21

Я смотрела регенту вслед, пока он не свернул к трапезной. Из распахнувшейся двери вылился поток голосов, музыка, звяканье посуды, через мгновение всё снова стихло, оставив меня в тишине. Вульпис, почувствовав моё настроение, беспокойно зашевелился и потёрся щекой, пытаясь успокоить. Я отмерла и чмокнула его в макушку.

– Ничего, малыш, всё хорошо. Ты ведь малыш? Я не держу сейчас в руках пожилого почтенного вульписа?

Презрительное фырканье отвергло это предположение.

Есть мне совсем не хотелось, снова видеть Бодуэна, пусть и с противоположного конца зала, среди десятков других людей – и того меньше, поэтому я направилась к себе в комнату. Руки затекли, и я опустила питомца на пол. Он бодро побежал впереди, стуча когтями по полу и огрызаясь на встречных зверей. Раз или два отогнал от меня довольно безобидных шиншилл и облизнулся на голубя на потолочной балке. Мою комнату тоже вычислил безошибочно, елозя носом туда-сюда, и, стоило закрыть дверь, запрыгнул на кровать, покрутился и сел с выжидающим видом.

Я опустилась рядом и погладила его. Вульпис с урчанием ластился к руке. Рыжая шерсть неизменно воскрешала в памяти регента. Бодуэн ведь сделал это нарочно. Он мог остановить меня, рассказав, что произойдёт, но позволил привязать зверька. Зачем? И вот теперь у меня на руках вульпис, вечным напоминанием о нём. От шкурки тянуло дымком, а вовсе не падалью – даже запах чем-то схож… Это стало последней каплей.

Бодуэн не будет решать за меня! Если я захочу избавиться от кого-то, то сделаю это сама. Я медленно подняла подушку. Вульпис с любопытством следил за моими действиями и не шевельнулся, даже когда я накрыла его ей, только уши пригнул. Зажмурившись, я принялась медленно считать до тридцати. … пять… семь. В груди клокотало, горло и нос нестерпимо щипало, а перед мысленным взором стояли огромные доверчивые зелёные глаза, я всхлипнула. … десять… тринадцать… Снизу не доносилось ни звука, ни шевеления.

Праматерь, что я творю! Я судорожно отшвырнула подушку, сгорая от страха, что уже поздно. Помятый вульпис выпрямился, раскрыл один глаз, потом второй, встал передними лапами мне на грудь и принялся лизать щёки. Я схватила его и на этот раз и правда чуть не задушила в порыве раскаяния, тиская и покрывая от макушки до хвоста поцелуями под восторженное урчание.

– Прости-прости! Я больше никогда тебя не обижу, малыш! Клянусь! Буду заботиться о тебе и любить больше всех на свете! – Спохватившись, я отодвинула его на вытянутых руках. – Ты же наверняка ужасно голоден, мы прервали твой ужин! Сейчас что-нибудь принесу.

Но стоило отойти от кровати, вульпис мягко спрыгнул на пол и потрусил за мной к выходу.

– Нет, ты остаёшься тут, – обернулась я, и он слегка обиженно сел на задние лапы. – Вернусь быстро, обещаю.

Через самое короткое время я уже расставляла на полу все, что удалось достать, а удалось немало: нарезанное кусочками сырое мясо, немного ветчины, жареную перепёлку и в отдельной плошке – молоко. Я рассудила, что хлеб и зерновая размазня хищнику не подойдут. Похоже, расчёт оказался верным, поскольку вульпис, нетерпеливо крутившийся возле меня, подлезавший под руку, пока я измельчала перепёлку, и мешавшийся десятком других способов, накинулся на еду, стоило мне отойти.

Я села на кровать, с умилением наблюдая, как он смачно расправляется с сырым мясом.

– Как же мы тебя назовём? – задумчиво произнесла я. Перед глазами встала звучная расправа над птицей. – Как насчёт Хруст?

Зверёк оторвал голову от миски и сделал движение, которое можно было расценить, как пожимание плечами: мол, Хруст, так Хруст.

– Отлично, значит с этим определились.

Мясо он съел до последнего кусочка, даже кровяной сироп со дна вылакал и облизал миску, а вот ветчине и перепёлке уделил один-два небрежных укуса. Сунул мордочку в молоко и возмущённо фыркнул, оросив усы жемчужным бисером.

– Ну, это ты зря, молоко полезно. Так по крайней мере моя кормилица говорила. А вот что нам точно надо сделать, так это помыться, – объявила я и оглядела своё платье. – Причём нам обоим. По мне будто стая лис пробежалась.

Что такое «мыться» Хруста интересовало ровно до того момента, как я наполнила таз водой и попыталась его туда поместить. Впервые зверёк проявил непокорность и отчаянно сопротивлялся, по-обезьяньи цеплялся всеми четырьмя лапами за мою руку, щёлкал зубами, правда, не кусал, но в итоге шлёпнулся в воду, выплеснув на меня половину. Мокрая шерсть облепила его, сразу уменьшив вдвое, обозначив тощие рёбра и убавив солидности, усы поникли. Только сытый живот торчал. Я, не удержавшись, расхохоталась, за что получила грустный, полный упрёка взгляд.

Мир был снова восстановлен во время вытирания полотенцем – вульпис сам подставлял шею и живот, капризно вытягивал лапы, намекая на халтуру с моей стороны. Просушенный мех вернул ему прежние объёмы, даже слегка прибавил. А шкурка и правда восхитительная: мягкая, искристая, переливчатая. С такой грелкой никакие холода по ночам не страшны.

Потом я наскоро привела себя в порядок остатками воды из кувшина, переоделась, проглотила перепёлку и ветчину, к которым питомец вдруг тоже воспылал интересом, требуя последний кусок, и отправилась на встречу с Людо. Хруста пришлось взять с собой – через пару шагов меня вернул умоляющий скрежет когтей по закрытой двери. С другой стороны, он привык к свободе, не держать же его постоянно взаперти, тогда как остальные звери спокойно разгуливают по замку. К тому же по меньшей мере у пяти фрейлин есть свои питомцы, дремлющие в рабочей комнате, пока хозяйки заняты рукоделием. Правда, допущены они туда именно за хорошее поведение.

Возня с вульписом немного отвлекла меня от сегодняшнего вечера, но по дороге к Людо было время подумать. Прогулка с Бодуэном сбивала с толку. В самом начале я опасалась, что он что-то подозревает, потом успокоилась во время беседы о Тесии, но затем снова насторожилась. Порой казалось, что мы говорим совсем не о том, что произносят губы, и за словами прячется иной, рискованный, смысл, однако в следующий миг какая-нибудь его пустячная фраза или замечание развеивали тревогу. Перебирая в памяти всё, сказанное мной и им, я не находила прямых отсылок к угрозе.

Только наблюдение за охотой вульписа вызывало сомнения. Мышцы на шее и плечах до сих пор болели, а при воспоминании о шёпоте над ухом спину окатывало мурашками, и пальцы ног немели. Были ли осязаемая опасность и сгустившееся в воздухе напряжение лишь плодом моего воображения, следствием болезненного обострения чувств, или действительно существовали? Чушь! Имейся у Бодуэна хоть малейшее подозрение, кто я, стал бы он церемониться?

Лёгкий укус за лодыжку оторвал меня от размышлений. Я опустила глаза:

– Ты прав, нужно просто проявлять осторожность, как обычно, и самой не подставиться по глупости. Кстати, должна тебя предупредить насчёт Людо. Ему… мм понадобится время, чтобы смири… привыкнуть к тебе. Но постепенно, уверена, вы найдёте общий язык. – Даже бахрома на ушах выразила наивное удивление, что такое существо может не очаровать кого-то с первого взгляда. У меня вырвался вздох: ещё хуже, чем ребёнку врать. – Зато Артуру ты точно понравишься! – уверенно добавила я. – Готовься позировать. Как раз пригодится твоё умение надолго застывать.

Тогда я не знала, что Людо так и не смирится.

* * *

Брата я нашла в одной из надворных построек для инструмента, где мы договорились встретиться. Он открыл на условный стук, быстро втянул меня внутрь и снова опустил засов.

– Наконец-то! Почему тебя не было за ужином? Чего регент от тебя хотел?

Значит, ему и правда уже рассказали о прогулке.

– Поговорить о лорде Авене.

Этого Людо не ожидал.

– О чём именно? – сузил он глаза.

– Бодуэн полагает меня чуть ли не невестой своего секретаря, – ядовито усмехнулась я, чувствуя, что именно такой тон его сейчас успокоит, и намеренно избегая называть Тесия по имени. – Я сумела убедить, что он ошибся.

Тактика сработала: желваки на скулах брата исчезли.

– И это всё, что ему было нужно?

– Кажется, да. Он просто провёл меня по саду, рассказал старую небылицу и отвёл обратно.

Грубо говоря, так всё и было.

– Он к тебе не приставал?

У меня что-то со слухом?

– Конечно, нет!

Мысль о том, что Бодуэн может ко мне приставать, казалась за гранью добра и зла. Как Людо вообще пришло такое в голову?

Руки на плечах – это ведь не приставание? Или оно и есть… Как вообще пристают? Но не спрашивать же у брата. С простыми женщинами всё просто: ущипнул за грудь, треснул по заднице – я таких знаков внимания ещё в деревне навидалась, а пару раз сама не избежала. Да и в замке служанок порой зажимали по углам – стоит только вспомнить Гвельфу и того громилу-стражника. Но как пристают и пристают ли вообще к благородным леди? За ними… нами принято «ухаживать».

– Чего так таращишься. Для него ты всего лишь обычная фрейлина. Ты бы на моём месте тоже спросила, если б слышала разговоры парней. Говорят, он поимел каждую курицу в этом курятнике.

– Какое счастье, что я не курица, – холодно заметила я.

– Ладно, не сердись, – взгляд Людо потеплел, скользнул вниз, привлечённый вознёй, и изумлённо застыл. – А это что ещё за тварь?

«Тварь» проворно обогнула меня, встала впереди, ощетинилась и зарычала на брата, скаля зубы и выпустив когти.

Я отпихнула Хруста назад ногой.

– Не обращай внимания. Это вульпис, он увязался за мной на прогулке, и прогнать не получилось.

Не признаваться же в собственной глупости!

– Нет проблем, сейчас прогоню! – Я выставила руку, удерживая брата, а ногой продолжала отталкивать за спину рвущегося в бой Хруста. Только этого не хватало. И так всю жизнь стою между Людо и Артуром, теперь ещё и этих двоих разнимать.

– Не надо, он безобидный. Регент сказал, что вульписы очень преданные.

Людо обжёг взглядом.

– Ах, регент сказал! Ну, это меняет дело. Тебе не приходила мысль, что он попросту приставил к тебе шпиона?

На миг я оторопела, но потом решительно тряхнула головой.

– Нет, говорю же: всё вышло случайно. Я сама…

– Что с рукой? – перебил Людо, схватил кисть и сдавил ранку, заставив меня поморщиться. – Это что, следы зубов?

Повреждённый участок выглядел неплохо, учитывая, что я не нанесла мази – только промыла. Никакой синевы, лишь небольшая припухлость вокруг. Может, слюна вульписа излечивает, как у кошек?

– Да, я испугалась, услышав возню в кустах – решила, что это крупный хищник, – и прикусила ладонь, чтобы не закричать.

Нелепое объяснение, состряпанное в спешке, но Людо, помолчав, отпустил руку.

– Твоя трусость поражает. Ладно, пусть его, скоро отвяжется.

Я никак не прокомментировала это замечание – сейчас не время выяснять отношения, – и набрала в грудь побольше воздуха.

– Не отвяжется. Я хочу оставить Хруста.

– Хруста? Хруста?! Ты уже и кличку ему дала! Ваалу, Лора, да что с тобой! – Людо стукнул по свисающей с потолка холстине, подняв облако пыли и песка, и принялся расхаживать туда-сюда, бросая на меня гневные взгляды.

– Не понимаю, почему ты так злишься! У многих здесь есть животные!

– Вот именно – здесь. Что дальше: вечерние сплетни с подружками и подарки на День инициации?

– Ты преувеличиваешь. – Я тоже уже была на грани, но сдерживалась из последних сил.

– Преувеличиваю? Взгляни на себя, на свои руки, во что превратилась! Теперь ещё и этот мешок с блохами приволокла…

– У Хруста нет блох, и что не так со мной и моими руками? – Голос, несмотря на все усилия, под конец скакнул, сорвавшись.

– Кожа, как сметана. Тебя теперь за руку не возьмёшь – выскальзывает. И сама раскоровела.

Я аж задохнулась. Кожа у меня и правда выправилась от ежедневных молочных ванночек, больше не напоминает зернистый пергамент и не вызывает желания спрятать ладони за спину, подальше от чужих глаз. И да, я поправилась на регулярной кормёжке, но ровно настолько, чтобы не греметь костями: теперь по крайней мере спать на животе не больно – тазовые кости не упираются в жёсткий матрас. И всё равно я одна из самых тощих фрейлин. Это всё мелкие несправедливые придирки!

– А тебе бы хотелось, чтобы я осталась грязной дикаркой! – в запальчивости выкрикнула я, запоздало осознав, что использовала то же слово, что и королева.

– Дикаркой ты мне больше нравилась!

– Ага, чтоб была такой же нелюдимой и озлобленной на весь мир, как ты!!

Повисла тягостная пауза.

Если б можно было, откусив себе язык, вернуть слова назад, я бы не задумываясь это сделала. Людо посмотрел так, что я почувствовала себя распоследней дрянью, молча вернулся к дальней стене, взял в руки пластину и продолжил обтёсывать её, возобновляя прерванное моим приходом занятие.

Меня мелко трясло. Я взяла вульписа на руки, вынесла за дверь и поставила на землю, прошептав:

– Подожди тут, малыш, хорошо? – Ответом был душераздирающий взгляд и жалобное поскуливание. – Нет-нет, это очень ответственная задача. Если кто-то приблизится, дашь сигнал. Вся надежда на тебя.

Вульпис оживился и принялся важно расхаживать перед дверью, высоко задирая лапы и с подозрительным прищуром поглядывая вокруг.

Я снова опустила засов и несмело подошла к Людо. Он даже не обернулся, сидя спиной.

– Какая хорошая табличка, – робко произнесла я, устраиваясь рядом на полу и заглядывая ему через плечо.

Паузу заполнило визгливое вжиканье инструмента.

– Я бы сама в жизни не справилась, пришлось бы придумывать что-то другое.

Вжик-вжик.

Я подлезла под руку, получила ладонью в лоб, но не сдалась и навалилась сзади, обняв его и прижавшись щекой к спине.

– Мне так жаль, Людо, – шмыгнула я. – Ненавижу с тобой ссориться!

Скрежет прекратился. Брат поднял свинцовую пластину округлой формы дюймов пять диаметром[52] и покрутил перед моим носом.

– Пойдёт?

– То, что нужно! – обрадовалась я окончанию бойкота.

– Ты правда так считаешь?

– Да, она идеально подходит.

– Ты правда считаешь меня озлобленным и нелюдимым? – терпеливо пояснил он, откладывая пластину и инструмент.

– Нет! Конечно, нет! Я так сказала специально, чтобы обидеть тебя. Но когда тебе плохо, мне в сто раз хуже, особенно если тебе плохо из-за меня. Пожалуйста, прости! Я не хотела тебя задеть!

– С чего ты взяла, что задела? – Он улыбнулся углом рта, искоса посмотрев на меня. – Ладно, так и быть, прощена.

Я со счастливым криком повисла у него на шее.

– А ты правда считаешь, что я раскоровела?

– Вообще-то да. Даже дышать сейчас под твоим весом трудновато.

– Ах так! – Я вскочила на ноги и прыгнула на него. – Тогда я тебя задавлю!

Мы, хохоча, покатились по земле, и возня закончилась моей полной капитуляцией и мольбами о пощаде в связи со щекоткой.

– Так мы никогда не закончим с этой табличкой, – всё ещё смеясь, я опёрлась о его плечо и встала.

– Что писать? – неохотно поднялся Людо.

– Вот это.

Я пошарила в поясе и протянула ему заготовленный клочок пергамента, на котором нацарапала символы, похожие на те, что были на той, настоящей, табличке из деревни. Несколько слов всплыли в памяти целиком. Но, поразмыслив, я велела брату от греха подальше скопировать их без последней буквы. Его изначальное предложение просто выбить зловещие закорючки сразу отвергла – Бодуэн не дурак, и всё должно смотреться серьёзно. Возможно, он тоже когда-то сталкивался с проклятиями и знает, как примерно выглядят подобные письмена. Пусть поймёт, что это не шутки.

Пока брат процарапывал штихелем слова по спирали от края к центру и разделял их вертикальными линиями, я сидела, скрестив ноги, и, подперев щёки руками, наблюдала за его работой. Возвращаться к поссорившей нас теме не хотелось, но разговора так или иначе не избежать. Лучше по горячим следам всё прояснить. Я тяжело вздохнула.

– Почему ты против Хруста?

Людо поднял глаза.

– А как бы тебе понравилось, приведи я кого-нибудь третьего в нашу жизнь, не спросясь тебя? Первая бы набросилась с упрёками.

Я открыла рот и… закрыла. Он прав: наверняка набросилась бы, ещё похлеще, чем он. Людо снова склонился над пластиной и с силой вдавил лезвие в мягкий свинец.

– Делай, как знаешь, ты ведь все уже сама решила. Но не жди, что гадёныш станет и моим любимцем.

И хотелось бы возразить, а нечего… Я ведь и правда решила за нас обоих.

Упоминание третьего воскресило в памяти слова Бодуэна о том, что Людо когда-нибудь женится. Женится, и эта третья вытеснит меня из его сердца… В животе растёкся талый снег.

Я посмотрела на брата – упавшие волосы скрывали выражение лица, он снова полностью погрузился в работу. Встряхнул рукой, разминая запястье, и сползший рукав обнажил кусочек жёлтой ленты. До сих пор не снял подарок Бланки. Уверена, мне назло. Надеюсь, что назло…

По мере того как символы заполняли круг, противный холод тоже раскручивался внутри меня тошнотворной спиралью. А вдруг Людо уже задавался вопросом женитьбы, просто мне не говорил? Вполне вероятно… Только спрашивать нельзя, потому что, если не задавался, я сама посею в нём эту мысль, как Бодуэн – во мне. Но чем сильнее я старалась прогнать назойливый образ, тем крепче он ввинчивался в голову. Бодуэн прав: когда-нибудь брат наверняка задумается. Может, уже думает, прямо сейчас, процарапывая треклятые значки… В этот момент Людо зачесал волосы назад таким привычным знакомым с детства движением, и я всем сердцем до дрожи, до помутнения в глазах возненавидела ту будущую пока ещё безликую незнакомку, что отнимет его у меня.

– Не думай о ней! – выдохнула я, подавшись вперёд и судорожно обняв его за шею.

– О ком? – удивился Людо и погладил мои руки.

– Ни о ком, думай только обо мне…

– Я только о тебе и думаю. О Скальгердах и о тебе.

Я отодвинулась, сорвала ленту Бланки, повязала свою и снова тесно к нему прильнула, зажмурившись и боясь отпустить. Людо стиснул меня в ответ до хруста костей, ткнулся носом в волосы и поцеловал в висок, потом, скользнув ниже, в скулу и ещё ниже – осторожно в уголок губ.

– Знаешь, – зашептала я, – иногда мне кажется, что если… когда мы справимся, исполним долг, то в награду получим шанс прожить жизнь заново. Знаю, глупо, но я представляю, что мы опять станем детьми, родители окажутся живы, дом цел и всё будет, как раньше.

Людо одеревенел, потом раздражённо оттолкнул меня и вскочил.

– Повзрослей наконец! Ничего уже не будет, как раньше! Мы не будем такими, как раньше. Родители умерли, дома больше нет, и остались только ты и я. Никто не подарит тебе новую жизнь, так что смирись и довольствуйся той, что есть. Да, потасканная и не радужная, но у кого-то нет и такой.

Я растерянно осталась стоять перед ним на коленях.

Тут откуда ни возьмись появился мотылёк, приманенный нашей свечой. Людо повернул голову, следя за его полётом, резко выбросил руку и протянул мне неплотно сжатый кулак, где за пальцами-прутьями теперь билось хрупкое бледное существо, которому не суждено впитать в себя краски дневных собратьев и увидеть солнце.

– Вот, погляди на него. Он при всём желании уже не сможет снова стать гусеницей, точно так и я не могу вернуться в прежнее состояние и смотреть на тебя, как в десять лет, и ты не можешь стать прежней и забыть всё, что произошло за эти годы. Есть два пути: либо отпустить его и позволить изведать жизненный путь до конца, – Людо перехватил мотылька за крылышко, и мы оба заворожённо наблюдали за его отчаянными попытками прорваться к пламени свечи, – либо… – Пальцы сжались, и пленник затих.

Людо перевернул ладонь, и мёртвый мотылёк упал к нашим ногам смятым лепестком.

– И дай мне наконец доделать эту табличку! – сердито закончил он, отодвинул меня и опустился обратно.

Больше я ему не мешала, сидела тихонько, подтянув колени к груди, пока сквозняк подталкивал неподвижные крылья и шевелил ниточки лапок и усиков, имитируя жизнь безжизненной оболочки. Откровенно говоря, из нас двоих я всегда втайне считала себя более зрелой и склонной к анализу и размышлениям, а Людо – к действиям, но недавняя отповедь заставила почувствовать себя маленькой и глупой. Он прав, какая-то часть меня так и осталась в прошлом.

– Готово.

Я вздрогнула, очнувшись от оцепенения, посмотрела на пластину и слегка нахмурилась.

– Я же сказала не писать последнюю букву.

– Какая разница?

– Разница в том, чтобы не проклясть ненароком ребёнка.

– Лора, когда наш план осуществится, не станет никакой Мораты и её ребёнка, и вообще всего этого, – он обвёл рукой пространство вокруг. – Пусть скажут спасибо, если замок останется хотя бы в хрониках.

Резон в его словах, конечно, имелся, но я в ходе недолгих препирательств настояла-таки на своём, и Людо, ругаясь сквозь зубы, выскоблил крайний символ в каждом слове.

Потом я сразу вернулась в комнату и, пока ждала его, сожгла припрятанный пергамент с неудачными попытками расшифровки, а пепел стряхнула наружу. Когда пришёл брат, первым делом поинтересовалась:

– Получилось?

– Да, подкинул в колыбель через окно.

Заснуть никак не удавалось. Отчасти из-за напряжения в связи с грядущими завтра событиями, отчасти из-за Хруста. Он вскарабкался на кровать, втиснулся между нами и всё время ворочался: то раскидывался звёздочкой, то вытягивался поперёк, складывая лапы на лицо – передние на моё, задние на брата, – то топтался, пытаясь прижаться ко мне и отпихивая Людо. Наконец брат не выдержал и поднялся.

– Спи сама в этом зверинце.

– Не уходи, я сейчас выставлю его!

Но он всё равно ушёл. Я вздохнула и подгребла поближе вульписа, который мгновенно обрёл покой и свернулся возле меня тёплым невинным калачиком.

– Кажется, он до сих пор на нас обижается… – Хруст поднял большие, влажно поблёскивающие глаза и лизнул меня в нос – как волшебной пыльцой посыпал: я, сама того не заметив, провалилась в сон.

Застал он меня на окружённом туманом пятачке посреди ночного поля, и не одну, а с Людо. Мы горячо спорили, я уговаривала пойти вперёд, пока не закрылась узкая тропинка, бледным лучом рассекающая дымчатое марево, а брат упирался, желая остаться на месте. Кольцо тумана меж тем сжималось, грозя поглотить наш островок. Тогда я ступила на дорожку одна, и дымка мгновенно сомкнулась за спиной, отрезав от Людо.

– Люд-о-о!!

Но непроницаемая пелена заглушала крики. Я попыталась вернуться на прежнее место, шаря вслепую, но всюду натыкалась лишь на туман и в итоге сама сбилась с пути. Когда уже совсем отчаялась увидеть что-то, кроме спустившихся на землю облаков, рядом раздалось знакомое урчание. Пошарив глазами, я обнаружила вульписа, приглашающе трогающего убегающую в туман тропинку. Я нагнулась, подхватила его на руки и, прижав к груди, двинулась в неизвестность.