Глава 29

Катя

Время — самый терпеливый скульптор.

Оно не спешит. Не торопится. Просто работает — день за днём, год за годом — пока не превратит мягкую глину в камень. Пока не выточит из девочки женщину. Из жертвы — хищника.

Из пленницы — королеву.

Двенадцать лет прошло с того дня, когда я впервые открыла глаза в этом аду.

Двенадцать лет — целая жизнь.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала женщину, которая смотрела в ответ.

Тридцать три года. Волосы — те же тёмные, но теперь уложенные профессионально, блестящие от дорогих масел. Лицо — те же черты, но острее, жёстче, с морщинками вокруг глаз, которые говорили не о возрасте, а об опыте. Тело — другое. Пять беременностей изменили его, но личные тренеры и лучшие врачи сделали своё дело.

Я была красива.

Той холодной, отточенной красотой, которая приходит с годами и деньгами. Красотой женщины, которая знает себе цену — и знает, что цена эта высока.

Но главное изменение было не снаружи.

Оно было внутри.

Там, где когда-то жила напуганная девочка из Москвы, теперь обитал хищник.

Пять сыновей.

Амир — старший, тринадцать лет. Высокий, темноволосый, с глазами отца, но улыбкой — моей. Умный, серьёзный, иногда слишком взрослый для своего возраста. Мой первенец. Моя первая победа.

Карим — одиннадцать. Названный в честь человека, который заманил меня в ловушку. Халид настоял — не знаю зачем. Может, хотел напомнить мне о том, откуда я пришла. Или просто любил это имя. Но мальчик был не таким, как его тёзка — открытый, весёлый, с заразительным смехом.

Рашид — девять. Тихий, задумчивый, любящий книги больше, чем игры. Мой философ, мой мечтатель.

Фарид — семь. Сорванец, который носился по дому как ураган, разбивал вазы и доводил служанок до истерик. Мой маленький хаос.

И Салим — младший, пять лет. Последний. После него я сказала Халиду: хватит. И он — впервые — послушал.

Пять сыновей. Пять наследников. Пять причин, по которым я была непотопляема.

Мальчики, — называл их Халид. — Мои мальчики.

Но они были моими. Я их родила. Я их кормила. Я вставала к ним по ночам, когда они болели. Я учила их первым словам, первым шагам, первым урокам жизни.

Они были моими. И они знали это.

Дом изменился за эти годы.

Не физически — стены остались теми же, комнаты, коридоры, сады. Но атмосфера...

Раньше здесь пахло страхом. Страхом наложниц, которые боялись потерять милость хозяина. Страхом служанок, которые боялись наказания. Страхом самого воздуха, который пропитался годами тирании.

Теперь — пахло порядком.

Моим порядком.

Я управляла этим домом. Не Халид — он занимался бизнесом, политикой, своими тёмными делами. А домом — я.

Служанки подчинялись мне. Повара готовили то, что я приказывала. Охранники отчитывались передо мной о каждом госте, каждом визитёре, каждом событии.

Я знала всё.

Видела всё.

Контролировала всё.

Королева, — шептались за моей спиной. — Русская королева.

Они не знали, сколько мне стоило стать ею. Сколько слёз я проглотила. Сколько унижений вытерпела. Сколько раз хотела умереть — и не умерла.

Они видели только результат.

Женщину в дорогих шелках, с бриллиантами на шее, которая одним взглядом могла заставить человека вздрогнуть.

Хорошо, — думала я. — Пусть боятся. Пусть уважают. Это лучше, чем жалость.

Жалость — для жертв. А я — не жертва. Не больше.

Халид сдавал.

Ему было тридцать пять, когда мы поженились. Сейчас — сорок семь. Почти пятьдесят.

Годы не были к нему добры.

Волосы поседели — виски полностью белые, остальное — с проседью. Лицо покрылось морщинами. Тело — когда-то сильное, мускулистое — обмякло, отяжелело. Он ходил медленнее, дышал тяжелее, уставал быстрее.

И болел.

Последние два года — постоянно. Сердце, которое подводило всё чаще. Давление, которое прыгало. Боли, которые он скрывал — от всех, кроме меня.

Я видела всё.

Видела, как он морщится, когда думает, что никто не смотрит. Как хватается за грудь после подъёма по лестнице. Как глотает таблетки — горстями, тайком.

И ждала.

Терпеливо. Спокойно.

Двенадцать лет отточили это умение до блеска. Ждать я умела лучше всего.

Наши отношения... изменились.

Ненависть никуда не делась — она жила во мне, как вечный огонь, который невозможно погасить. Но она... остыла. Превратилась из раскалённой лавы в холодный лёд.

Я больше не кипела при виде его. Не сжимала кулаки, не мечтала о его смерти каждую секунду.

Я просто ждала.

А он... он, кажется, привык ко мне. К моему холоду, к моему равнодушию, к моей ненависти, которую я даже не скрывала.

Странно — но мы существовали вместе. Как два хищника, которые делят одну территорию. Не любя друг друга, не доверяя друг другу — но и не пытаясь уничтожить.

По крайней мере — открыто.

— Ты изменилась, — сказал он мне однажды. Это было год назад, после очередного приступа, когда врачи едва откачали его.

— В каком смысле?

— Стала... мягче. Спокойнее.

Я улыбнулась. Той улыбкой, которую отточила за годы — красивой, пустой, ничего не значащей.

— Время лечит.

— Лечит что?

— Всё.

Он смотрел на меня долго. Пытался прочитать — как всегда, как все эти годы.

И, как всегда — не смог.

Я научилась быть непроницаемой. Стеной, о которую разбивались любые попытки понять меня.

Ты создал это, — думала я. — Ты сделал меня такой. Теперь — живи с этим.

Пока ещё можешь.

Деньги текли рекой.

Я не знала, сколько именно у Халида — он никогда не говорил. Но видела признаки.

Недвижимость — десятки объектов по всему миру. Отели, торговые центры, жилые комплексы. Счета в банках — швейцарских, оффшорных, каких-то ещё. Инвестиции, акции, доли в компаниях.

Миллиарды.

Не миллионы — миллиарды.

И всё это — однажды — перейдёт к моим сыновьям.

К нашим сыновьям.

Халид позаботился об этом. Завещание было составлено, подписано, заверено. Пять равных долей — пяти наследникам. И мне — пожизненное содержание, дом, статус.

Вдова шейха.

Мать наследников.

Регент — пока они не достигнут совершеннолетия.

Я изучила каждую строчку этого завещания. Знала его наизусть. Знала, что получу — и чего не получу.

И планировала.

Всегда — планировала.

— Мама?

Голос Амира вырвал меня из размышлений.

Я обернулась. Мой старший стоял в дверях — высокий, почти с меня ростом. Тринадцать лет. Почти мужчина.

— Да, хабиби?

— Папа плохо себя чувствует. Опять. Врач приехал.

Сердце дрогнуло — не от страха, не от жалости. От... предвкушения?

— Иду.

Я поднялась, разгладила платье. Посмотрела на себя в зеркало — в последний раз.

Готова?, — спросила женщина в отражении.

Всегда, — ответила я.

И вышла из комнаты.

Халид лежал в постели.

Бледный, с посеревшим лицом, с капельками пота на лбу. Врач хлопотал вокруг него — мерил давление, слушал сердце, качал головой.

— Как он? — спросила я, входя.

— Плохо, госпожа. Очень плохо. Нужно в больницу.

Халид открыл глаза. Посмотрел на меня — мутным, затуманенным болью взглядом.

— Екатерина...

Я подошла к кровати. Села рядом. Взяла его руку — холодную, влажную.

Двенадцать лет назад я мечтала об этом моменте. Мечтала видеть его слабым, беспомощным, умирающим.

Теперь — когда это происходило — я не чувствовала ничего.

Ни радости, ни удовлетворения, ни даже облегчения.

Только ясное понимание: время пришло.

— Я здесь, — сказала я. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.

Он смотрел на меня. В его глазах — впервые за все эти годы — был страх.

— Дети...

— С детьми всё в порядке. Они в безопасности. Я позабочусь о них.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он закрыл глаза. Выдохнул — длинно, тяжело.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — прошептал он. — Всегда знал.

— Да.

— И всё равно... ты была лучшей из всех. Единственной, кто... кто не сломался.

Я сломалась, — подумала я. — Сто раз сломалась. Ты просто не видел.

Но каждый раз — собирала себя заново. Становилась сильнее.

И вот я здесь. А ты — там.

— Отдыхай, — сказала я вслух. — Врач позаботится о тебе.

Я встала. Повернулась к врачу.

— Делайте всё необходимое. Я буду в гостиной.

И вышла.

За моей спиной — голос Халида, слабый, едва слышный:

— Екатерина...

Я не обернулась.