Глава 23

Катя

Терпение — это не добродетель.

Это оружие.

Самое тихое, самое незаметное, самое смертоносное оружие из всех существующих. Им не машут, не размахивают, не угрожают. Его просто носишь внутри, как яд, который ждёт своего часа.

Я научилась терпению в яме. В темноте, где время не существовало. Где единственным способом выжить было — ждать.

И теперь я ждала снова.

Дни складывались в недели.

Недели — в месяцы.

Два месяца прошло с тех пор, как я родила Амира. Два месяца — и я не видела его ни разу. Ни единого раза.

Но я знала, что он жив. Знала — потому что прислушивалась.

В этом доме у стен были уши, а у меня — терпение. Служанки шептались между собой, думая, что я не слышу. Или не понимаю. Или мне всё равно.

Мне было не всё равно.

Я впитывала каждое слово. Каждый слух. Каждую крупицу информации о своём сыне.

"Маленький шейх капризничает..."

"Третья кормилица за месяц, представляешь?"

"Врач приходил снова. Говорит, колики..."

Колики. Кормилицы. Капризы.

Мой мальчик боролся. По-своему, единственным способом, который был ему доступен. Он отказывался принимать чужих женщин. Отказывался пить чужое молоко.

Мой сын, — думала я с горькой гордостью. — Моя кровь. Мой характер.

Держись, малыш. Мама идёт.

А пока — я сцеживала молоко.

Каждые три часа. Как по расписанию. Как ритуал.

Просыпалась ночью от того, что грудь каменела. Садилась на кровати в темноте, брала миску, которую оставляли служанки, и сцеживала.

Методично. Терпеливо. Капля за каплей.

Молоко лилось — белое, сладковатое, тёплое от моего тела. Молоко, предназначенное для моего ребёнка. Молоко, которое он так и не попробовал.

Служанки уносили его. Куда — я не знала. Выливали, наверное. Или отдавали кому-то из кормилиц — добавлять к своему, чтобы Амир хотя бы частично получал материнское.

Мне было всё равно, что они с ним делали.

Важно было другое: пока я сцеживаю — молоко есть. Пока молоко есть — я мать. Пока я мать — у меня есть оружие.

И однажды — однажды это оружие выстрелит.

Халид не приходил.

После того вечера — когда его тело отказало ему, когда он не смог взять то, что считал своим — он исчез.

Не из дома, конечно. Я слышала его шаги в коридорах, его голос за стенами, его приказы охране. Он был здесь — просто не здесь, не в моей комнате, не рядом со мной.

Избегал.

Это было смешно. И грустно. И по-своему — победа.

Великий шейх Халид, владелец империи, хозяин гарема, мужчина, от одного взгляда которого женщины падали на колени... избегал меня.

Потому что я напоминала ему о поражении.

Потому что каждый раз, когда он видел моё лицо — он видел своё бессилие.

Хорошо, — думала я. — Бойся. Прячься. Это ничего не изменит.

Зато приходили другие.

Гарем — это змеиное гнездо. Каждая женщина здесь — за себя. Каждая готова вцепиться в горло соседке ради крупицы внимания хозяина.

Раньше я была угрозой. Беременная любимица, которая носила наследника.

Теперь — я была падшей. Опозоренной. Наказанной.

И они пришли — пировать на моих костях.

Первой была Фатима — одна из старших жён, толстая, увешанная золотом, с лицом, которое даже дорогая косметика не могла сделать красивым.

— Бедняжка, — пропела она, стоя в дверях моей комнаты. — Как ты себя чувствуешь? Мы все так переживали...

Её глаза говорили другое. Они говорили: Так тебе и надо, сучка. Ты получила то, что заслужила.

Я смотрела на неё молча. Не отвечала.

— Знаешь, — продолжала она, — саид Халид очень расстроен. Очень. Он так надеялся на тебя... а ты его предала.

Молчание.

— Теперь он проводит время с Оксаной. Ты знала? Она такая милая, такая покорная. Не то что некоторые...

Молчание.

Фатима ждала реакции. Ждала слёз, крика, мольбы. Чего-нибудь, чем можно было бы насладиться, что можно было бы рассказать другим.

Не дождалась.

Её лицо скривилось от разочарования.

— Ты и правда сумасшедшая, — бросила она, уходя. — Как они говорят. Совсем с ума сошла.

Дверь захлопнулась.

Я позволила себе маленькую, внутреннюю улыбку.

Пусть думают, что я сумасшедшая. Пусть. Это только на руку.

Потом пришла свекровь.

Умм Халид — мать хозяина. Старуха с лицом, высушенным пустынным солнцем, с глазами, острыми как иглы. Я видела её всего несколько раз — она жила в отдельном крыле, почти не появлялась.

Но сейчас — появилась.

Вошла без стука, без предупреждения. Села в кресло напротив моей кровати, сложила руки на коленях.

— Ты, — сказала она. Не вопрос — констатация.

Я посмотрела на неё. Молча, как обычно.

— Ты — проблема, — продолжала она. — Мой сын одержим тобой. Это... нездорово.

Одержим. Интересное слово.

— Ты сломала его, — её голос стал тихим, ядовитым. — Не знаю как, не знаю чем. Но ты сломала что-то в нём. Он не такой, каким был.

Я слушала. Впитывала. Каждое слово — информация. Каждое слово — оружие.

— Если бы это зависело от меня, — старуха наклонилась вперёд, — ты бы уже была мертва. Несчастный случай. Внезапная болезнь. Что-нибудь.

Её глаза были абсолютно серьёзны. Она не угрожала — она констатировала.

— Но ты родила наследника. И пока Амир жив — ты нужна.

Пока Амир жив.

Эти слова прошли сквозь мою пустоту, как раскалённый нож сквозь масло.

— Что вы имеете в виду? — мой голос был хриплым от долгого молчания.

Старуха улыбнулась. Страшная улыбка, в которой не было ни грамма тепла.

— Дети болеют. Младенцы особенно. Так бывает.

Она встала, разгладила платье.

— Помни об этом, девочка. Помни, что твоя жизнь и жизнь твоего ублюдка висят на волоске. И этот волосок — моё терпение.

Она ушла.

А я сидела на кровати, и пустота внутри впервые дала трещину.

Её место заняло что-то другое.

Ужас.

Чистый, ледяной, парализующий ужас.

Она угрожала Амиру. Она угрожала моему сыну.

Она может... она способна...

Руки тряслись. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так громко, что заглушало мысли.

Нет. Нет-нет-нет. Не Амир. Только не Амир.

Я должна была что-то сделать. Должна была защитить его. Но как? Как защитить ребёнка, которого тебе даже не дают увидеть?

Думай, — приказала себе. — Думай, Катя. Ты выжила в яме. Ты выжила под плетью. Ты выживешь и сейчас. Думай.

И я думала.

Всю ночь. Всё утро. Весь следующий день.

Думала — и ждала.

Потому что терпение — это оружие.

А у меня не было другого.

Оксана пришла на третий день после визита свекрови.

Я знала, что она придёт. Чувствовала — как чувствуешь приближение грозы, по электричеству в воздухе, по тяжести в висках.

Она вошла — и я едва узнала её.

Новое платье — золотое, расшитое жемчугом. Новые украшения — серьги, ожерелье, браслеты. Новая причёска. Новая походка — уверенная, хозяйская.

Оксана купалась в милости Халида. И пришла показать мне это.

— Привет, — сказала она, усаживаясь в кресло, которое ещё недавно занимала свекровь. — Давно не виделись.

Я смотрела на неё. На это лицо, которое когда-то считала дружеским. На эти глаза, в которых искала понимание.

Всё было ложью. С самого начала.

— Ты выглядишь... — она окинула меня взглядом, скривила губы, — ...паршиво, если честно. Худая, бледная. Как покойник.

Молчание.

— Знаешь, — она закинула ногу на ногу, — мне почти жаль тебя. Почти. Ты ведь могла бы жить хорошо. Красивые комнаты, дорогая одежда, внимание хозяина... Но нет. Ты решила бежать.

Она засмеялась — звонко, искренне, словно я рассказала смешную шутку.

— Бежать! Отсюда! Боже, какая же ты была дура. Наивная, глупая дура.

Я молчала. Смотрела сквозь неё.

— А теперь... — Оксана подалась вперёд, её голос стал тихим, интимным, — теперь саид Халид мой. Полностью. Он приходит ко мне каждую ночь. Каждую, понимаешь? И я даю ему то, что ты не смогла.

Она ждала реакции. Как Фатима. Как все они.

Не дождалась.

Её лицо потемнело от злости.

— Ты что, совсем сдохла? — прошипела она. — Даже ревновать не можешь?

— Зачем мне ревновать? — мой голос был ровным, пустым. — Ты получила то, чего хотела. Я — нет. Это всё.

— То, чего хотела?! — она вскочила. — Я два с половиной года ждала! Два с половиной года лизала ему задницу, притворялась милой и послушной, пока такие как ты получали всё даром!

Её маска сползла. Под ней — ярость. Зависть. Ненависть.

— Ты появилась — и сразу стала любимицей! Сразу! А я... я должна была заслужить каждую крошку!

Она тяжело дышала, её грудь вздымалась.

— Поэтому я сдала тебя. Поэтому рассказала ему про побег. Не из преданности — из ненависти. Потому что ты не заслуживала того, что имела.

Я смотрела на неё. На эту женщину, которая предала меня. Которая убила Рауля — потому что без её предательства он был бы жив.

И не чувствовала ничего.

Ни ненависти, ни злости, ни желания мести.

Только холодную, ясную уверенность.

Твоё время придёт, — подумала я. — Когда я получу то, что хочу — ты заплатишь. За всё.

— Уходи, — сказала я вслух.

Оксана замерла.

— Что?

— Уходи. Мне нечего тебе сказать.

Она стояла несколько секунд, глядя на меня с непонятным выражением. Потом — развернулась и вышла.

Дверь хлопнула.

А я снова осталась одна.

Одна — со своим терпением, своим молоком, своим оружием.

И с тикающими часами внутри.

Скоро, — чувствовала я. — Скоро что-то изменится.

Амир не может питаться чужим молоком вечно.

Рано или поздно — им придётся прийти ко мне.

И тогда...

Я положила руки на грудь. Там, внутри, наливалось молоко. Моё оружие. Мой единственный козырь.

Тогда игра начнётся по-настоящему.