Глава 25. Ада

Согласно Евангелие первым было слово. Но у меня первой появляется боль. Тянущая, тупая боль во всем теле. Словно иглами проткнули и не вынимают.

Пытаюсь открыть глаза, но каждая мышца превратилась в желе. Вишневое, которое я терпеть не могу. Потому что только вишневое желе не дает мне двигаться.

Какие идиотские мысли. Несвязные, лихорадочные. А ещё жутко хочется пить. В горле сухо, сплошная пустыня. И губы очень болят, потрескались определенно.

Воспоминания мутные. Помню, как горела шея из-за пореза. И ругательства Халида тоже помню, на разных языках. Его горячие пальцы, касающиеся кожи. Кажется, что жгли сильнее раны. А после вязкая темнота.

Зато смогла напугать мужчину, это точно. Вряд ли другая девушка могла на его руках умирать. Из-за того, что сама натворила. Интересно, после этого он посчитает меня странной и отпустит? Или лишь сильнее заинтересуется?

Мне душно, но сбросить одеяло не получается. Мягко, хорошо, и очень-очень жарко. Словно мир качается, приподнимая меня, а после снова опуская.

В конце концов, получается глаза открыть. Только всё равно темно. Сквозь окно огромное пробивается слабый лунный свет. Очертания лишь улавливаю, а затем мозги работать начинают. Понимаю, почему так жарко, и качает, и легкий «ветер» кожи касается.

Я лежу на Халиде. И он не спит. Внимательно смотрит на меня, считывает каждое движение. Шанса не оставляет, притвориться, что ещё не очнулась.

— Ты, блять, дурная, — отличная первая фраза, если бы в голове не звенело. — Чем ты думала?

— Ты мне угрожал, — горло дерёт, вызывая волну новой боли. — Я испугалась.

— Врешь. А я не терплю ложь, Ада. Ты хотела показать свою силу и независимость, а в итоге поплатилась за это.

— Ну, значит ты отмщён. На мне теперь рана глубже, чем оставила я. Мы в расчете?

— Тебя сейчас наказывать, что с трупом разбираться. Лежи и не дури. После поговорим.

— После — это фильм такой. Глупый. Хороший. А ты не хороший. Ты как Ленпална.

В голове морок, а я едва не умерла. А ещё, видимо, меня знатно накачали обезболивающим и наркозом. Потому что совсем не слежу за языком. Слова вырываются из меня, кажутся логичными, пока не услышу их.

— Ленпална — это что?

— Это — кто. Елена Павловна. Исчадие Ада. Хуже тебя.

Действительно хуже. Воспитатель из детдома, которая ненавидела детей. Явно с проблемами с психикой и миром, раз так жестоко измывалась над детьми и получала от этого истинное наслаждение. Цербер, Ленпална и вишневое желе — худшие вещи в мире. Их нужно запретить законом. Точно, пойду к президенту после того, как перестанут летать вертолеты перед глазами.

— Чем ты меня накачал? Я… Мюсли, а не мысли.

— В следующий раз думать научишься.

Халид отрезает, словно я его пыталась убить. А я ведь ещё к этому не подошла. Когда-то, завтра. Когда вспомню свои планы и как нужно действовать.

— Лежать, — мужчина рявкает, прижимая меня обратно к себе. Раскаленная скала. Как нагретый солнцем камень. — Куда намылилась?

— За водой. Меня сушит.

— Не рыпайся. Сейчас принесу.

Халид, правая рука Цербера, сейчас у меня на побегушках. Смеюсь в ладони, сдерживая себя. Не знаю, что за лекарства мне давали, но, видимо, очень сильные и не самые легальные.

Потому что никогда так не вело, даже когда был передоз снотворным. А сейчас просто на грани.

Халид сказал не рыпаться, и это веская причина подняться.

Тело ломит, шатает. Держусь за стену, направляясь к окну. Высокий забор, пустынная дорога. Ещё когда ехали с Лукой подумала, что выбраться отсюда будет сложно. Но теперь не сложно, теперь миссия на самоубийство.

Ледяной воздух из распахнутого окна трезвит. И я понимаю, что на мне больше нет платья. Только черное, обычное белье. Я не планировала ехать с Лукой к нему, а это была причина удержаться. Не сорваться, не поддаться желанию мести и дальше продвинуться в поисках Цербера.

Продвинулась. На самую вершину взлетела. Попала к тому, кто знает его в лицо. Это ведь хорошо? Но Халид не Лука, он не покупается ни на мою смазливую историю, ни на невинную Адель. Он так точно попал с сокращением моего имени.

Только Адель маска, Кира и Кристина, Маша и Вика, которыми я прикидывалась, все они вымышленные персонажи. Их нет, и то, что происходило с ними — меня не касались.

Халид же хочет увидеть Аду, хочет её сломать.

И, впервые, я и есть Ада.

Поэтому цепляюсь за подоконник, не зная, что делать. В одном белье бежать — безумие. Со второго этажа прыгать в сугробы тоже не лучший вариант. Но я не хочу сидеть и ждать.

— Ада, не дури.

Я встречаюсь взглядом с пронзительными карими омутами. Мужчина застывает возле двери, цепко следя за каждым моим движением. Как сжимаю пальцами подоконник и отталкиваюсь, летя вниз.

Под ногами скрипит снег, когда я бросаюсь прочь. У меня лишь несколько секунд преимущества, пока Халид не созовёт охрану. Морозный воздух кусает кожу, оставляя красные следы. Холодная земля обжигает, лёгкие горят от бега. Но я не останавливаюсь. В академии гоняли постоянно, но там наградой была всего лишь оценка.

Сейчас ставки выросли.

Я точно сумасшедшая, накаченная лекарством. Потому что в жизни бы так не сделала. Без плана, без обдумываний так глупо поступить. Голой броситься прочь, зная, что заранее проиграла.

Такой дом, такая охрана, а всё по глупости просто получается. На двери кнопку зажать, на проезжую часть выскакивая. Бежать, без надежды на спасение. Но это я хорошо умела делать. Бежать, бороться, выживать. Наученная, вышколенная. И сейчас другого варианта нет.

Визг шин оглушает, заставляя отскочить в сторону от несущегося черного Кадиллака. Секунда уходит, прежде чем оттуда выбирается Халид. Собственной персоной бросился за своей игрушкой.

— Села в машину, — мужчина не рявкает, но от спокойного голоса мурашки бегут не меньше. Такая власть там, сталь сплошная. — Я не повторяю, Ада. В машину.

У него засохшая кровь на руках, моя царапина на шее. И при этом он держится уверенно. Я прохожусь взглядом по широкой фигуре мужчины, его мышцам и телу. Рубашка расстёгнута, обнажая пресс и широкий шрам, уходящий за ремень брюк.

— Даже не думай, — предупреждает мужчина.

И я не думаю. Я просто срываюсь в сторону, быстрее, чем получается выстроить план. Мне нужно сбежать подальше, скрыться. Лучше окоченеть в лесу, чем вернуться в постель к мужчине.

Я жду выстрелов или боли. Не поймать, так убить. Но получаю только хватку на шее, нежную почти. Короткий толчок, когда меня в дерево вжимают. Словно танком придавливает, на деле — огромным суровым мужчиной.

Он так близко, что могу рассмотреть тонкие нити шрамов на груди. Мелкие морщинки у глаз, застывший гнев в глазах. Халид хмурится, но не сжимает ладонь на шее. Только удерживает, не давая сдвинуться.

— Совсем больная? Ты потеряла литр крови, голая, среди леса! Ты думала, что сможешь куда-то сбежать?

Мужчина смотрит на меня, убеждаясь, что я поняла своё положение, приняла судьбу. И когда собираюсь ответить, он бросается вперёд. Впечатывает свои губы в мои, кусает, врывается внутрь.

Поцелуй с ним похож на борьбу за жизнь. Жесткий и оглушающий. Меня сжигает эта грубая ласка, расправляет. Упираюсь ладонями в плечи, но сжимаю, а не толкаю.

Каждая близость подобна взрыву. Все из меня выжигает, мысли убирает. Тем, как нависает, как касается частым дыханием кожи. Внутри стягивает всё, дрожью заполняется.

И мне впервые перед сильным соперником хочется голову склонить.

— Ты никуда не денешься, Ада, поняла? Ты принадлежишь мне.

А вместо ответа я оседаю. Худший враг — собственное тело, которое пропитано слабостью. Цепляюсь за руки мужчины, наваливаюсь на него.

— Давай, колючка, не отключайся, — меня встряхивают, но сознание медленно утекает. — Если сейчас потеряешь сознание, я тебя выпорю. За каждую твою глупость.