Глава 24

Катя

Судьба любит иронию.

Я провела месяцы, готовясь к побегу. Планируя, высчитывая, рискуя. И проиграла.

А победа пришла сама. Тихо, незаметно, на мягких лапках.

В образе крошечного младенца, который просто отказался есть.

За мной пришли ночью.

Я не спала — сцеживала молоко, как обычно. Грудь ныла, привычно и тупо. Белые капли падали в миску, и я считала их — от нечего делать, чтобы не думать, чтобы не сойти с ума.

Стук в дверь. Резкий, требовательный.

Я не успела ответить — дверь распахнулась. На пороге — служанка. Та самая молодая девушка, которая ухаживала за мной после порки. Лицо бледное, глаза испуганные.

— Госпожа... Вас требуют.

— Кто?

— Саид Халид. Срочно. Прямо сейчас.

Сердце дрогнуло. Не от страха — от предчувствия.

Я отставила миску. Встала. Набросила халат поверх ночной рубашки.

— Веди.

Мы шли по коридорам, которые я не видела с момента побега.

Мимо знакомых дверей, мимо знакомых поворотов. Всё то же — и всё другое. Раньше я ходила здесь как пленница, ищущая выход.

Теперь — как... кто?

Я не знала.

Но чувствовала: что-то изменилось. Что-то большое, важное, переломное.

Служанка остановилась у двери, которую я не видела раньше. Или видела — но не замечала. Детское крыло. Ясли для маленького наследника.

— Здесь, госпожа.

Она открыла дверь.

И я услышала плач.

Тонкий, надрывный, отчаянный плач младенца.

Он пронзил меня насквозь — от макушки до пяток. Прошил электрическим током, от которого подкосились ноги и перехватило дыхание.

Амир.

Мой сын.

Я бросилась внутрь — забыв о гордости, о холоде, обо всём. Влетела в комнату, освещённую мягким светом ночников, и остановилась.

Халид стоял у детской кроватки. Рядом — врач, тот самый, что принимал роды. И женщина в форме кормилицы — полная, с красным, заплаканным лицом.

А в кроватке...

Я подошла ближе. Заглянула внутрь.

И сердце сжалось так, что я едва не закричала.

Амир. Мой маленький Амир.

Он был крошечным. Слишком крошечным для своих двух с половиной месяцев. Худой, бледный, с ввалившимися щёчками. Ручки — тонкие, как веточки. Ножки — как палочки.

И он кричал. Слабо, хрипло, из последних сил. Кричал так, словно мир причинял ему боль просто тем, что существовал.

— Что... — мой голос сорвался. — Что с ним?!

— Он не ест, — голос Халида был глухим, незнакомым. — Уже неделю почти ничего не ест.

Врач шагнул вперёд.

— Мы перепробовали всё. Пять разных кормилиц. Смеси. Докорм из бутылочки. Он отказывается. Выплёвывает, давится, кричит.

Кормилица всхлипнула.

— Я пыталась, госпожа! Каждый час пыталась! Он не берёт грудь, совсем не берёт!

Я не слушала их. Смотрела на своего сына — на это крошечное, измученное существо, которое боролось за жизнь единственным способом, который знало.

Он искал меня. Всё это время — искал меня. И не находил.

И умирал.

Медленно, тихо, по капле — умирал без меня.

Я протянула руки.

— Дайте его мне.

— Что? — Халид шагнул ко мне, его лицо исказилось. — Нет. Ты не будешь...

— Дайте. Мне. Моего. Сына.

Мой голос был спокойным. Слишком спокойным. Голос человека, который перешагнул какую-то черту и больше не боится ничего.

Халид смотрел на меня. Врач смотрел на Халида. Кормилица тряслась в углу.

Пауза растянулась — секунда, две, вечность.

А потом...

— Дайте ей ребёнка, — сказал Халид.

Кормилица метнулась к кроватке, взяла свёрток — осторожно, как хрустальную вазу — и протянула мне.

Я приняла его.

И мир исчез.

Амир в моих руках.

Впервые с того момента, когда его унесли — впервые за два с половиной месяца — он был в моих руках.

Лёгкий. Слишком лёгкий. Почти невесомый.

Тёплый. Живой. Мой.

Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, неудержимые. Те слёзы, которые я копила всё это время, которые не давала себе плакать. Они прорвали плотину и хлынули потоком.

— Амир, — прошептала я, прижимая его к груди. — Мой маленький. Мой родной. Мамин мальчик.

Он всхлипнул. Затих. Повернул головку — слепо, инстинктивно — и ткнулся носом мне в грудь.

Ищет.

Он ищет меня.

Я отвернулась от всех. Одним движением распахнула халат, спустила рубашку с плеча.

— Что ты делаешь?! — голос Халида за спиной.

Я не ответила.

Поднесла Амира к груди. Помогла ему найти — он был слабым, ему было трудно...

И он взял.

Схватил сосок губами — жадно, отчаянно, как тонущий хватает верёвку. И начал сосать.

Молоко полилось — я почувствовала это. Прилив, покалывание, облегчение.

Он ест.

Мой сын ест.

Он будет жить.

Время остановилось.

Я стояла посреди комнаты, кормя своего ребёнка, и весь мир сузился до этого момента. До этого крошечного рта, жадно сосущего грудь. До этих закрытых глазок, до этих тонких пальчиков, сжимающих мой палец.

Амир ел долго. Голодно, торопливо, словно боялся, что отнимут снова. Я чувствовала, как он глотает — раз, другой, третий. Как успокаивается, расслабляется, затихает.

Наконец — уснул. Прямо у груди, с соском во рту, с молочной каплей в уголке губ.

Я смотрела на него — и не могла насмотреться.

Ты вернулся ко мне, — думала я. — Ты вернулся.

И я тебя больше не отдам.

— Он поел.

Голос врача за спиной. Удивлённый, почти благоговейный.

Я обернулась. Они все смотрели на меня — Халид, врач, кормилица. Смотрели так, словно я совершила чудо.

А я просто накормила своего ребёнка.

— Это... невероятно, — врач подошёл ближе, осторожно. — Он узнал вас. После всего этого времени — узнал.

— Конечно узнал, — мой голос был хриплым от слёз. — Я его мать.

Халид молчал. Стоял в стороне, сложив руки на груди, и смотрел на нас — на меня и Амира.

Его лицо было нечитаемым. Маска. Та самая маска, которую он надевал, когда не хотел показывать эмоции.

Но глаза...

В глазах было что-то. Что-то, чего я раньше не видела.

Не ненависть. Не злость. Не раздражение.

Что-то похожее на... растерянность?

— Он останется со мной.

Мой голос разрезал тишину, как нож.

Халид вздрогнул.

— Что?

— Амир. Он останется со мной.

Я говорила спокойно. Не просила — утверждала. Не умоляла — требовала.

И впервые за всё время — я смотрела ему в глаза. Прямо, открыто, без страха.

— Ты видел, — продолжала я. — Он не ест без меня. Не будет есть. Умрёт — без меня.

Каждое слово падало, как камень в воду. Тяжёлое. Неоспоримое.

— Ты можешь забрать его снова. Можешь запереть меня обратно в яму, выпороть снова, сделать что угодно. Но тогда он умрёт. Твой наследник. Твой единственный сын. Умрёт — потому что ты не хочешь, чтобы я была рядом.

Тишина.

Врач переминался с ноги на ногу. Кормилица тихо плакала в углу.

Халид смотрел на меня. Долго. Молча.

А потом — сказал:

— Хорошо.

Одно слово. Короткое. Сухое.

Но оно изменило всё.

— Ребёнок останется с тобой. Пока.

Пока. Это слово повисло в воздухе, как угроза.

Но мне было всё равно.

Амир в моих руках. Мой сын — со мной.

Всё остальное — потом.

Меня перевели в другую комнату.

Больше, светлее, с окнами на сад. Детская кроватка рядом с моей кроватью. Пеленальный столик. Игрушки — которые он ещё не мог использовать, но которые уже ждали.

Золотая клетка стала позолоченной.

Но внутри этой клетки был мой сын.

И это меняло всё.

Первую ночь я не спала. Лежала рядом с его кроваткой, слушая его дыхание. Лёгкое, ровное, спокойное.

Он дышал. Он ел. Он жил.

Мы победили, — думала я, глядя на его лицо в лунном свете. — Первый раунд — наш.

Но это было только начало.

Я знала — Халид не отступит. Он позволил мне быть с Амиром, потому что не было выбора. Но это не значит, что он смирился. Не значит, что он отпустил.

Он будет ждать. Искать слабость. Момент, когда можно забрать сына обратно.

Не дождёшься, — пообещала я беззвучно. — Теперь, когда я получила его — я не отдам никогда.

Что бы для этого ни потребовалось.

Я наклонилась, поцеловала Амира в лобик. Он вздохнул во сне, шевельнул губками.

Спи, мой маленький принц, — подумала я. — Мама рядом. Мама защитит.

И однажды — мама заберёт тебя отсюда.

Обещаю.

Небо за окном светлело, окрашиваясь в розовое и золотое. Новый день. Новая жизнь.

И новая война — которую я намеревалась выиграть.