Глава 21

Катя

Боль — это язык.

Самый древний, самый честный, самый универсальный язык в мире. Он не знает границ, культур, религий. Он понятен всем — от младенца до старика, от короля до нищего.

И в тот день Халид решил поговорить со мной на этом языке.

Две недели.

Четырнадцать дней я пролежала в медицинском крыле, под капельницами и наблюдением врачей. Тело восстанавливалось — медленно, мучительно, как сломанная кость, которую неправильно срастили.

Но внутри... внутри всё оставалось мёртвым.

Грудь набухла молоком. Оно приходило — каждые несколько часов, превращая груди в два камня, горячих и болезненных. Медсёстры приносили молокоотсос, и я сцеживала это молоко — белое, сладковатое, предназначенное для моего сына, — а они уносили его куда-то.

Амиру? Или выливали в раковину?

Я не спрашивала. Не хотела знать ответ.

Ночами я лежала без сна и представляла его. Крошечного, красного, с тёмными волосами. Единственный раз, когда я его видела — одно мгновение, пока его не унесли.

Как он сейчас? Плачет ли? Ищет ли меня — своим младенческим инстинктом, который говорит: мама должна быть рядом?

Эти мысли сводили с ума. Буквально — я чувствовала, как рассудок трещит по швам, как ткань, которую рвут с двух сторон.

Но я держалась.

Не ради себя — ради него.

Любой ценой, — повторяла я как мантру. — Я верну его. Любой ценой.

На пятнадцатый день за мной пришли.

Два охранника — молчаливые, безликие, как все здесь. Они подняли меня с кровати, вывели в коридор. Я не сопротивлялась — не было сил. Тело ещё не восстановилось полностью, каждый шаг давался с трудом.

Меня вели долго. Мимо знакомых комнат, мимо сада, который я видела через окна. А потом — вниз, по лестнице, в подземную часть комплекса.

Я знала, куда мы идём.

Каждая рабыня в этом аду знала о Зале наказаний. Шёпот передавался из уст в уста — истории о тех, кого туда водили. Лейла была там. Месяц в подвале — это был только финал. А начало... начало было здесь.

Тяжёлые двери распахнулись.

И я увидела.

Зал был огромным — каменные стены, высокий потолок, факелы в держателях. Средневековье посреди двадцать первого века. Анахронизм, который Халид, видимо, находил забавным.

В центре — столб. Деревянный, отполированный тысячами прикосновений. К нему крепились цепи — для рук, для ног.

А вокруг — люди.

Весь гарем был здесь. Все женщины Халида — десять, пятнадцать, двадцать? Я никогда не считала. Они стояли полукругом, в своих шёлковых платьях, и смотрели на меня.

Некоторые — с ужасом. Некоторые — с жалостью.

А некоторые — с плохо скрытым злорадством.

Оксана была среди них. В новом платье — изумрудном, дорогом. С новыми серьгами в ушах. Она смотрела на меня с той же улыбкой, что и в пустыне.

Тварь, — подумала я холодно. — Придёт и твой час. Обещаю.

И Халид.

Он сидел в кресле — высоком, резном, как трон. Белый дишдаш, руки на подлокотниках. Лицо — маска абсолютного спокойствия.

Только глаза выдавали — в них плескалось нечто тёмное, голодное. Предвкушение.

— Приведите её, — его голос отразился от каменных стен.

Меня подтолкнули вперёд. Ноги заплетались, но я шла. Шаг за шагом, к этому проклятому столбу.

Не упади, — приказала себе. — Не дай им видеть слабость. Не сейчас.

Меня поставили лицом к столбу.

Руки подняли, заковали в цепи. Холодный металл впился в запястья.

Потом — рывок сзади. Ткань абайи разорвалась, обнажая спину.

Холодный воздух коснулся кожи. Я вздрогнула — не от холода, от унижения. Стоять полуголой перед всеми этими людьми... это было почти хуже того, что предстояло.

Почти.

— Екатерина, — голос Халида звучал почти ласково. — Ты знаешь, почему ты здесь?

Я молчала. Прижалась щекой к грубому дереву столба, закрыла глаза.

— Ты пыталась украсть моего сына. Ты подговорила охранника на предательство. Ты убила человека — потому что без твоего побега Рауль был бы жив.

Ты убил его, — хотела я сказать. — Ты, а не я.

Но промолчала. Слова ничего не изменят.

— За это, — продолжал Халид, — полагается наказание. Тридцать ударов плетью. По одному за каждый день, что ты вынашивала план побега.

Тридцать ударов.

Я слышала о людях, которые умирали от меньшего. Которые теряли сознание на десятом ударе и не приходили в себя.

Но ты не умрёшь, — сказала я себе. — Ты не имеешь права умереть. У тебя есть сын.

— Начинайте.

Первый удар застал врасплох.

Не потому что я не ждала — ждала. Но никакое ожидание не может подготовить к такой боли.

Плеть рассекла воздух с тонким свистом — и обрушилась на мою спину. Кожа вспыхнула огнём. Боль прострелила от плеч до поясницы, заставив всё тело выгнуться дугой.

Я не закричала.

Сцепила зубы так, что заныла челюсть, но не закричала.

Раз, — отсчитала я мысленно.

Второй удар. Чуть ниже первого. Пересечение — там, где концы плети оставляют самые глубокие раны.

Тело содрогнулось. Во рту появился медный привкус — я прикусила язык.

Два.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Удары сыпались с методичной, неумолимой регулярностью. Палач знал своё дело — бил точно, расчётливо, покрывая всю спину равномерной сеткой ран.

После десятого удара боль стала такой, что отдельные удары перестали различаться. Спина превратилась в один сплошной кусок агонии — горящий, пульсирующий, невыносимый.

Я всё ещё не кричала.

Слёзы текли по щекам — я не могла их остановить. Тело дрожало, как в лихорадке. Ноги подкашивались, и только цепи держали меня на месте.

Но я не кричала.

Пятнадцать.

На середине — пауза. Короткая, в несколько секунд.

Я слышала шёпот вокруг. Вздохи. Чей-то сдавленный всхлип.

И голос Халида:

— Она сильная. Это хорошо. Продолжайте.

Шестнадцать.

Удар пришёлся на уже израненную кожу. Боль взорвалась — ослепительная, как вспышка света. Я прикусила губу до крови.

Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.

Мир начал расплываться. Темнота танцевала по краям зрения, обещая забвение. Потерять сознание было бы так легко... так соблазнительно...

Нет, — приказала я себе. — Нет. Ты останешься в сознании. Ты примешь каждый удар. Каждый. До последнего.

Двадцать.

Кровь текла по спине — тёплая, липкая. Я чувствовала, как она стекает к пояснице, пропитывает остатки разорванной одежды.

Двадцать один. Двадцать два.

Где-то далеко, как сквозь толщу воды, я слышала голоса. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то шептал: "Хватит, хватит, хватит..."

Но плеть не останавливалась.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

Я больше не чувствовала отдельных ударов. Только волны — волны боли, накатывающие одна за другой, как прибой в шторм.

И сквозь эту боль — странная, невозможная ясность.

Ты думаешь, что ломаешь меня, — думала я, обращаясь к Халиду. — Ты думаешь, что каждый удар делает меня слабее.

Но ты ошибаешься.

Каждый удар — это напоминание. Каждый шрам — это обещание.

Обещание, что однажды ты заплатишь за всё.

Двадцать девять.

Тридцать.

Последний удар.

Тело обмякло на цепях. Я висела, как тряпичная кукла, не в силах стоять.

Боль была такой, что перестала быть болью. Она стала чем-то другим — чем-то всеобъемлющим, как воздух или вода. Я существовала внутри неё, дышала ею, была ею.

Сквозь туман в голове я услышала голос Халида:

— Достаточно.

Шаги. Он подходил. Я не видела его — глаза отказывались фокусироваться — но чувствовала его присутствие. Холодное, давящее.

Его рука коснулась моей щеки. Провела по скуле, стирая слёзы.

— Ты не кричала, — в его голосе было что-то похожее на удивление. Или уважение. — Ни разу.

Я молчала. Не было сил даже на слова.

— Большинство теряют сознание после пятнадцати. А ты выдержала все тридцать. Впечатляет.

Его пальцы скользнули вниз, к подбородку. Он поднял мою голову, заставляя смотреть на него.

Наши глаза встретились.

И он увидел.

Я знаю, что он увидел — потому что его лицо изменилось. Всего на мгновение, на долю секунды, но изменилось.

Он ожидал увидеть сломленную женщину. Раздавленную. Уничтоженную.

А увидел — лёд.

Чистый, прозрачный, несгибаемый лёд.

И в глубине этого льда — пламя.

Он отпустил мой подбородок. Отступил на шаг.

— Отнесите её в комнату, — приказал он. — Пусть врач обработает раны.

Охранники расковали цепи. Я упала бы, но они подхватили меня, понесли к выходу.

Последнее, что я увидела, прежде чем двери закрылись — его лицо.

В нём было что-то новое. Что-то, чего раньше не было.

Неуверенность?

Впервые с момента похищения я видела в его глазах неуверенность.

Хорошо, — подумала я, проваливаясь в спасительную темноту. — Бойся. Ты правильно делаешь, что боишься.

Очнулась я в своей старой комнате.

Лежала на животе — спина не позволяла другого положения. Бинты, пропитанные чем-то холодным и пахучим, покрывали меня от плеч до поясницы.

Боль была. Никуда не делась — тупая, пульсирующая, постоянная. Но терпимая. Почти.

Служанка сидела рядом — молодая девушка, которую я видела раньше, но не знала имени. Она вздрогнула, когда я пошевелилась.

— Госпожа очнулась, — прошептала она. — Я позову врача.

— Подожди, — мой голос был хриплым, чужим. — Где... где мой сын?

Она замерла. Опустила глаза.

— Я не знаю, госпожа. Простите.

Конечно, не знает. Или знает, но боится сказать.

Неважно.

Я закрыла глаза снова.

Спина горела. Сердце болело. Но голова была ясной — впервые за долгое время.

Тридцать ударов плетью.

Тридцать напоминаний о том, кто я теперь.

Не жертва. Не рабыня. Не сосуд.

Я — мать, у которой отняли ребёнка.

И это делает меня самым опасным существом на земле.

Ты наказал меня, — думала я, обращаясь к Халиду сквозь стены и коридоры. — Ты оставил шрамы на моём теле.

Но ты не сломал меня. Ты только закалил.

Как огонь закаляет сталь.

И когда придёт время — а оно придёт, — эта сталь пронзит твоё сердце.

Если оно у тебя есть.

Я повернула голову, посмотрела в окно.

За ним — пустыня. Бесконечная, враждебная, смертельная.

Но где-то там, в этом же доме — мой сын. Мой Амир. Мой маленький принц.

Я иду к тебе, — пообещала я беззвучно. — Я найду способ. Даже если для этого придётся сжечь весь мир.

Жди меня.