеальная копия. Говоришь слова — и они звучат так искренне, что даже ты начинаешь в них верить.

Я стала мастером этой лжи.

Три недели после разговора с Оксаной. Три недели, которые изменили всё.

Снаружи я была идеальной. Покорной. Благодарной. Беременной наложницей, принявшей свою судьбу и счастливой носить наследника великого шейха.

Внутри — я была волком, который точит зубы в темноте.

Халид приходил каждый вечер.

Садился рядом со мной на диван, клал руку на мой живот — жест собственника, а не любовника. Говорил о будущем сыне так, будто тот уже родился, уже вырос, уже стал его копией.

— Он будет сильным, — мечтал он вслух, и в его голосе звучала такая уверенность, что меня тошнило. — Умным. Жёстким. Я научу его всему. Как управлять. Как подчинять. Как брать то, что хочешь.

Я кивала, улыбалась, соглашалась.

— Да, саид. Конечно, саид. Как скажете, саид.

А сама думала: Ты никогда его не получишь. Никогда.

Материнский инстинкт — странная штука. Он приходит не сразу, не с первым толчком и не с первым УЗИ. Он приходит в момент, когда ты понимаешь, что кто-то хочет отнять у тебя то, что растёт внутри.

И тогда включается что-то древнее, звериное, неконтролируемое.

Я не любила Халида. Я ненавидела его каждой клеткой своего тела, каждым вздохом, каждым ударом сердца. Но ребёнок... ребёнок был моим. Только моим. И я скорее умру, чем позволю этому монстру воспитать его по своему образу и подобию.

План формировался медленно, как кристалл соли в перенасыщенном растворе.

Каждый день я наблюдала. Запоминала. Анализировала.

Охрана. Двенадцать человек посменно, по четыре в смену. Смена в шесть утра, в два дня, в десять вечера. Ночная смена — самая расслабленная. Двое на воротах, один на обходе периметра, один в мониторной.

Камеры. Тридцать шесть штук по всему комплексу. Но есть слепые зоны — я их нашла. Северо-западный угол сада, где старая пальма закрывает обзор. Коридор у прачечной, где камера сломана уже неделю и никто не чинит. Подсобка за кухней.

Машины. Три джипа в гараже, ключи у начальника охраны. Но Рауль... Рауль имеет доступ.

Рауль.

Наша единственная надежда.

Оксана работала с ним месяцами.

Она рассказывала мне урывками, в те редкие минуты, когда мы оставались одни. В саду, в слепой зоне у пальмы. В бане, когда шум воды заглушал голоса.

— Он филиппинец, — шептала она, её губы едва двигались. — Приехал на заработки пять лет назад. Думал, что будет охранять какого-то богача. Не знал, во что ввязывается.

— Он хочет уйти?

— Больше всего на свете. У него семья дома — жена, трое детей. Он не видел их пять лет. Халид не отпускает.

— Почему?

— Потому что знает слишком много. Видел слишком много. Таких не отпускают, Катя. Таких... утилизируют, когда они перестают быть полезными.

Меня передёрнуло. Утилизируют. Как мусор. Как сломанную вещь.

— Он согласится?

— Я думаю, да. Я... — она замялась, и я увидела тень чего-то в её глазах. Стыд? Отвращение? — Я делала для него... вещи. Чтобы он привязался. Чтобы доверял.

Я не спрашивала, какие вещи. Не хотела знать. В этом аду каждый выживает как может.

— Когда ты с ним поговоришь?

— Завтра. После ночной смены, когда он уходит спать. Я... я приду к нему.

Она сказала это так буднично, так спокойно, что у меня сжалось сердце. Что с нами сделало это место? Во что мы превратились?

В выживших, — ответил голос в голове. — Мы превратились в тех, кто готов на всё ради свободы.

Дни тянулись как патока, густая и удушающая.

Я играла свою роль безупречно. Ела витамины, которые приносил врач. Гуляла по саду, как ему предписали — "свежий воздух полезен для плода". Читала книги, которые дарил Халид — Достоевского, Толстого, арабских поэтов.

И всё это время — наблюдала.

Запоминала время обходов. Считала шаги от моей комнаты до гаража — триста сорок семь. Изучала расположение прожекторов и их слепые секторы.

Ночью, когда Халид уходил, я лежала в темноте и прокручивала план в голове. Снова и снова, как молитву. Как мантру.

Ворота. Джип. Трасса. Город. Посольство.

Три часа езды до ближайшего города. Если выехать в два ночи, когда охрана сонная... если всё пойдёт по плану... мы можем быть на трассе до рассвета.

Если.

Это "если" не давало мне спать. Ворочалось внутри, как ребёнок в моём животе. Не давало забыть, сколько всего может пойти не так.

На пятый день Оксана пришла ко мне с новостями.

Мы встретились в бане — влажный, горячий воздух, клубы пара, стук капель о мрамор. Идеальное место для секретов.

— Он согласился, — выдохнула она, и я увидела, как дрожат её руки. — Рауль. Он... он сделает это.

Сердце подпрыгнуло к горлу.

— Ты уверена?

— Да. Я... — она сглотнула. — Я провела с ним ночь. Он говорил о семье. Плакал. Пять лет не видел своих детей, Катя. Пять гребаных лет. Он готов на всё, чтобы вернуться домой.

— Что он хочет взамен?

— Деньги. Достаточно, чтобы исчезнуть. Чтобы Халид не нашёл его семью.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч долларов.

Я закрыла глаза. Пятьдесят тысяч. У нас нет таких денег. Есть только...

— Украшения, — сказала я. — У меня есть браслеты, кольца. Халид дарит. Золото, камни. Это стоит больше пятидесяти.

— У меня тоже есть. Я копила два года. На всякий случай.

— Селин?

Оксана покачала головой.

— Она боится. Говорит, что Лейла пыталась бежать, и посмотри, что с ней стало. Не хочет рисковать.

Я вспомнила Лейлу. Сломанную куклу с пустыми глазами, которая вздрагивала от каждого громкого звука. Месяц в подвале. Сломанная рука. Что-то ещё, о чём никто не говорил вслух.

— Значит, мы вдвоём?

— Втроём. Рауль. Он поведёт машину.

Я кивнула медленно. Трое. Это мало. Но это всё, что у нас есть.

— Когда?

Оксана посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Через неделю. В ночь на пятницу. Рауль будет на ночной смене. Сможет отключить камеры на десять минут — скажет, что был технический сбой. Этого хватит, чтобы добраться до гаража и выехать за ворота.

Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов.

Я смогу. Я должна смочь.

Следующие дни я провела в лихорадочной подготовке.

Собирала украшения — осторожно, по одной вещи, чтобы не вызвать подозрений. Прятала их в тайнике под половицей в ванной, который нашла случайно месяц назад.

Три золотых браслета — тяжёлых, массивных, с рубинами и сапфирами. Серьги с изумрудами — подарок на какой-то праздник, который я не помню. Кольцо с бриллиантом — он надел его мне на палец после того, как узнал о беременности. "Теперь ты ценнее", сказал тогда. Ценнее. Как скотина, которая понесла.

Я с удовольствием отдам это кольцо Раулю. Пусть оно послужит моей свободе, а не моему рабству.

Параллельно я готовила себя физически. Делала растяжку по ночам, когда никто не видел. Ходила по комнате — сто шагов туда, сто обратно. Тренировала выносливость, насколько позволял растущий живот.

Четырнадцать недель беременности. Живот ещё небольшой, почти незаметный под свободной абайей. Я могу бежать. Я должна успеть, пока ещё могу.

За три дня до побега Халид пришёл раньше обычного.

Я сидела на балконе, смотрела на закат — небо пылало оранжевым и алым, как открытая рана. Пустыня под ним казалась бесконечной, враждебной, смертельной.

Скоро я пересеку тебя, — думала я. — Скоро ты станешь моей дорогой к свободе.

— Ты задумчивая сегодня, — сказал Халид, садясь рядом.

Я вздрогнула — не услышала, как он вошёл. Опасно. Нельзя терять бдительность.

— Просто любуюсь закатом, саид.

— Ты счастлива?

Вопрос застал меня врасплох. Он редко спрашивал о моих чувствах. Его не интересовало, что я чувствую — только то, что я делаю.

— Да, саид, — соврала я, и ложь скользнула с языка так легко, так естественно, что я сама себе поверила. — Я ношу вашего сына. Это честь.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Его глаза — чёрные, бездонные, холодные — сканировали моё лицо в поисках фальши.

Я не отвела взгляд. Встретила его прямо, открыто. Пусть смотрит. Пусть ищет. Он не найдёт ничего, кроме того, что я хочу ему показать.

— Ты изменилась, — сказал он наконец.

Сердце пропустило удар. Он знает? Догадался?

— В каком смысле, саид?

— Стала спокойнее. Мягче. В начале ты была... дикой. Сейчас — почти ручная.

Ручная. Меня передёрнуло от этого слова, но я не показала.

— Я поняла своё место, саид. Приняла его.

Он улыбнулся — редкое зрелище, от которого меня всегда пробирал холод. Его улыбка была как трещина на льду — неожиданная и опасная.

— Хорошо. Очень хорошо. Умная девочка.

Он наклонился, поцеловал меня — жёстко, властно, утверждая своё право. Я ответила — мягко, покорно, как он любил.

Идиот, — думала я, пока его язык исследовал мой рот. — Самодовольный, слепой идиот. Ты видишь то, что хочешь видеть. И это тебя погубит.

Ночь перед побегом я не спала.

Лежала в темноте, слушая тишину. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь комплекс.

Завтра. Всё решится завтра.

Или я буду свободна — или мертва. Третьего не дано.

Я положила руки на живот, почувствовала лёгкое шевеление внутри. Амир. Мой маленький принц. Ещё слишком рано, чтобы чувствовать настоящие толчки, но я всё равно чувствовала его. Его присутствие. Его жизнь.

— Мы выберемся, — прошептала я в темноту. — Обещаю тебе. Мы выберемся отсюда. Ты никогда не узнаешь этого человека. Никогда не станешь таким, как он. Я тебе обещаю.

Слёзы скатились по вискам, горячие и солёные. Я не вытирала их. Позволила им течь — последние слёзы слабости. Завтра я буду сильной. Завтра я буду волком.

Утро пятницы началось как обычно.

Завтрак. Витамины. Прогулка по саду. Обед. Чтение. Ужин с Халидом.

Он был в хорошем настроении — что-то связанное с бизнесом, какой-то контракт, который принёс миллионы. Говорил много, почти весело. Я слушала, кивала, улыбалась в нужных местах.

А внутри отсчитывала часы.

Восемь часов до побега.

Шесть часов.

Четыре.

Два.

В десять вечера Халид ушёл. Поцеловал меня на прощание, положил руку на живот — "береги моего сына" — и вышел.

Я смотрела, как закрывается дверь за ним. Как щёлкает замок.

Последний раз, — подумала я. — Это последний раз, когда ты ко мне прикасаешься.

В час ночи я достала украшения из тайника.

Руки не дрожали. Я была спокойна — тем странным, холодным спокойствием, которое приходит, когда ты уже сделал выбор и пути назад нет.

Завернула драгоценности в платок, спрятала под одежду. Надела тёмную абайю — чёрную, без вышивки, чтобы сливаться с ночью. Плоские туфли вместо обычных.

В час сорок пять тихо открыла дверь.

Коридор был пуст, тускло освещён редкими лампами. Камера в конце — та самая сломанная, которую так и не починили. Я благодарила бога за лень обслуживающего персонала.

Двигалась как тень. Бесшумно. Медленно. Прижимаясь к стенам.

Подсобка за кухней — место встречи. Оксана уже там, вижу силуэт в темноте.

— Готова? — шёпот, едва слышный.

— Да.

Мы подождали ещё пять минут. Потом появился Рауль — невысокий, худощавый, с лицом человека, который давно разучился улыбаться.

— Камеры отключены, — сказал он тихо. — У нас десять минут. Идём.

Мы вышли через заднюю дверь кухни. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, сухой, пахнущий песком и свободой.

Гараж был в пятидесяти метрах. Я считала шаги, как считала всё это время.

Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять...

Рауль открыл боковую дверь гаража. Внутри — три джипа, чёрные, одинаковые. Он подошёл к ближнему, открыл дверь.

— Садитесь. Быстро.

Оксана скользнула на заднее сиденье. Я за ней.

Рауль сел за руль, повернул ключ. Двигатель зарычал — слишком громко, слишком громко в этой мёртвой тишине!

— Тише! — прошипела я.

— Нельзя тише. Держитесь.

Ворота гаража поползли вверх. Рауль вдавил газ.

Джип рванул вперёд, в ночь, в пустыню, в свободу.

Я оглянулась на комплекс — белые стены, тёмные окна, вышки охраны. Тюрьма, которая держала меня пять месяцев.

Прощай, — подумала я. — Прощай навсегда.

Но где-то глубоко внутри, в той части меня, которая научилась не доверять никому и ничему, шевельнулось сомнение.

Слишком легко, — прошептал голос. — Это слишком легко.

Я отмахнулась от него. Не сейчас. Не время для сомнений.

Джип нёсся через пустыню, фары резали темноту. Оксана рядом со мной дышала часто, рвано.

Свобода была так близко.

Так близко, что я почти чувствовала её вкус.