Глава 22

Катя

Есть способ умереть, не умирая.

Ты просто уходишь — туда, глубоко внутрь, где никто не может достать. Оставляешь тело снаружи, как пустую оболочку, как сброшенную кожу змеи. Пусть делают с ним что хотят — тебя там нет.

Меня там не было.

Шрамы заживали медленно.

Три недели я провела в постели, лёжа на животе, пока врач менял повязки и мазал спину какой-то вонючей мазью. Кожа стягивалась, зудела, горела — тело восстанавливалось, несмотря на всё, что с ним сделали.

Тело — упрямая машина. Оно хочет жить, даже когда душа уже мертва.

Служанки приходили и уходили. Приносили еду — я ела, механически, не чувствуя вкуса. Приносили воду — я пила. Меняли простыни, мыли меня, одевали — я позволяла.

Как кукла. Как манекен. Как труп, который ещё дышит.

Молоко продолжало приходить. Каждые несколько часов грудь наливалась, каменела, начинала болеть. Я сцеживала его сама — медленно, методично, в миску, которую потом уносили.

Это была единственная вещь, которую я делала осознанно.

Молоко — моя связь с Амиром. Единственное, что ещё соединяло нас. Пока оно есть — я мать. Пока оно есть — он где-то ждёт меня.

Поэтому я сцеживала. Каждый день. Каждые три часа. Не давая телу забыть, зачем оно нужно.

Халид пришёл через месяц после порки.

Я услышала его шаги в коридоре — тяжёлые, уверенные, привычные. Услышала, как открылась дверь. Почувствовала его присутствие — холодное, давящее, заполняющее комнату.

Но не пошевелилась.

Лежала на кровати, глядя в стену, и ждала.

— Екатерина.

Его голос. Властный, требовательный. Тот голос, от которого раньше всё внутри сжималось в тугой комок страха.

Сейчас — ничего. Пустота.

Я не ответила.

Шаги приблизились. Кровать прогнулась под его весом — он сел рядом.

— Посмотри на меня.

Я повернула голову. Посмотрела.

Он был таким же, как всегда. Красивым — той холодной, мраморной красотой, которая не греет. Чёрные глаза, идеальные черты, белоснежный дишдаш.

Хищник в человеческой шкуре.

— Ты достаточно наказана, — сказал он. — Я готов... простить.

Простить.

Какое странное слово в его устах. Как будто он знает, что оно значит.

Я молчала. Смотрела на него — сквозь него — и молчала.

Что-то мелькнуло в его глазах. Раздражение?

— Ты слышишь меня?

— Слышу.

— И?

Пауза. Долгая, тягучая.

— И ничего.

Он не привык к такому.

Я видела это — в том, как дёрнулся уголок его рта, как напряглась челюсть. Халид привык к реакциям. К страху, к мольбам, к ненависти — всё это он понимал, всем этим питался.

Но пустота?

Пустота была ему незнакома.

— Ты злишься, — сказал он, и в его голосе появилась нотка... чего? Неуверенности? — Я понимаю. Но наказание было необходимо. Ты должна была понять...

— Я поняла.

— Что именно?

Я села на кровати. Медленно, осторожно — шрамы на спине всё ещё тянули при движении. Посмотрела ему в глаза.

— Я поняла, что ты можешь сделать с моим телом всё, что захочешь. Бить его. Резать. Жечь. Насиловать. Это — твоё.

Я указала на себя — на это тело, которое больше не чувствовалось своим.

— Но я... — я положила руку на грудь, туда, где должно быть сердце, — я тебе не принадлежу. И никогда не принадлежала.

Тишина.

Он смотрел на меня долго, не мигая. Пытался прочитать, понять, найти трещину в этой броне.

Не нашёл.

— Ты изменилась, — сказал он наконец.

— Да.

— Мне не нравятся эти изменения.

— Мне всё равно.

Это было ошибкой — я поняла сразу, как слова сорвались с губ.

Его лицо окаменело. Глаза потемнели — из чёрных стали вообще бездонными, как два провала в ад.

— Тебе всё равно? — голос стал тихим. Опасно тихим.

Он схватил меня за горло. Не сильно — пока — но достаточно, чтобы я почувствовала его пальцы на своей шее.

— Тебе всё равно, что я с тобой сделаю?

Я смотрела ему в глаза. Не моргая. Не отводя взгляд.

— Да.

Хватка усилилась. Воздух начал заканчиваться.

— Я могу убить тебя прямо сейчас, — прошипел он. — Одним движением. И никто — слышишь? — никто даже не спросит, куда ты делась.

— Я знаю.

— И тебе всё равно?!

Я не ответила. Не потому что не могла — хватка была не настолько сильной. Просто не хотела.

Что я могла сказать? Что смерть уже не пугает меня? Что я умерла в тот момент, когда у меня отняли сына? Что это тело — просто мешок с костями, который продолжает функционировать по инерции?

Он не понял бы.

Он никогда не понимал.

Халид смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом — отпустил. Резко, словно обжёгся.

— Ты сошла с ума, — сказал он, отступая. — В яме. Ты сошла с ума.

Может быть, — подумала я. — А может, впервые стала нормальной.

Он пришёл снова на следующий день.

И на следующий.

И на следующий.

Каждый вечер — как по расписанию. Садился рядом, пытался разговаривать. Спрашивал, как я себя чувствую. Рассказывал об Амире — мой сын здоров, хорошо ест, растёт.

Я слушала. Это — про Амира — было единственным, что пробивалось сквозь пустоту внутри.

Но не реагировала. Не плакала, не просила увидеть его, не умоляла.

Просто слушала и молчала.

Это сводило его с ума.

Я видела — по тому, как он сжимал кулаки, как желваки ходили под кожей, как темнели глаза. Халид не привык к такому. Он привык контролировать — людей, ситуации, эмоции. А тут... тут контроля не было.

Потому что нельзя контролировать пустоту.

На пятый день он попытался другое.

Пришёл вечером, как обычно. Но в этот раз — не сел рядом. Встал у кровати, расстегнул ворот дишдаша.

— Раздевайся.

Его голос был холодным, командным. Голос хозяина, обращающегося к вещи.

Я посмотрела на него. Потом — медленно, без единой эмоции на лице — стянула с себя ночную рубашку.

Тело. Просто тело. Худое, со следами недавних родов, с незажившими шрамами на спине. Не моё — его. Пусть забирает.

Он лёг рядом. Провёл рукой по моей груди — набухшей, полной молока. По животу — ещё мягкому после беременности. По бедру.

Я лежала неподвижно. Смотрела в потолок. Дышала ровно, размеренно.

Как труп.

Он поцеловал меня — жёстко, требовательно. Я не ответила. Не сопротивлялась — но и не ответила.

Его рука скользнула ниже. Между моих ног.

Ничего.

Сухо. Холодно. Безжизненно.

Раньше моё тело реагировало — против воли, против желания, но реагировало. Он знал, как добиться ответа. Знал точки, прикосновения, ритмы.

Сейчас — ничего.

Я видела, как меняется его лицо. Раздражение. Злость. И — впервые — растерянность.

Он попытался снова. И снова. Целовал, ласкал, кусал — весь свой арсенал, все свои приёмы.

Тело оставалось мёртвым.

И его тело... его тело тоже не отвечало.

Я видела это. Видела, как он смотрит вниз — на себя — с выражением абсолютного непонимания.

Он не мог.

Впервые в жизни — не мог.

Потому что нельзя возбудиться трупом. Даже если этот труп ещё дышит.

Он вскочил с кровати.

Стоял посреди комнаты, тяжело дыша, глядя на меня с такой ненавистью, что воздух между нами, казалось, потрескивал.

— Что ты со мной сделала?! — его голос сорвался на крик. — Что ты, блядь, со мной сделала?!

Я села на кровати. Натянула рубашку. Посмотрела на него спокойно.

— Я ничего не делала.

— Врёшь! Ты... ты какая-то колдовская сука! Ты что-то сделала!

— Нет. Это ты сделал. Всё это — ты.

Он замахнулся — я видела, как дёрнулась его рука, как напряглось плечо. Ещё секунда — и удар...

Но он остановился.

Застыл с поднятой рукой, глядя на меня. На моё лицо — спокойное, равнодушное, ничего не ждущее.

И опустил руку.

— Ты больна, — сказал он, отступая к двери. — Ты психически больна. Я пришлю врача.

— Присылай.

Он ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стены.

А я осталась сидеть на кровати, глядя в пустоту.

Внутри — наконец — шевельнулось что-то похожее на удовлетворение.

Ты думал, что контролируешь меня, — подумала я. — Ты думал, что владеешь мной — телом и душой.

Но тело может стать тюрьмой для тюремщика.

И теперь ты заперт в этой тюрьме так же, как и я.

Врач приходил на следующий день.

Осматривал, задавал вопросы, светил фонариком в глаза. Я отвечала односложно, ровно, без эмоций.

— Физически она здорова, — доложил он Халиду. Я слышала их разговор за дверью — тонкие стены, или они не заботились о том, чтобы я не слышала. — Психически... сложно сказать. Возможно, послеродовая депрессия. Возможно, посттравматическое расстройство. Или...

— Или что?

— Или она просто... сдалась. Отключилась. Защитная реакция психики.

Пауза.

— Как это исправить?

— Время. Забота. Может быть, вернуть ребёнка...

— Это исключено.

— Тогда... тогда я не знаю, саид. Человеческую психику нельзя починить приказом.

Шаги — Халид ушёл. Врач тоже.

Я осталась одна.

Вернуть ребёнка.

Это засело в голове, как заноза. Маленькое, острое, важное. Врач сказал это вслух. Врач предложил это Халиду. Значит, идея уже посеяна. Мне нужно только ждать. Ждать и оставаться мёртвой.

Ждать, пока Халид не поймёт, что единственный способ вернуть меня — вернуть мне сына.

Я закрыла глаза и улыбнулась. Впервые за долгое время — улыбнулась. Маленькая, внутренняя улыбка, которую никто не видел. Улыбка волчицы, который знает, что добыча уже в ловушке.

Просто добыча этого ещё не понимает.