Глава 25

Власть — это не корона и не трон.

Власть — это знание того, что нужно другому. Того, что он готов отдать всё, чтобы получить. Того, без чего он не может жить.

У меня была такая власть.

Маленькая, хрупкая, весом в четыре килограмма.

И я собиралась использовать её до последней капли.

Прошёл месяц.

Амир набирал вес. Медленно, но верно — его щёчки округлились, ручки и ножки налились жизнью. Он перестал плакать постоянно, начал улыбаться — первые улыбки, беззубые, невинные, от которых у меня каждый раз щемило сердце.

Я кормила его. Купала. Меняла пелёнки. Пела колыбельные — те же, что пела в яме, когда он был ещё внутри меня.

Мы были вместе. Наконец-то — вместе.

Но этого было недостаточно.

Потому что за стенами нашей комнаты продолжалась та же жизнь. Тот же гарем. Те же змеи, плетущие свои интриги.

Я слышала их шёпот. Чувствовала их взгляды, когда выходила в сад на прогулку с Амиром. Видела, как они смотрят — с ненавистью, с завистью, с расчётом.

Особенно свекровь.

Она приходила каждый день. Садилась в кресло, смотрела, как я кормлю Амира, и молчала. Её молчание было громче любых слов.

"Я жду", — говорило оно. — "Жду момента. Жду ошибки" .

Я знала: пока гарем существует — я не в безопасности. Пока есть другие женщины, претендующие на внимание Халида — Амир не в безопасности.

Слишком много людей хотели бы, чтобы мы исчезли.

И я решила: они исчезнут первыми.

Халид пришёл вечером, как стал приходить последние недели.

Сидел в кресле, смотрел, как я кормлю Амира. Не говорил ничего — просто смотрел. Его глаза были странными в такие моменты. Что-то в них менялось, когда он видел нас вместе.

Я не могла понять, что именно.

И не пыталась.

— Он растёт, — сказал Халид, когда я уложила Амира в кроватку.

— Да.

— Скоро начнёт ползать. Потом — ходить. Говорить.

— Да.

Он замолчал. Я стояла у кроватки, поправляя одеяльце, и ждала.

Между нами повисла тишина — тяжёлая, вязкая. Та тишина, которая всегда предшествует важным разговорам.

— Ты изменилась, — сказал он наконец.

Я обернулась.

— В каком смысле?

— Стала... живой. Снова.

Он был прав. С тех пор как Амир вернулся — что-то во мне оттаяло. Не до конца. Не полностью. Но ледяная пустота внутри отступила, уступив место чему-то другому.

Не любви. Не прощению.

Цели.

— У меня есть причина жить, — сказала я.

Он кивнул. Поднялся с кресла. Подошёл ближе.

Я не отступила. Не дрогнула.

— Я хочу, чтобы ты вернулась, — его голос был тихим. — Ко мне. Как раньше.

Как раньше.

Эти слова царапнули что-то внутри. Как раньше — когда я была его игрушкой? Когда он приходил ко мне, брал то, что хотел, и уходил? Когда я была вещью в его коллекции?

— Нет.

Слово вылетело раньше, чем я успела подумать.

Халид замер.

— Что?

— Я сказала: нет.

Его лицо изменилось. Маска треснула — под ней проступило что-то тёмное, опасное.

— Ты отказываешь мне?

— Да.

— Ты понимаешь, что я могу просто взять то, что хочу?

— Можешь.

Я сделала шаг к нему. Один шаг. Достаточно, чтобы почувствовать его дыхание на своём лице.

— Можешь, — повторила я. — Как тогда. И получишь то же самое — пустую куклу, которая лежит и смотрит в потолок. Это то, чего ты хочешь?

Он молчал.

— Я видела твоё лицо, — продолжала я. — В ту ночь. Когда ты не смог. Когда твоё тело отказало, потому что я была мёртвой.

Прямое попадание. Я видела, как он вздрогнул. Как отвёл взгляд на долю секунды.

— Ты хочешь повторения? Давай. Возьми меня прямо сейчас. Посмотрим, что получится.

Молчание затянулось.

А потом он отступил.

— Чего ты хочешь?

Три слова. Но в них — капитуляция. Первая настоящая капитуляция за всё время.

Я улыбнулась. Внутренне, где он не мог видеть.

— Многого.

— Говори.

Он сел обратно в кресло. Сложил руки на коленях. Его поза говорила: "Я слушаю". Но глаза — глаза говорили другое.

"Я запомню каждое слово. И когда-нибудь использую против тебя".

Пусть. К тому времени будет уже слишком поздно.

— Я хочу быть единственной.

Он не понял. Нахмурился.

— Единственной?

— Да. Единственной женщиной в твоей жизни. Единственной в твоей постели. Единственной матерью твоих детей.

Пауза.

— У меня жёны. Наложницы. Это...

— Убери их.

Слово упало, как гильотина.

— Что?!

— Убери их. Всех. Жён отправь в дальние поместья. Наложниц... — я пожала плечами. — Делай с ними что хочешь. Продай, отпусти, подари — мне всё равно. Но они должны исчезнуть из этого дома.

Халид смотрел на меня так, словно я сошла с ума. Возможно, так и было.

— Ты... ты понимаешь, о чём просишь?

— Я не прошу. Я ставлю условие.

— Условие?!

Он вскочил. Его лицо потемнело от ярости.

— Ты — ставишь — мне — условия?! Ты?! Рабыня?! Шлюха, которую я купил на рынке?!

— Да.

— Я могу убить тебя! Прямо сейчас! Своими руками!

— Можешь.

Я подошла к кроватке Амира. Положила руку на бортик.

— И тогда он умрёт следом. Потому что без меня он не будет есть. Ты уже видел.

Халид остановился. Застыл на полушаге.

— Ты не посмеешь...

— Посмею.

Я обернулась к нему. Посмотрела в глаза — прямо, не мигая.

— Я сидела в яме месяцами. Меня пороли плетью, пока не осталось живого места. У меня отняли новорождённого ребёнка. Как ты думаешь — есть что-то, на что я не пойду ради него?

Тишина.

— Убей меня — он умрёт от голода. Оставь меня здесь с твоим гаремом — рано или поздно кто-то доберётся до него. Твоя мать уже угрожала. Или ты думаешь, я не знаю?

Он побледнел. Значит, не знал.

— Единственный способ сохранить своего наследника — убрать всех, кто может ему навредить. Всех женщин, которые видят в нём угрозу своим детям, своему положению, своему будущему.

Я сделала паузу. Дала словам осесть.

— Или... ты можешь рискнуть. Подождать. Посмотреть, что будет.

И потерять всё.

Эти слова я не сказала вслух. Но он услышал.

Халид молчал долго.

Стоял посреди комнаты, глядя на меня, и молчал. Его лицо было каменным — ни эмоций, ни мыслей, ни намёков.

Я ждала. Спокойно, терпеливо.

Ожидание стало моей второй натурой. Я отточила его до совершенства.

Наконец он заговорил:

— Ты понимаешь, что это значит?

— Да.

— Ты будешь единственной. Единственной, кто несёт всю тяжесть моего... внимания.

Внимания. Красивое слово для того, что он делал.

— Я понимаю.

— Тебе придётся... давать мне то, что я хочу.

— Да.

Он подошёл ближе. Совсем близко. Наклонился к моему лицу.

— Добровольно. Не как мёртвая кукла. Как живая женщина.

Меня передёрнуло изнутри. Но я не показала.

— Да.

Его глаза изучали моё лицо. Искали ложь, слабость, колебание.

Не нашли.

— Почему? — спросил он вдруг. — Почему ты готова на это?

— Ради него.

Я кивнула на кроватку.

— Ради Амира. Ради того, чтобы он был в безопасности. Рос здоровым. Жил.

Ради того, чтобы однажды забрать его отсюда, — добавила я мысленно. — И оставить тебя ни с чем.

Но этого он не услышал.

— Ты ненавидишь меня, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Да.

— И всё равно готова...

— Да. Ненависть не мешает мне делать то, что нужно.

Пауза.

— Ты опасная женщина, Екатерина.

— Я мать. Это одно и то же.

Он ушёл, не сказав больше ни слова.

Дверь закрылась. Шаги стихли в коридоре.

А я стояла посреди комнаты и дышала.

Просто дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Руки дрожали. Ноги подкашивались. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас выпрыгнет из груди.

Я сделала это, — поняла я. — Я поставила ему условие. И он... он не отказал.

Не согласился — но и не отказал.

Значит, он думает. Взвешивает. Решает.

Я подошла к кроватке. Посмотрела на спящего Амира.

Ради тебя, — подумала я. — Всё это — ради тебя.

Я продам своё тело. Свою гордость. Свою душу — если понадобится.

Но ты будешь жить. Будешь в безопасности. Будешь свободен — однажды.

Обещаю.

За окном садилось солнце. Небо горело оранжевым и алым — цветами огня, цветами крови.

Цветами войны, которую я только что начала.

И которую собиралась выиграть.