Глава 26

Катя

Тишина бывает разной.

Есть тишина покоя — мягкая, обволакивающая, как тёплое одеяло. Есть тишина ожидания — напряжённая, звенящая, как натянутая струна.

А есть тишина смерти.

Она наступила на третий день после нашего разговора.

И длилась неделю.

Халид не приходил.

После того вечера — когда я поставила условие, когда потребовала невозможного — он исчез. Не из дома — я слышала его голос за стенами, его шаги в коридорах. Но ко мне — не приходил.

Думал.

Я тоже думала. И ждала.

Ждала ответа — любого. "Да" или "нет". Согласия или наказания.

Но пришло нечто другое.

Всё началось ночью.

Я проснулась от звуков — приглушённых, далёких, но отчётливых. Голоса за стенами. Шаги. Что-то похожее на плач.

Амир спал в своей кроватке — мирно, спокойно. Я встала, подошла к двери. Прислушалась.

Снова голоса. Женские — высокие, испуганные. И мужские — командные, грубые.

Что-то происходило.

Я не вышла. Не рискнула. Просто стояла у двери и слушала, как ночь наполняется странными звуками.

А утром — узнала.

— Фатиму увезли ночью, — шептала служанка, меняя постельное бельё. Её руки дрожали. — И Лейлу. И Ясмин. Просто... пришли охранники, вывели их и увезли.

Сердце дрогнуло.

— Куда?

— Не знаю, госпожа. Никто не знает. Говорят — в дальнее поместье. На юге.

На юге. Туда, откуда не возвращаются.

— Кто ещё?

Служанка оглянулась — быстро, воровато. Убедилась, что никто не слышит.

— Селин. Марьям. Две кормилицы, которые работали в детском крыле. И... — она замялась.

— Говори.

— Госпожа Умм Халид. Мать саида. Её увезли в первую очередь.

Свекровь.

Та самая женщина, которая угрожала Амиру. Которая обещала, что "дети болеют".

Её больше не было.

Я села на кровать. Ноги не держали.

Он делает это, — поняла я. — Он на самом деле делает это.

Чистка продолжалась три дня.

Каждую ночь — голоса, шаги, плач. Каждое утро — новые имена исчезнувших.

Жёны — те, что были официальными, с документами и правами — уехали первыми. Их отправили в дальние поместья. С охраной. С содержанием. Но — с запретом возвращаться.

Наложницы... с ними было иначе.

Некоторых продали. Я слышала разговоры охранников — обрывки фраз про "покупателей", про "аукцион", про "хорошую цену".

Некоторых просто отпустили. Выставили за ворота с небольшой суммой денег и сказали: иди куда хочешь.

А некоторые... некоторые исчезли бесследно.

Я не спрашивала куда. Не хотела знать.

Это ты, — говорил голос в голове. — Это твоя работа. Твоё условие. Твоя вина.

Но другой голос отвечал: Нет. Это его выбор. Его решение. Ты только дала ему повод.

Оба голоса были правы.

И оба — лгали.

На четвёртый день пришла очередь Оксаны.

Я узнала об этом случайно. Вышла с Амиром на прогулку в сад — впервые за эти дни — и увидела.

Она стояла у главных ворот. Со связанными руками. В окружении охранников.

Золотое платье было измято, порвано на плече. Украшения — те самые, которыми она хвасталась передо мной — исчезли. Волосы растрёпаны.

Она выглядела как та, кем была всегда: жертва. Товар. Вещь.

Наши глаза встретились.

И в её глазах я увидела... всё.

Страх. Ненависть. Отчаяние. И — понимание. Понимание того, что это конец.

— Это ты, — сказала она. Громко, на весь двор. — Это твоя работа, сука! Ты сделала это!

Охранники дёрнули её, потащили к машине.

— Будь ты проклята! — кричала она, вырываясь. — Будь проклята, тварь! Ты ещё пожалеешь! Ты...

Дверь машины захлопнулась, отсекая крик.

Двигатель зарычал. Машина тронулась, выехала за ворота.

И всё.

Оксаны больше не было.

Я стояла посреди двора, прижимая Амира к груди.

Он смотрел на меня — круглыми, невинными глазами. Не понимая, что произошло. Не зная, какую цену заплатили другие за его безопасность.

Это правильно, — сказала я себе. — Она предала меня. Предала Рауля. Из-за неё он мёртв.

Но другой голос шептал: А что насчёт остальных? Фатима, Лейла, Селин — чем они виноваты? Тем, что были его рабынями, как и ты?

Я заглушила этот голос.

Нельзя было позволить себе сомнения. Жалость. Угрызения совести.

Это война. А на войне бывают потери.

Лучше они, чем Амир, — решила я. — Лучше кто угодно, чем он.

И пошла обратно в дом.

На седьмой день наступила тишина.

Та самая — тишина смерти. Тишина опустевшего гарема.

Я ходила по коридорам и не узнавала их. Те же стены, те же двери, те же картины. Но всё было другим.

Пустым.

Комнаты, где жили десятки женщин — закрыты на ключ. Сад, где они гуляли — опустел. Кухни, где готовили на целую армию — теперь работали для троих.

Халид. Амир. Я.

Больше никого.

Я сделала это, — повторяла я, как мантру. — Я добилась этого.

Но почему-то победа не ощущалась победой.

Халид пришёл вечером седьмого дня.

Открыл дверь без стука. Вошёл. Остановился на пороге.

Я сидела у окна, кормила Амира. Он уже подрос — четыре месяца, почти пять. Ел жадно, сосредоточенно, как и положено здоровому младенцу.

— Я сделал то, что ты хотела, — сказал Халид.

Его голос был странным. Усталым? Опустошённым?

Я подняла глаза.

— Я знаю.

— Они все ушли. Жёны, наложницы. Моя мать.

Он сделал паузу. Тяжёлую, значимую.

— Моя мать, Екатерина. Я отослал собственную мать.

Ради меня, — хотел он сказать. — Я сделал это ради тебя.

Но это была ложь. Он сделал это ради себя. Ради своего наследника. Ради того, чтобы получить то, что хотел — меня, живую и тёплую, а не мёртвую куклу.

— Теперь твоя очередь, — сказал он.

Я медленно опустила рубашку. Уложила Амира в кроватку — он уже засыпал, сытый и довольный.

Потом встала. Повернулась к Халиду.

— Да.

Это была сделка.

Не любовь. Не страсть. Не даже похоть.

Просто сделка.

Он дал мне то, что я хотела — безопасность для сына. Я давала ему то, что он хотел — своё тело, свой ответ, свою видимость жизни.

В ту ночь я не была мёртвой куклой.

Я отвечала на его поцелуи. Двигалась под ним. Издавала правильные звуки в правильные моменты.

Играла роль.

Ту роль, которую он хотел видеть. Ту, которая позволяла ему чувствовать себя мужчиной, победителем, хозяином.

А внутри...

Внутри я была где-то далеко. Там, где он не мог достать. Там, где я всегда пряталась, когда становилось невыносимо.

Он не заметил. Или заметил — и сделал вид, что нет.

Какая разница?

Сделка была выполнена.

После — он лежал рядом и смотрел в потолок.

Я лежала на своей половине кровати, считая минуты до момента, когда смогу встать и пойти к Амиру.

— Ты никогда меня не полюбишь, — сказал он вдруг.

Не вопрос. Констатация.

— Нет.

— Почему?

Я повернула голову. Посмотрела на его профиль — резкий, красивый, холодный.

— Ты похитил меня. Насиловал. Морил голодом в яме. Бил плетью. Отнял сына.

Каждое слово падало, как капля в тишину.

— Ты убил Рауля у меня на глазах. Ты позволял своим женщинам унижать меня. Ты...

Я замолчала. Что ещё можно было сказать?

— Я не полюблю тебя никогда. Даже если проживу с тобой сто лет. Даже если рожу тебе десять детей. Никогда.

Тишина.

— Но ты будешь рядом, — сказал он.

— Да.

— Будешь давать мне то, что я хочу.

— Да.

— Этого достаточно.

Он сказал это так, словно пытался убедить себя.

И кто знает — может быть, ему даже удалось.

Я встала, когда он уснул.

Подошла к окну. Посмотрела на пустыню — чёрную, бесконечную, усеянную звёздами.

Там, за этим окном, был мир. Настоящий мир — с мамой, которая, наверное, уже похоронила меня. С подругами, которые давно забыли. С жизнью, которая продолжалась без меня.

А здесь...

Здесь была клетка. Золотая, роскошная, но всё равно клетка.

Только теперь я была в ней одна. Одна с Амиром и человеком, которого ненавидела всеми фибрами души.

Это победа?, — спросила я себя. — Или поражение?

Ответа не было.

Я подошла к кроватке. Посмотрела на спящего сына.

Он дышал. Спокойно, ровно. Его губки шевелились во сне — снилось что-то хорошее.

Ради тебя, — прошептала я. — Всё это — ради тебя.

И однажды — я обещаю — я заберу тебя отсюда.

Но сначала... сначала мне нужно больше.

Больше власти. Больше безопасности. Больше гарантий.

Мне нужно стать женой.

Законной. Официальной. С документами и правами. Чтобы он не мог выбросить меня, как выбросил остальных. Чтобы Амир был защищён не только молоком, но и законом.

Я вернулась к кровати. Легла рядом с человеком, которого ненавидела. И крепко уснула. Впервые за долгое время.