Глава 19

Катя

Надежда — самый жестокий наркотик из всех существующих.

Она вползает в кровь, разливается по венам сладким ядом, заставляет сердце биться быстрее, а разум — верить в невозможное. Ты паришь на её крыльях, забывая, что падение будет страшным. Что земля внизу — не мягкая трава, а острые камни.

Я была пьяна надеждой той ночью. До одури, до головокружения, до звона в ушах.

И это было моей главной ошибкой.

Джип нёсся сквозь темноту со скоростью сто двадцать километров в час.

Фары вырывали из мрака узкую полосу песка, камней, редких кустарников. За пределами этого конуса света не было ничего — только бесконечная, первобытная тьма пустыни.

Рауль вцепился в руль так, что побелели костяшки. Его лицо в отблесках приборной панели казалось высеченным из камня — напряжённое, сосредоточенное, без тени эмоций. Только желваки ходили под кожей, выдавая внутреннее напряжение.

Оксана сидела рядом со мной, прижавшись плечом. Я чувствовала, как она дрожит — мелко, непрерывно, как натянутая струна.

— Сколько до трассы? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужо.

— Час сорок, — ответил Рауль, не отрывая взгляда от дороги. — Если повезёт.

Если повезёт.

Это "если" висело в воздухе, тяжёлое, как надгробный камень.

Я обернулась, посмотрела назад через заднее стекло. Комплекс давно скрылся за барханами, но мне всё равно казалось, что я вижу его — белый призрак на горизонте, протягивающий ко мне костлявые пальцы.

Ты не уйдёшь, — шептал он. — Ты моя. Навсегда моя.

Я отвернулась, сжала кулаки.

Нет. Я больше не твоя. Я ничья.

Первые сорок минут прошли в молчании.

Никто не говорил — не было сил, не было слов. Только рёв двигателя, шуршание песка под колёсами, стук моего сердца в ушах.

Я смотрела в окно на проносящуюся мимо пустыню и думала о маме.

Она, наверное, давно похоронила меня. Оплакала. Поставила памятник на пустой могиле. Ходит туда с цветами, разговаривает с камнем, не зная, что её дочь жива.

Была жива, — поправила я себя. — Та Катя, которую она знала, умерла пять месяцев назад. Та, что сидит в этом джипе — совсем другой человек.

И это было правдой. Я изменилась. Переплавилась в горниле ада, который устроил мне Халид. Из наивной девочки, мечтавшей о небоскрёбах, превратилась в... в кого? В волчицу? В змею? В существо, у которого вместо сердца — кусок льда?

Я не знала. Не хотела знать.

Знала только одно: если выберусь — никогда больше не буду прежней. Невинность не вернуть. Доверие не склеить. Можно только идти вперёд, шаг за шагом, оставляя за спиной пепелище того, кем ты была.

— Двадцать минут до трассы, — сказал Рауль.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Оксана рядом со мной вздрогнула, выдохнула:

— Боже... Мы почти...

Она не договорила.

Потому что в этот момент я увидела их.

Фары. Сзади. Далеко, но отчётливо — два жёлтых глаза, прорезающих темноту.

Сердце остановилось. Буквально — пропустило удар, два, три, а потом рвануло с места, как бешеное.

— Рауль, — мой голос был еле слышен. — Сзади.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Я увидела, как напряглась его шея, как заострились черты лица.

— Вижу.

— Это они?

Глупый вопрос. Кто ещё мог ехать по пустыне в три часа ночи?

Рауль не ответил. Вдавил газ в пол. Джип взревел, рванул вперёд с удвоенной скоростью.

Но фары сзади не отставали. Наоборот — приближались. Медленно, неумолимо, как сама смерть.

— Быстрее! — закричала Оксана. — Давай быстрее!

— Не могу! Это максимум!

Я обернулась снова. Фары ближе. Намного ближе. Теперь я различала силуэт машины — такой же чёрный джип, как наш. Только их было две.

Две машины преследования. Сколько человек? Восемь? Десять?

Слишком легко, — снова прошептал голос в голове. — Я же говорил тебе. Слишком легко.

Меня затрясло. Не от холода — от ужаса. Того первобытного, животного ужаса, который парализует мышцы и превращает кровь в ледяную воду.

Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Только не сейчас, когда мы так близко...

Они настигли нас через пятнадцать минут.

Одна машина вырвалась вперёд, поравнялась с нами. Я видела лица в окнах — тёмные, злые, безжалостные. Охранники Халида. Псы, которых спустили с цепи.

Рауль пытался оторваться, маневрировал, но пустыня — не город. Негде спрятаться, некуда свернуть. Только песок, песок, бесконечный песок...

Удар.

Их джип врезался в наш бок. Мир перевернулся — я полетела в сторону, ударилась головой о стекло. В глазах потемнело, во рту появился металлический привкус крови.

Оксана кричала. Или это была я? Не помню.

Рауль вывернул руль, пытаясь удержать машину на курсе. Но было поздно.

Второй джип ударил нас сзади. Наша машина закрутилась, потеряла управление. Песок брызнул из-под колёс, как вода.

А потом — остановка. Резкая, жёсткая. Мотор заглох.

Тишина.

И в этой тишине — звук открывающихся дверей.

Меня выволокли из машины за волосы.

Песок обжёг кожу — холодный, колючий, безжалостный. Я упала на колени, пытаясь закрыть живот руками. Инстинкт. Животный инстинкт защитить то, что внутри.

Вокруг — голоса, крики, топот ног. Свет фар слепил глаза, и я не могла ничего разобрать — только силуэты, тени, мелькающие в хаосе.

— Где она?! — рык, от которого похолодело внутри. — Где эта сука?!

Халид.

Его голос я узнала бы из тысячи. Холодный, властный, сейчас — раскалённый от ярости.

Меня подняли на ноги, толкнули вперёд. Я увидела его — в нескольких метрах, в белом дишдаша, развевающемся на ветру. Лицо — маска бешенства. Глаза — два чёрных провала, в которых плескалось нечто нечеловеческое.

Он шёл ко мне. Медленно, размеренно, как хищник к добыче.

— Ты... — его голос был тихим, но от этой тишины было страшнее, чем от любого крика. — Ты посмела...

Пощёчина. Такая сильная, что я отлетела в сторону, упала на песок. Во рту — кровь. В голове — звон.

— Саид! — крик Рауля где-то сбоку. — Саид, это я! Они заставили меня! Я не хотел!

Я повернула голову, посмотрела сквозь слёзы боли. Рауль на коленях, двое охранников держат его за руки. Его лицо — искажённая маска страха.

Трус, — подумала я отстранённо. — Жалкий, сломленный трус.

Но тут же поняла: я не имею права осуждать. Он пытался спасти свою жизнь. Как и я. Как и все мы в этом аду.

Халид даже не посмотрел на него. Его глаза были прикованы ко мне.

— Поднимите её.

Меня схватили, поставили на ноги. Ноги не держали, но охранники держали крепко.

Халид подошёл вплотную. Взял меня за подбородок, заставил смотреть ему в глаза.

— Ты несёшь моего сына, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Моего наследника. И ты посмела подвергнуть его опасности ради... чего? Ради свободы?

Он засмеялся. Этот смех был страшнее его ярости — холодный, мёртвый, лишённый всякого веселья.

— Какая глупость. Какая детская, наивная глупость. Ты думала, что можешь уйти? От меня? Из моего дома?

Он отпустил мой подбородок, отступил на шаг.

— Никто не уходит от меня, Екатерина. Никто. Никогда.

Я молчала. Слова застряли в горле, острые и бесполезные. Что я могла сказать? Что ненавижу его? Он знал. Что убью его при первой возможности? Он знал и это.

Молчание было единственным оружием, которое у меня осталось.

А потом я увидела Оксану.

Она стояла в стороне. Не на коленях, как Рауль. Не в руках охранников, как я. Просто стояла — свободно, спокойно.

Рядом с начальником охраны.

Наши глаза встретились.

И в её глазах я не увидела ни страха, ни раскаяния. Только холодное, расчётливое удовлетворение.

Земля ушла из-под ног.

Нет.

Нет, это невозможно.

Она... она была со мной. Она помогала. Она...

— Оксана хорошо поработала, — голос Халида прорезал мой ступор, как нож. — Она следила за тобой с самого начала. Докладывала мне каждый шаг.

Он повернулся к ней, кивнул — почти с уважением.

— Ты получишь всё, что я обещал. Новые украшения. Лучшие комнаты. И моё... особое внимание.

Оксана улыбнулась. Улыбка победительницы. Улыбка предателя.

— Благодарю, саид.

Меня вырвало. Прямо на песок, под ноги охранникам. Желчь, слюна, остатки ужина. Тело выворачивалось наизнанку, как и душа.

Два с половиной года, — билось в голове. — Она здесь два с половиной года. Я думала, она понимает. Думала, она такая же, как я. А она...

Она была приманкой. Ловушкой. Сетью, в которую я добровольно забрела.

Все разговоры в бане. Все секреты в саду. Всё это — спектакль. Тщательно срежиссированный спектакль для дурочки, которая поверила в дружбу.

Как я могла быть такой слепой?

— А теперь, — Халид повернулся к Раулю, и его голос стал мягким, почти нежным, — разберёмся с предателем.

Рауль закричал. Не слова — просто крик, первобытный вой животного, которое знает, что сейчас умрёт.

— Саид, пожалуйста! У меня семья! Дети! Пожалуйста!

Халид смотрел на него с отстранённым любопытством, как энтомолог смотрит на пришпиленную бабочку.

— Семья, — повторил он задумчиво. — Да, я помню. Жена. Трое детей. На Филиппинах, верно?

Рауль кивал, захлёбываясь слезами и соплями.

— Да, да! Пожалуйста, саид, ради них! Я всё исправлю! Я буду служить вам верой и правдой до конца жизни!

— До конца жизни, — Халид улыбнулся. Этой своей страшной, мёртвой улыбкой. — Какое удачное выражение.

Он щёлкнул пальцами.

Один из охранников вышел вперёд. В его руках блеснул нож — длинный, изогнутый, как полумесяц.

— Нет! — закричала я, рванулась вперёд, но руки держали крепко. — Не надо! Это я! Я его уговорила! Он не хотел!

Халид даже не посмотрел в мою сторону.

— Заставьте её смотреть, — приказал он. — Она должна видеть, что происходит с теми, кто помогает неблагодарным шлюхам.

Мою голову схватили сзади, развернули к Раулю. Я пыталась закрыть глаза, но пальцы впились в веки, не давая.

Смотри, — словно говорили они. — Смотри, что ты натворила.

То, что произошло дальше, я никогда не забуду.

Никогда, до самой смерти.

Это было медленно. Это было методично. Это было сделано так, чтобы причинить максимум боли при минимуме крови.

Рауль кричал. Сначала слова — мольбы, имена своих детей, обещания. Потом — просто крики. Потом — хрипы.

Потом — тишина.

Когда всё закончилось, меня вырвало снова. Уже нечем было — только сухие спазмы, от которых сводило живот.

Охранники отпустили меня, и я упала на песок. Рядом с тем, что осталось от человека, который просто хотел увидеть своих детей.

Халид присел рядом со мной. Его белоснежный дишдаш испачкался кровью — он не обратил внимания.

— Это твоя вина, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты понимаешь? Он умер из-за тебя. Его дети стали сиротами из-за тебя.

Я не могла говорить. Не могла двигаться. Лежала в песке, пропитанном кровью, и смотрела в небо, где уже занимался рассвет.

Розовый, — подумала я отстранённо. — Небо розовое. Как в детстве, когда мы ездили на дачу.

— Ты проведёшь остаток беременности в подвале, — продолжал Халид. — Без света. Без книг. Без прогулок. Ты будешь сидеть там и думать о том, что натворила. И когда родишь моего сына — я заберу его. А тебя... тебя я научу, что значит настоящее наказание.

Он встал, отряхнул руки.

— Увезите её.

Меня подняли, потащили к машине. Ноги волочились по песку, оставляя борозды.

Последнее, что я видела перед тем, как меня бросили в машину — Оксану. Она стояла на том же месте, сложив руки на груди.

И улыбалась.

В машине я наконец заплакала.

Беззвучно, бесслезно — слёз уже не было. Только сухие, рвущие грудь рыдания.

Рауль мёртв. Мёртв из-за меня.

Оксана — предательница. Была ею с самого начала.

Побег провалился. Свобода, которая была так близко — ускользнула, как песок сквозь пальцы.

И впереди — подвал. Темнота. Одиночество.

И ребёнок, которого отнимут, как только он родится.

Я положила руки на живот. Там, внутри, маленький Амир ничего не знал о том, что произошло. Ничего не знал о крови, о предательстве, о смерти.

Прости меня, — прошептала я беззвучно. — Прости. Я пыталась. Я так пыталась...

Но попытки ничего не значат. В этом мире важен только результат.

А результат был прост: я проиграла.

Полностью. Безоговорочно. Окончательно.

Джип мчался обратно к комплексу, и с каждым километром надежда умирала во мне — капля за каплей, вздох за вздохом.

К тому моменту, когда мы подъехали к воротам, внутри меня не осталось ничего.

Только пустота.

И где-то на самом дне этой пустоты — крошечный уголёк ненависти, который отказывался гаснуть.

Я запомню, — поклялась я себе, пока меня волокли к подвалу. — Я запомню всё. Каждую секунду. Каждый крик. Каждую каплю крови.

И однажды... однажды я заставлю их заплатить.

Всех.