23

Когда мы уже отчаливали, на лестнице мелькнула тень, оттолкнулась от последней ступени, пронеслась по воздуху рыжей кометой и приземлилась в ладье на все четыре лапы.

– Он поедет со мной, – вздёрнула я подбородок, готовясь отстаивать питомца, но никто из мужчин и не подумал возражать.

Хруст пристроился рядом, положив мордочку мне на колени, и только уши поворачивались миниатюрными мохнатыми парусами. От его негромкого урчания на душе стало уютнее, как и от сопения Зои. Я склонила голову к плечу, изучая пухлощёкое лицо с оттопыренной губой: а заботиться о детях в принципе не так уж трудно. Особенно когда они спят.

Водная часть пути, самая короткая, прошла незаметно: я рассматривала надувающееся от ветра полотно, пестревшее искусно вышитыми сценами из истории, и слушала плеск вёсел.

Едва судно подошло к берегу, колокол вдали надтреснуто возвестил третий час[54].

В сосновой рощице нас ждали четыре лошади: для Бодуэна, Пэтра, ещё одна вьючная и четвёртая – жемчужно-кремовая кобылка для Альбрехта и нас с Зои. При виде сиденья с низкой спинкой, ухватом для правой руки и дощечкой для ног, пристёгнутого сзади кожаными ремнями к седлу Альбрехта, к горлу подскочил недавний пирог: трястись боком несколько часов, ещё и с младенцем на руках – за кого они меня принимают?![55] Я до последнего надеялась на что-то вроде повозки…

Альбрехт заметил мой взгляд и осторожно забрал Зои, умело пристроив её головку на сгиб локтя.

– Не волнуйтесь, леди, у Игруньи лёгкая нога и ровный ход. Как начнёте уставать, дайте знать, будем делать привалы.

От спокойного почти ласкового, насколько это возможно у такого старого прокалённого рыцаря, тона стало чуточку легче. Подошедший Пэтр предложил подсадить меня.

– У вас там всё в порядке? – позвал Бодуэн.

Он уже гарцевал верхом с внушающей зависть непринуждённостью. Серый в яблоках конь горячился и прядал ушами, словно мечтал лишь об одном: понести всадника наперегонки с ветром.

– Все путём, Ваше Высочество, – откликнулся Альбрехт. – Только вот оно что: давайте-ка я младенца возьму, а леди пусть сзади спокойно едет.

– Что за вздор! Зачем мы её тогда взяли? Ничего с ней не случится, леди Лорелея крепче, чем кажется. Ноша ей по плечу.

Я ответила злым взглядом, решительно поставила ногу в стремя, ухватилась за луку седла и, сцепив зубы, вскарабкалась на сиденье. Выпрямившись, высокомерно посмотрела на Бодуэна, и он отвесил шутливый поклон, признавая победу.

– Дайте мне Зои, Альбрехт, – спокойно сказала я, протягивая руки. – Никакая сила на свете не заставит меня выронить её.

Он, поколебавшись, передал девочку, потом подтянул ремни, закрепив мою подставку для ног на нужной высоте, и с десятилетиями отточенной сноровкой устроился впереди. Игрунья снялась с места, слегка качнув сиденье, и я судорожно обхватила мужчину за пояс.

Первые мили две было особенно тяжко. Левой рукой я цеплялась за Альбрехта, а правой держала на коленях Зои, боясь и уронить, и сдавить слишком сильно. Пэтр пристроился неподалёку для подстраховки, но мне всё равно рисовались жуткие картины короткого полёта и оглушающего падения под копыта лошади.

Чтобы отвлечься, я принялась рассматривать проносящиеся мимо сосны с голубыми, словно бы подёрнутыми восковым налётом, иголками и пурпурной шелушащейся корой, распускающиеся цветы боярышника и незрелые, не дождавшиеся мая бусины волчьей ягоды. Вскоре роща закончилась, и мы выехали на открытое пространство. Пейзаж сменился так резко, будто мы перескочили из одного конца королевства в другой. Теперь на многие мили вперёд простиралась долина, теснимая горами, постепенно сужаясь и теряясь в пелене на горизонте. И если справа природные исполины виднелись далёкой укутанной дымкой грядой, то слева почва активно дыбилась и собиралась в складки в какой-то сотне ярдов от нас, переходя в довольно крутой склон. Весна затянула его душистым пахнущим влажной землёй и молодой травой ковром, местами истёршимся до тёмно-бурых проплешин и порвавшимся о валуны и базальтовые наросты. Обновившиеся за зиму соки пульсировали в жилах природы, пробиваясь свежими ароматами, набухая почками и собираясь в бутоны.

Альбрехт не обманул: Игрунья шла резвым, но при этом превосходно-ровным тёльтом, переставляя жилистые ноги так, что одна всегда находилась на земле, обеспечивая движениям скользящую плавность. И постепенно моё тело, убедившись, что его не собираются скидывать или подвергать жестокой тряске рысью, от которой Зои наверняка проснулась бы, а я встала назавтра разбитая и с ноющим крестцом, расслабилось и устроилось более-менее удобно. Я даже начала получать от поездки удовольствие: годы неприкаянных скитаний наградили, помимо горестей и тревог, привычкой к смене мест, и в приевшихся за прошедшие недели стенах замка мне отчаянно не хватало новых впечатлений.

Хруст тоже не отставал, пристроившись в хвосте нашей небольшой группы, время от времени забегал сбоку или исчезал в кустах, чтобы потом вынырнуть где-нибудь впереди, поджидая нас. Высоко в небе парил Кирк, казавшийся с земли совершенно плоским и неподвижным.

Оценить краски проснувшейся природы в полной мере мешало ожидание дождя, съевшее верхушки гор и затянувшее долину сероватой мутью, из-за которой оттенки поблекли, и белые цветы придорожного тёрна казались застрявшими в блестяще-чёрных, пока ещё безлистных ветвях облачками, младшими братьями тех, что скользили по небу, отбрасывая на землю движущиеся тени. Время от времени в горах громыхало, и наблюдались слабые вспышки – где-то за сотню миль отсюда уже бродила гроза.

Но даже это обстоятельство не портило впечатления от поездки, напротив, подстёгивало наслаждаться ею в полной мере. Заранее готовясь к неприятностям, вы лишаете себя удовольствия от здесь и сейчас. Я не собиралась совершать подобной ошибки. Пребывая большую часть жизни в напряжении и выгрызая место под лучиком солнца, учишься ценить и смаковать такие вот моменты спокойствия и затишья, даже если это затишье перед бурей. Наверное, я подсознательно чувствовала, что гроза эта доберётся не только до последней сухой нитки на моей одежде, но и до последнего свободного от терзаний уголка души, вот и спешила испить, впитать, наполниться этим ощущением безмятежного счастья жизни, запастись им впрок.

Вдыхала острый запах конского пота и молочный – Зои, любовалась переливами изабелловой масти Игруньи, перебиравшей оттенки от жёлто-костяного до пепельно-голубоватого, под стать глазам, ловила ладонью сдавленный кашель Альбрехта и сбивчивый стук его сердца, и даже онемение в придерживающей детское тельце руке радовало. Ведь пока чувствуешь – живёшь. Людо прав: жизнь – бесценный дар, который вручается не всякому и часто жестоко отнимается. Дары нужно чтить, а не принимать как должное.

Все изменилось, когда начался подъём. Ровная дорога стала перебиваться наклонными и осыпающимися участками. Ход Игруньи потерял плавность, копыта оскальзывались, выбивая камешки, моя левая рука снова крепко вцепилась в Альбрехта, и, главное, началась тряска с её неизбежным последствием: Зои проснулась и огласила долину боевым кличем горцев. Вскоре Бодуэн объявил привал. Я-то втайне надеялась и уже практически уверилась, что девочка проспит всю дорогу.

Пока мужчины давали отдых лошадям, я вместе с Зои устроилась чуть дальше на плоском валуне, с которого открывался обзор на всю долину. Девочка, не переставая, кричала. Личико морщилось, крошечные красные кулачки бессильно грозили мне.

– Т-ш-ш, всё хорошо, всё будет хорошо, – как заведённая, повторяла я, укачивая её, потом подняла полюбоваться видом. – Посмотри, какая красота! Вон облака, правда, на овечек похожи? А вот на том кусту, готова спорить на что угодно, живут феи.

Зои было плевать на облака и каких-то там фей. Она не хотела смотреть. Она хотела только кричать. Вспомнив про кукушку и убедившись, что мужчинам не видно, я воспроизвела жест Мораты, но все попытки отвлечь девочку провалились, она только сильнее распалялась. Я в растерянности прижала её к себе, энергично убаюкивая и не зная, что ещё предпринять, как вдруг почувствовала весьма ощутимый укус. Крошечные зубы цапнули за грудь прямо через платье и, надо сказать, весьма болезненно для резцов, едва-едва пробивающихся двумя жемчужными осколками в этом требовательном и голосистом рту.

– Ай!

Я удивлённо отодвинула её и подняла голову на приближающегося Альбрехта.

– Она меня укусила за… за…

– Я видел, миледи. Кажись, малышка просит есть. Требует, я бы даже сказал, – незлобливо усмехнулся он.

Накативший стыд и злость на себя обожгли щёки.

– Принесите, пожалуйста, мою суму, – попросила я, разглаживая ладонью обмусоленную ткань и отряхивая песок с подола.

Запоздало пришла мысль, что чёрный бархат не лучший вариант для путешествия по горам, но особого выбора среди моих теперешних нарядов всё равно не было. Единственный дорожный предназначался для перемещения в повозке. Не могла же я надеть прежние лохмотья со дна сундука, хотя им-то как раз нипочём лишний слой пыли, а бахрому успешно заменяет обтрёпанный подол.

– Уже, – Альбрехт поставил рядом котомку с вещами, которыми меня снабдила Мората, вынул бурдюк с молоком и тряпочку. – Давайте-ка вместе: вы держите, а я буду капать.

Я с благодарностью приняла его помощь.

– Жаль, она сама не может сказать, что ей нужно, – с досадой произнесла я, приподнимая головку.

– Тогда было б не так интересно, – подмигнул старый рыцарь.

Мужчина действовал сноровисто и абсолютно спокойно, будто не слыша раздирающих уши воплей, от которых чувства во мне постоянно колебались между жалостью и раздражением.

Первая капля прошла незамеченной, попав на щёку и сползя по ней, но как только вторая шлёпнулась в развёрстый рот, ор прекратился. Маленький язычок причмокнул, собирая молоко, и губы потянулись к сложенной тряпочке, ухватились за неё и принялись сосать. Сперва Зои скривилась, обиженная такой подменой материнской груди, набрала побольше воздуху для нового витка крика, заготовила слёзы, но потом передумала и принялась сосать марлю, смешно двигая щеками и помогая себе кулачком. Вторая рука тем временем бесцельно цеплялась за меня. Когда первая порция молока закончилась, рыцарь повторил процедуру.

Я с любопытством следила за Альбрехтом, пока он так невозмутимо и обстоятельно занимался этим немужским делом.

– У меня есть внуки, – ответил он на мой взгляд, – и правнуки. Не бойтесь, – рассмеялся он, когда мои глаза, слегка расширившись, оценивающе скользнули по изрезанному морщинами обветренному лицу, узловатым корням вен и могучей, почти не согбенной годами фигуре, – не рассыплюсь в дороге, уж вас-то доставлю в целости и туда, и обратно, раз подвязался.

Я привыкла считать виденных в скитаниях бабушек и дедушек чем-то вроде осколка старины, застрявшего в семье, чтобы шамкать беззубым ртом, драть за уши внуков и попрекать детей за бесцельно растрачиваемую жизнь. Так вот Альбрехт совсем не был на них похож: постаревший мужчина, но не старик, хотя редко кто доживал до его лет. У него даже половина зубов сохранилась, и седые пряди перемежались каштановыми. Красные сосуды на носу и походка выдавали человека, проведшего большую часть жизни в седле на открытом воздухе.

Мы с Людо своего деда не застали. В принципе он и дедом-то побыть не успел – погиб в сражении примерно в том же возрасте, что и отец. Бабушка, сильно его любившая и поехавшая тайно в поход вместе с ним, чтобы не разлучаться, сгорела ещё раньше, от мозговой горячки, вызванной слишком частыми перекидываниями. Страстность натуры и пары на всю жизнь – это у нас семейное. Правда, жизнь эта пока ни у кого из предков не была особо долгой по разным причинам. Хочется думать, что нам с Людо повезёт больше.

С тех пор, как я узнала от кормилицы бабушкину историю и про другие случаи сумасшествия в семье, надо мной всегда довлел страх пойти по их стопам. Во многом поэтому я старалась реже пользоваться даром, но в глубине души считала такой исход почти неизбежным: нельзя постоянно пускать в себя других людей, проживать их жизни и самому не тронуться хотя бы немного рассудком.

В детстве мне часто говорили, что я похожа на бабушку: так же избалована, нетерпима, упряма, тороплюсь жить и прикипаю к людям, а в целом невыносима. Ругали меня все: мать, мэтр Фурье, няня, кормилица. И только Людо всегда принимал такой, какая есть, даже когда я сама себя не принимала. Это очень важно и нужно, чтобы кто-то любил тебя просто за то, что ты существуешь, не осуждая и не пытаясь исправить, пусть и что-то в тебе не нравится. Людо любит меня именно так. Впрочем, как и я его.

Альбрехт поднял глаза и качнул марлечкой:

– Хотите попробовать?

Я поколебалась и протянула руку.

– Хочу.

Осторожно поднесла искусственную грудь к маленькому рту, и тот тут же раскрылся ей навстречу. Какое странное чувство, когда маленькое живое существо тянется к тебе, доверяя безоговорочно и безоглядно…

Всё это время Хруст ревниво кружил рядом и обиженно поджал уши, когда я велела не мешаться. Рыжий мех мелькнул и скрылся где-то за камнями – вульпис отправился охотиться. Я не боялась, что он потеряет группу, потому что чувствовала отныне связующую нас незримую нить.

Когда с кормлением было покончено, Зои сыто улыбнулась, взгляд поплыл и веки, трепыхнувшись пару раз, сомкнулись.

– Жаль, не взяла с собой той маковой настойки, – шепнула я, невесомо промакивая ей рот и отирая порозовевшие щеки.

– Нельзя же весь день её этим поить, миледи, – покачал головой Альбрехт, убирая вещи обратно в сумку. – На свежем воздухе ей и без того будет хорошо спаться.

Потом он принёс немного провизии и, снова устроившись рядом, протянул мне хлеба с ветчиной. Я поколебалась, боясь неосторожным движением разбудить Зои. Альбрехт неверно истолковал мою медлительность.

– Не отказывайтесь. Знаете, что это я придумал ветчину?

Привычка есть впрок, когда дают, возобладала над осторожностью, и я, аккуратно выпростав руку, приняла угощение.

– Вы? Я думала, её изобрели давным-давно.

– Так это и было давно, я ещё юнцом ходил, не старше вас, миледи. Отправились мы как-то шумной компанией во главе с сеньором на охоту, и вот совсем немного спустя прямо на нас выскочил кабан, – с удовольствием начал он, откинув голову и с прищуром озирая затянутую туманом долину, будто проникая взглядом в прошлое. – Бивни, что твои колонны, один расщеплён на конце, об щетину уколоться можно, отпечаток копыта в пядь длину и ширину, – он расставил большой палец и перст, – аж земля дрожит, и глаза по зрачки налиты кровью – настоящий монстр, разорвёт – не заметит! Ох и погонял он нас тогда по лесу, две борзые всего уцелели, остальных об камни да деревья порасплющивал, брюха пораспарывал, и сами мы до исподнего, простите, леди, взмокли, но под конец зацепил-таки я его. Только убёг он всё равно, сиганул в кусты и был таков.

– И что же вы? – заволновалась я и не глядя вцепилась зубами в ветчину. – Неужто упустили?!

– А что я? Вернулся ни с чем домой, и там никто не поверил, доказательств-то нету. – Он отряхнул ладони и развёл руками. – Так бы и забыли про эту историю, да только месяца три спустя нашли того кабана: оказалось, упал в солёный источник и там же утоп. Признали его лишь по обломку моей рогатины с фамильным гербом, застрявшему точнёхонько в сердце. А когда вытащили хряка да разделали тушу, мясо нежнейшее оказалось. С тех пор и навострились солить на ветчину.

– Он вам уже поведал, что Игрунья – плод любви его лучшей кобылицы и восьминогого жеребца тайного народа? – поинтересовался Бодуэн, обходя валун сбоку.

Я вздрогнула и наклонилась поправить пелёнку Зои, сложенную на голове на манер капюшона.

– Так это что, все неправда про ветчину? – разочарованно протянула я, стараясь смотреть только на Альбрехта.

– Вестимо, правда! – возмутился тот. – Его Высочеству-то откель знать дела полувековой давности. Он спустя только два десятка лет после той охоты мальчонкой бегать начал.

Я невольно покосилась на Бодуэна – настолько странной показалась мысль, что он тоже когда-то был мальчиком. Бодуэн, которого я знала, всегда был взрослым.

– Это ты зря помянул, Альбрехт, – усмехнулся регент. – Леди Лорелея теперь усиленно пытается представить меня в коротеньких брэ[56].

– Моя фантазия довольно скудна, Ваше Высочество, – сухо ответила я, отворачиваясь. – Такой подвиг ей не под силу.

– Всё-то вы прибедняетесь. – Он посмотрел на небо, проверил пальцем ветер и объявил: – Привал окончен, нужно успеть до дождя.

– Успеть обратно в замок? – негромко спросила я, когда он отошёл.

– Успеть до горной деревушки, – отозвался Альбрехт. – А до замка по-любому не успеем, это сразу было ясно.

Я замерла и беспокойно глянула на наливающееся сплошным синяком небо. Искристые змейки пробегали по нему смертоносной вышивкой, гром гремел всё ближе.

Альбрехт поднялся, и я собралась было последовать за ним, но рыцарь остановил:

– Вы бы того, леди, рами[57] проверили.

Он красноречиво помахал ладонью перед носом. Я остановилась как вкопанная.

– Что? Погодите, Альбрехт, не уходите, может, вы…

– Нет уж, миледи, тут вы как-нибудь сами, – усмехнулся он и поскорее сбежал к Игрунье.

Я досадливо посмотрела на посмеивающихся мужчин, приблизила нос к Зои и поморщилась. Где тут ближайший куст для переодеваний?