Глава 20

Катя

Темнота имеет вкус.

Я не знала этого раньше — там, в прошлой жизни, где были окна и солнце, и небо над головой. Но здесь, в яме, я узнала.

Темнота на вкус — как сырая земля. Как плесень. Как отчаяние, которое оседает на языке и не смывается ничем.

Подвал оказался не подвалом.

Яма. Буквально — яма в земле, выложенная камнем. Три метра в глубину, два на два в ширину. Каменные стены, каменный пол. Люк наверху — единственный выход, который открывался снаружи.

Меня сбросили туда, как мешок с мусором.

Падение было недолгим, но жёстким. Я приземлилась на бок, успев в последний момент сгруппироваться, защитить живот. Боль прошила плечо, отдалась в позвоночнике.

Люк захлопнулся с глухим стуком.

Темнота.

Абсолютная, кромешная, всепоглощающая темнота.

Я не видела собственных рук. Не видела стен. Не видела ничего — только чёрную пустоту, которая давила со всех сторон, как толща воды на утопающего.

Первые минуты я просто лежала, пытаясь дышать. В ушах звенело. Сердце колотилось где-то в горле. Паника накатывала волнами — накрывала с головой, отступала, накрывала снова.

Спокойно, — приказала я себе. — Спокойно. Дыши. Просто дыши.

Я заставила себя сесть. Ощупала пространство вокруг — холодный камень, шершавый, неровный. В углу — что-то мягкое. Матрас? Подстилка?

Я доползла до этого угла, легла. Свернулась калачиком, обхватив руками живот.

Амир толкнулся внутри — слабо, едва ощутимо.

Я здесь, — подумала я. — Мы здесь. Вместе.

И это было единственное утешение в кромешной тьме.

Время в яме не существовало.

Не было дня и ночи. Не было часов и минут. Только бесконечная, однородная темнота, которая тянулась и тянулась, как чёрная река без берегов.

Я пыталась считать. Секунды, минуты, удары сердца. Но быстро сбивалась — мозг отказывался работать в этой пустоте. Мысли расползались, как тараканы при свете, разбегались по углам и прятались.

Еду приносили... когда? Раз в день? Два раза? Я не знала.

Люк открывался — резкий удар света по глазам, от которого я слепла и кричала. Вниз падала миска с чем-то — рис, лепёшка, вода в пластиковой бутылке. Люк захлопывался.

Никто не говорил со мной. Никто не спрашивал, как я. Никто не проверял, жива ли я.

Я была вещью. Инкубатором. Контейнером для ценного груза.

А контейнеры не нуждаются в разговорах.

Первую неделю — если это была неделя — я плакала.

Лежала на вонючем матрасе, прижимая колени к груди, насколько позволял живот, и выла. Как раненое животное. Как ребёнок, который потерялся в темноте и не может найти дорогу домой.

Я плакала о Рауле. О его глазах, полных ужаса. О его криках, которые до сих пор звенели в ушах.

Я плакала об Оксане. О дружбе, которой не было. О доверии, которое оказалось ловушкой.

Я плакала о себе. О девочке из Москвы, которая мечтала о небоскрёбах и не знала, что мечты могут превращаться в кошмары.

А потом слёзы закончились.

Просто — закончились. Высохли, как колодец в пустыне. Остались только сухие спазмы, от которых болели рёбра, но глаза оставались сухими.

И тогда пришло нечто другое.

Безумие подкрадывается незаметно.

Ты не просыпаешься однажды сумасшедшим. Нет — оно приходит по капле, по крупице, как яд, который добавляют в еду.

Сначала — голоса.

Я начала слышать голоса в темноте. Мамин голос, зовущий меня к ужину. Голос Максима, спрашивающего про уроки. Голос Карима — ласковый, обволакивающий, лживый.

Голос Халида.

Ты моя собственность, — шептал он из темноты. — Ты всегда будешь моей. Никуда не денешься. Никогда.

Я зажимала уши, но голоса не умолкали. Они были внутри — в моей голове, в моей крови, в каждой клетке моего тела.

Потом — видения.

Темнота начала приобретать формы. Я видела фигуры в углах — неясные, расплывчатые, но отчётливо реальные для моего истерзанного разума. Они стояли и смотрели. Молча. Неподвижно.

Иногда это был Рауль. С тем лицом, которое у него было в конце — изуродованным, залитым кровью, с глазами, которые больше ничего не видели.

Это ты, — говорил он беззвучно. — Ты меня убила.

Я кричала. Отползала в угол, закрывала голову руками.

— Прости! — выла я в темноту. — Прости меня! Я не хотела! Я не знала!

Но призраки не прощают. Они просто стоят и смотрят. Вечно.

Единственным якорем в этом океане безумия был Амир.

Он рос внутри меня. С каждым днём — больше, сильнее, реальнее. Его толчки стали отчётливыми — настойчивыми пинками по рёбрам, которые напоминали: ты не одна.

Я разговаривала с ним. Часами напролёт. Рассказывала сказки, которые помнила с детства. Пела колыбельные — фальшиво, срывающимся голосом, но пела.

— Баю-баюшки-баю, — шептала я в темноту, гладя вздувшийся живот. — Не ложися на краю...

Слова путались, забывались. Я придумывала новые.

— Ты родишься на свободе, — обещала я ему. — Не здесь. Не в этой яме. Я найду способ. Обязательно найду.

Но способа не было.

Только камень, темнота и медленно тикающие внутри меня часы.

Живот рос.

Я чувствовала это руками — каждый день он становился больше, твёрже, тяжелее. Кожа на нём натянулась, стала чувствительной. Растяжки — я не видела их в темноте, но чувствовала пальцами: тонкие бороздки, расходящиеся от пупка.

Боли в спине. Изжога. Отёки на ногах, которые не проходили.

И голод. Постоянный, сосущий голод, который невозможно было утолить жалкой порцией риса и водой.

Я худела. Везде, кроме живота. Руки стали тонкими, как палки. Рёбра выпирали. Но живот рос — огромный, неестественный на этом истощённом теле.

Паразит, — шептал голос в голове. — Он пожирает тебя изнутри. Забирает всё.

Я гнала эту мысль. Нет. Нет, он не паразит. Он — единственное, ради чего стоит жить.

Но иногда, в самые тёмные часы, когда безумие подступало вплотную, я ненавидела его.

Ненавидела этот живот, который приковывал меня к этой яме. Ненавидела толчки, которые не давали уснуть. Ненавидела саму идею того, что внутри меня растёт часть Халида.

А потом ненависть отступала, и оставался только стыд.

Прости, — шептала я, гладя живот. — Прости. Это не ты. Это я. Это это место. Прости.

Схватки начались внезапно.

Я проснулась — если можно назвать сном это забытьё, в которое я периодически проваливалась — от резкой боли внизу живота. Словно кто-то сжал внутренности раскалённой рукой и выкрутил.

Я закричала. Согнулась пополам, прижимая руки к животу.

Рано, — билось в голове. — Ещё рано. Должно быть ещё несколько недель...

Но телу было плевать на сроки.

Боль накатывала волнами — нарастала, достигала пика, отступала. И снова — нарастала, пик, отступала. С каждым разом — сильнее, чаще, невыносимее.

Я кричала. Била кулаками в стены.

— Помогите! — орала я в темноту. — Пожалуйста! Помогите мне!

Никто не слышал. Или слышал — и игнорировал.

Я не знаю, сколько это продолжалось. Минуты? Часы? Вечность?

Боль размыла время, растворила реальность. Остались только волны — накатывают, отступают, накатывают. И крик — мой собственный крик, который разрывал горло.

А потом — что-то тёплое хлынуло между ног.

Воды отошли.

И в этот момент — наконец — люк открылся.

Свет ударил по глазам, как удар молотка.

Я зажмурилась, завыла от боли — глаза, отвыкшие от света, горели, словно в них плеснули кислотой.

Руки схватили меня, потащили вверх. Я не сопротивлялась — не было сил. Тело содрогалось в очередной схватке, и я могла только корчиться, хватая ртом воздух.

Меня несли куда-то. Коридоры мелькали мимо — я видела их сквозь щёлки прикрытых век. Белые стены. Лампы. Двери.

Потом — комната. Яркая, стерильная. Кушетка. Люди в белом — врач, медсёстры. Лица, склонённые надо мной.

— Раскрытие полное, — голос врача, деловой, отстранённый. — Готовьте.

Меня положили на кушетку, развели ноги. Я не сопротивлялась — боль была такой, что у меня не осталось воли ни на что.

— Тужься, — приказал врач. — Давай. Тужься!

Я тужилась.

Кричала.

Рвала ногтями простыни.

Мир сузился до одной точки — там, внизу, где мой ребёнок рвался наружу.

Давай, — думала я сквозь агонию. — Давай, малыш. Выходи. Ты сможешь.

И он смог.

Последний толчок. Последний крик. Ощущение — странное, невозможное — чего-то скользящего из меня наружу.

А потом — плач.

Тонкий, надрывный, возмущённый плач новорождённого.

Мой сын.

Амир.

Я потянулась к нему руками. Хотела увидеть. Хотела прижать к груди. Хотела...

— Заберите, — голос Халида. Я не заметила, когда он вошёл. Но он был здесь — стоял в углу, смотрел холодными глазами.

— Нет! — закричала я, рванулась вперёд. — Дайте его мне! Дайте!

Руки прижали меня к кушетке. Сильные, безжалостные.

Я видела только мелькнувший свёрток — крошечный, в белой ткани. И красное личико. И тёмные волосы.

Мой сын.

Его унесли.

— НЕТ! — я кричала так, что связки рвались в горло. — ОТДАЙТЕ! ОТДАЙТЕ МНЕ МОЕГО СЫНА!

Халид подошёл к кушетке. Посмотрел на меня сверху вниз — спокойно, почти равнодушно.

— Он мой, — сказал он просто. — Всегда был моим. Ты — только сосуд.

Он наклонился ближе. Я почувствовала его дыхание — холодное, как всё в нём.

— А с сосудом, который пытался сбежать... с ним поступают соответственно.

Он выпрямился, повернулся к двери.

— Когда восстановится — начинайте.

Он ушёл.

А я лежала на окровавленной кушетке, с пустым животом и пустыми руками, и выла.

Выла, как волчица, у которой отобрали детёныша.

Выла, как человек, у которого отняли последнее, что оставалось.

Выла — и не могла остановиться.

Я не помню, что было потом.

Провал. Чёрная дыра в памяти, которую мозг милосердно стёр.

Помню только обрывки. Белый потолок. Капельница в руке. Боль — тупая, пульсирующая, везде.

И пустота.

Пустота внутри — там, где ещё вчера бился другой сердце.

Пустота снаружи — потому что рядом не было никого.

Пустота везде.

Я смотрела в потолок и не чувствовала ничего. Ни боли, ни злости, ни отчаяния. Просто — ничего.

Вот и всё, — думала я отстранённо. — Вот и всё. Конец.

Амира забрали. Мой ребёнок — где-то там, в руках людей, которые назовут его своим. Которые воспитают его по образу и подобию Халида. Которые сделают из него монстра.

А я... что я?

Пустой сосуд. Использованный и выброшенный.

Сосуд, — повторила я мысленно. — Он назвал меня сосудом.

И в этот момент что-то щёлкнуло внутри.

Что-то сломалось — окончательно, бесповоротно.

Но на месте сломанного выросло нечто другое.

Холодное. Твёрдое. Несгибаемое.

Ты думаешь, что уничтожил меня, — подумала я, глядя в белый потолок. — Ты думаешь, что я сломалась.

Но ты ошибаешься.

Ты только что создал своего худшего врага.

Я закрыла глаза.

Впервые за долгие месяцы я знала, чего хочу.

Я хочу своего сына.

И я его получу.

Любой ценой.