24

Погодное предсказание вскоре начало сбываться. Зарядил противный сеющий дождь, слишком мелкий и слабый, чтобы промочить одежду насквозь, но достаточный, чтобы утяжелить её, ухудшить видимость, затруднить дорогу и испортить настроение. Наслаждаться больше не получалось. Остаток пути пришлось преодолевать медленно, то и дело спешиваясь и продвигаясь шагом, пока мужчины вели лошадей в поводу, ровных участков попадалось всё меньше. Зои часто просыпалась, и мы ещё несколько раз останавливались из-за неё на короткий отдых.

Когда впереди показалась горсть домишек, прилипших к склону и съехавших с него на небольшое плоскогорье, я была уже вконец измучена и едва переставляла ноги. От влажной липнущей одежды тело дрожало и покрывалось мурашками. Зои беспрестанно капризничала. Сейчас я мечтала оказаться на её месте: чтобы кто-то нёс на руках, кормил и бормотал слова утешения, а я бы только требовала и подгоняла, и чтоб в конце ждал родной очаг, материнские объятия и слёзы счастья. Для неё это всего лишь сутки страданий, которые скоро закончатся. Ради счастья вернуться на один-единственный вечер домой я отдала бы полжизни.

Особенно трудно без родителей приходилось в самые первые годы. И когда тоска по ним становилась нестерпимой, Людо говорил, что в их раннем уходе тоже есть преимущества, например они уже никогда не состарятся. Это слабо, но всё же утешало. Теперь я понимаю, что скучала не столько по ним – их-то, как людей, я, пожалуй, толком и не успела узнать, кроме того, что мать была строгой и красивой, а отец жёстким и сильным, – сколько по даруемому им чувству защищённости. Вот это самое чувство защищённости, а вовсе не горка обнесённых стеной камней, и есть дом. И именно его отнял возглавляющий наш отряд человек, сделав это так же играючи, как управлял своим конём и всем, за что бы ни взялся, выставив меня в жестокий взрослый мир, неподготовленную, растерянную, с обгоревшими бровями, плачущим Артуром и плюющимся проклятиями Людо. Артур потом много недель проливал по ночам беззвучные слёзы, а Людо сгорал от стыда за него и ненавидел ещё больше и сделал всё, чтобы вычеркнуть его из нашей жизни, жалея, что не может также удалить и из жизни земной.

Хотя, думается мне, помимо слабости, у Людо была дополнительная причина ненавидеть нашего тихого брата, хотя сам он никогда бы в этом не признался: именно Артур, а не он спас меня в тот чёрный злополучный день ценой собственного увечья.

Наше путешествие закончилось уже далеко за полдень перед крепким двухэтажным домом, обнесённым частоколом. Деревенька состояла из немногим более полутора десятков хижин, но он выделялся среди прочих размерами, добротным материалом, удачным местоположением и наличием сарая и пары-тройки других надворных построек.

– Здесь живёт староста с семьёй, – пояснил Альбрехт.

Когда мы пересекали двор под насторожённое кудахтанье куриц и блеяние невидимых коз, из конуры выбежал лохматый пёс, размерами и размазанными по белой шкуре чёрными пятнами напоминающий телёнка, и залился оглушительным лаем. Разбуженная Зои, потерев глаза, присоединила к нему всю мощь своих лёгких. Дверь немедленно распахнулась, и на пороге показалась девушка примерно моих лет в простой суконной котте, с подоткнутым подолом и заплетёнными в косичку волосами. Она обежала нас любопытным взглядом, радостно улыбнулась Бодуэну и, отвернувшись к дому, прокричала:

– Мама, мама, там господа приехали! Милорд приехал!

Последнее её особенно радовало. Пока Бодуэн поднимался по ступеням, она не переставала широко улыбаться и лукаво глянула из-под ресниц, когда он потрепал её по подбородку.

– Здравствуй, Раэли.

Из-за её спины уже выглядывали трое младших: два брата лет шести-семи и жующая кулак девочка лет трёх. Хозяйка, та самая мама, стряхнула ладони от муки и подхватила младшую дочь на руки.

– Что же ты гостей на пороге держишь, – упрекнула она девушку и уже тише добавила: – А ну, брысь с глаз долой!

Раэли с сожалением скрылась где-то в глубине. Было видно, что, в отличие от дочери, старшую женщину приезд гостей не порадовал, но держалась она почтительно и поприветствовала каждого.

– Муж дома, Йоханна? – поинтересовался Бодуэн, перешагивая порог и оглядываясь.

Первый этаж состоял из одной большой комнаты, беспорядочно заставленной предметами обихода. В очаге на тагане булькал пузатый горшок, выше на выступающих вперёд стойках помещалось уже готовое блюдо, предохранённое от остывания, с потолка свисал упрятанный подальше от кошачьих когтей окорок и жёлтая головка сыра; потревоженная плечом Пэтра, она теперь заманчиво поворачивалась то одним, то другим бочком. К очагу жались лавки, а на другом конце комнаты помещалась лохань для стирки, широкая кадка для купания детей и прялка – похоже, наше появление прервало работу старшей девушки.

– Пошёл проверить силки перед грозой, скоро будет, милорд. А вы как на сей раз, с ночёвкой али проездом?

«Проездом» она особенно выделила.

– Рассчитывал на второе, но сама видишь, что творится на улице. – Снаружи громыхнуло в подкрепление слов. – Боюсь, нам придётся злоупотребить вашим с Ги гостеприимством.

– Какие уж тут зло-у-пот-ре-бле-ния, – с запинкой выговорила она трудное слово и резким жестом пригласила всех располагаться удобнее. – Обед почти готов.

– Отлично, тогда позаботься о моих спутниках: Альбрехта и Пэтра ты уже знаешь, а это леди Лорелея и вручённая её попечению малышка, Зои. Я вернусь позже.

– А куда вы? – высунула нос Раэли, игнорируя многозначительный кулак матери.

– У меня есть одно дело в горах, – улыбнулся девушке Бодуэн.

– Как?! Разве мы не пойдём с вами к Камню? – вырвалось у меня.

– Нет, вы, миледи, останетесь здесь, чтобы смотреть за ребёнком, а Альбрехт и Пэтр составят вам компанию и помогут Йоханне по хозяйству, если потребуется.

– Я могу оставить ребёнка здесь! – горячо возразила я, но под возмущённым взглядом Йоханны стиснула зубы и добавила: – Нельзя же вам одному, вдруг что-нибудь случится.

– Ценю вашу заботу, – усмехнулся Бодуэн. – Если к ночи не вернусь, наутро заберёте моё окоченевшее тело. Кирк укажет место.

– Ерунду не болтайте! – Раэли выбежала вперёд, на ходу сдёргивая с волос красный шнурок, схватила Бодуэна за руку и повязала ему вокруг запястья. – Вот, теперь точно не пропадёте, – радостно сообщила она, запрокинув лицо со смешливыми глазами.

У любой другой это вышло бы безобразной дерзостью, но есть люди, бабочками порхающие по жизни и распространяющие вокруг себя лучи жизнелюбия, им всё прощается, и окружающие улыбаются в ответ. Никогда к таким не относилась, поэтому продолжала угрюмо качать Зои, кипя от гнева.

Значит, вся дорога, все неудобства и лишения были ради того, чтобы подождать Бодуэна в этой лачуге?! Надеюсь, его придавит валуном потяжелее.

– Вы ведь хотели проверить Зои у Камня, – привела я последний аргумент.

– Проверить? – сразу насторожилась Йоханна, загородив руками младших детей, как наседка цыплят. – Младенец хворый?

– Ничего такого, просто особенность, которая никому не передастся, – успокоил её Бодуэн и, повернувшись ко мне, добавил: – Мы теперь достаточно близко от него. Этого расстояния хватит для проверки, нет нужды мучить девочку лазанием по горам, да ещё в такую погоду.

Как будто она сама полезет.

– Разговор окончен, – отрезал Бодуэн, видя, что я собираюсь возразить, что-то тихо сказал Альбрехту и Пэтру и направился к выходу. Возле Зои замедлил шаг и тронул пухлую щёку согнутым пальцем, бросив мне:

– У вас неплохо получается.

Толкнул дверь и, пригнув голову, вышел во двор, где дождь уже вовсю лупил землю, пригибая траву и кустарник под злорадные завывания ветра, отдающиеся эхом в горах. Я вышла на крыльцо следом за ним, остановившись под защитой нависающего второго этажа. Пёс встрепенулся и проводил гостя глухим лаем для острастки, но из конуры вылезать не стал: раз хозяева пустили, значит всё в порядке. Бодуэн открыл и закрыл за собой калитку, поднял капюшон плаща и двинулся прочь быстрым шагом. С неба упало мутное пятно, блестя мокрыми перьями, и приземлилось ему на плечо. Кирк встряхнулся от капель, потоптался когтями в поисках устойчивого положения и замер.

Сзади неслышно подошла Раэли, тоже провожая Бодуэна взглядом, и с мечтательным вздохом подпёрла щёку ладонью:

– Знаете, леди, есть такие мужчины с, как бы получше выразиться, блядскими глазами. От природы у них так: он только глянет, а ты уже готовая. Вот милорд из энтих.

Я повернула голову, неприятно поражённая тем, что эта вилланка считает меня своей ровней, с которой можно на короткой ноге делиться подобными откровениями.

– Ой, вы меня не слушайте, – замахала она. – Вы, чай, и выражений-то таких не знаете.

Выражений-то таких я, положим, за годы рядом с Людо и по деревням и весям нахваталась поболе этой девочки, проведшей всю жизнь в горной лачуге в окружении горстки соседей. Только за любое из них мне влетало по губам от брата. Ему хоть изругайся, а вот леди не подобает. Вечная несправедливость.

Ответить я ничего не успела: грозно просвистело свитое жгутом полотенце, и Раэли, взвизгнув, бросилась в дом, уворачиваясь от матери.

– Я тебе покажу шнурки на удачу! Кому было велено с глаз долой! Вот отец вернётся, задаст тебе ремня! – Раэли, продолжая визжать, бросилась по лестнице на второй этаж, громко стуча пятками. – И чтоб до конца дня, как мышь, там сидела, приданое шила! – крикнула снизу Йоханна, возмущённо пыхтя, перекинула полотенце через плечо и вернулась к делам.

Альбрехт, покачав головой, притворил дверь и встал рядом со мной.

– Бедовая девка, с такой любому мужу глаз да глаз.

– В какой стороне Камень, Альбрехт? – спросила я, снова отворачиваясь к горам и силясь разглядеть хоть что-то сквозь серо-лиловую муть, насылаемую глухо рокочущим небом, стекающую ручейками с крыши и собирающуюся в лужи перед крыльцом.

– Видите те скалы, – показал он на чернеющую гряду, формой напоминающую корону и венчающую ближнюю возвышенность. – Вот там, с полчаса подъёму.

– Всё равно ему не следовало отправляться одному, – сердито заметила я. – Взял бы хотя бы вас или Пэтра. Всякое может случиться: ногу подвернёт, лихие люди нападут, а он один.

Я впервые задумалась, что будет, если Бодуэн и впрямь сгинет, не успев передать знания о Покровителе Годфрику.

– За него не волнуйтесь, миледи, ему не впервой туда взбираться, козы и те хуже лазают. Что до лихих людей, хотел бы я на это посмотреть, – издал смешок рыцарь. – В горах полно диких зверей, а Его Высочество ещё лет четырнадцати поднял целое стадо быков и заставил их трижды пробежаться по полю. Крестьяне потом всей деревней пришли жаловаться королю на вытоптанный урожай пшеницы.

– Зачем он это сделал? – удивилась я.

– Шутки ради, – пожал плечами он, – а может, силу проверял. Знатно его тогда отец хворостиной отходил, самолично причём. Двоих дитёнков пастушьих затоптало, – серьёзно докончил Альбрехт.

Я с отвращением покривилась. Шут, которому по недосмотру Праматери досталась огромная незаслуженная мощь.

– Идёмте в дом, миледи, холодно нынче, младенца застудите.

Зои согласно дёрнула меня за волосы, и мы вернулись внутрь. В закрывающуюся щель успел скользнуть Хруст, неся в зубах мышь.

Остаток дня тянулся бесконечно. Я искупала Зои в ушате под чутким руководством Йоханны, успевавшей параллельно помешивать в горшке, подметать и штопать одежду, и следуя советам младших детей, которые оказались в восторге от вульписа и терзали его, пока бедняга не забился под лавку вне их досягаемости. Пэтр отправился заниматься лошадьми, а Альбрехт принялся строгать для младшей, Олли, деревянного ослика. Вернувшийся отец семейства, Ги, оказался темноволосым здоровяком, подпиравшим плечами потолок, и с трубным голосом. Мужской компании он обрадовался больше своей жены. Впрочем, складка меж её бровей разгладилась при виде связки куропаток, которую он преподнёс ей, как букет.

Обед, плавно перетёкший в ужин, собрал всех возле жаркого очага. Даже продрогшая наверху Раэли была помилована. Она спустилась с покорным и очень жалким видом, присела на краешек лавки и скромно оправила котту. Но недолгое время спустя уже хихикала в ладошку рассказам Альбрехта и кокетливо косилась на сурового молчаливого Пэтра, улучая момент, когда оба родителя отворачивались.

Занимаясь Зои, рассеянно пропуская через себя разговоры и машинально передавая хлеб и чёрный соус[58], я постоянно прислушивалась к звукам снаружи, надеясь уловить за шумом дождя голосистый лай пса, возвещавшего возвращение Гостя.

Но Бодуэн всё не появлялся. С собой он не взял ничего, кроме «проклятой» таблички, завёрнутой в узел. А что, если вотивный дар – это какая-то растущая на склонах трава? Или ягода? Или горная птица? Тут гадай не перегадаешь. С таким же успехом он мог захватить пожертвование из замка. Если это что-то небольшое, ему не составило труда спрятать предмет, к примеру, в поясе. Как теперь его вычислить? Обыскать вещи, когда Бодуэн заснёт, на предмет сухих листьев или чего-то подобного? Попытаться напоить и разговорить? Ха, для этого надо быть мужчиной и уметь пить больше него.

Раэли, под конец вечера растерявшая остатки притворной кротости и раскаяния, посвящала меня во всё, что только приходило в голову, а приходило ей много и сумбурно, поэтому она постоянно перескакивала с пятого на десятое. Оказалось, семья понятия не имела, кто такой Бодуэн. Для Раэли это был просто красивый лорд, время от времени останавливающийся у них на пару часов, полдня, редко на ночь, а перед отъездом щедро благодаривший родителей и дававший ей тайком монету. За просто так дававший, разочарованно вздыхала она. Только мать, однажды нашедшая подарок, устроила такую взбучку, что Раэли неделю сидеть не могла, равно как слышать с тех пор без содрогания слово «ремень». Не так обидно было б, кабы за дело… Кто же её теперь с такой попой полюбит? Хотя вон Виллем полюбил и даже замуж позвал. Он, конечно, не ахти что, но вполне себе ничего. Подружки обзавидовались, а значит, в нём и впрямь что-то есть. Олли, может, и зовёт его занудой, но много ли она в свои три года понимает в мужчинах…

Я рассеянно смотрела на угли в очаге, гипнотически вспыхивающие раскалёнными рубинами, и даже не пыталась делать вид, что слушаю, но Раэли не нуждалась в поддакиваниях. Зои у меня на коленях дремала, громко посапывая. А потом что-то изменилось. Внешне всё осталось прежним, вот только вещи и звуки повели себя странно.

Шум ветра и дождя снаружи внезапно смолк, посеяв странную гнетущую тишину, на фоне которой звуки внутри дома проступили особенно отчётливо. Вещи в комнате незаметно пришли в движение: головка сыра закрутилась, кухонная утварь над очагом – шумовка, большая двузубая вилка и разливная ложка – мелко задребезжала, стукаясь боками, плошка с чёрным соусом крабом поползла по столу безо всякой видимой причины. Негромкие возгласы мальчишек, сражающихся «на мечах», приобрели болезненную пронзительность, а стук их палок заставлял вздрагивать. Ги откинул голову, разразившись хохотом, и волны этого чудовищного грохочущего смеха разошлись ощутимыми концентрическими волнами по загустевшему воздуху. Движения потянувшейся к нему Йоханны были невыносимо медленными, а Раэли все жужжала и жужжала над ухом, шевеля губами. В очаге затрещало, взвившиеся искры сложились в неразборчивую, будто смазанную или текучую, фигуру и тут же снова рассыпались тлеющими мухами.

Для всех остальных вечер продолжался своим ходом, никто ничего не замечал, только вульпис тоненько надрывно заскулил из-под лавки, прижав уши к голове, и я почувствовала нутром, всем своим существом, кожей до последнего вздыбившегося на руках волоска, что к нам присоединился кто-то ещё. Сторонняя сущность окутала дом незримым присутствием, пропитала собой вещи, переходя от одной к другой, вороша угли в очаге, заглядывая в каждый уголок жилища.

Я будто очутилась в брюхе чудовища, проглоченная вместе с жалким игрушечным домишкой, совсем недавно казавшимся крепким и прочным. Запоздало пришло осознание, что сопение на коленях тоже прекратилось, и я опустила взгляд. Зои нахмурилась, сонно потёрла кулачком веки и медленно, как-то вдумчиво открыла глаза. В глубине их вспыхнул отблеск углей, растёкся оранжевым свечением от зрачков к радужке и заполнил белки мерцающими прожилками. Я перестала дышать, чувствуя, как леденеют пальцы ног, потому что через эти детские глаза, ставшие вдруг окошками, на меня посмотрело нечто древнее и пугающее. Посмотрело внимательно, изучающе, проникая прямо в душу и выжигая дорожку к сердцу.

Маленькие пальчики так же осознанно прижались к моей груди, ловя рваный бешеный ритм, грозящий в любой момент оборваться, оставались там несколько бесконечных мгновений, и соскользнули обратно. Топлёное золото отступило сперва из белков по ниточкам жилок, потом покинуло радужку, собираясь к центру впитывающейся каплей и наконец бесследно утонуло в зрачках, вернув глазам прежний голубой цвет. Малышка несколько раз моргнула, скривилась и расплакалась.

И этот плач отозвался во мне громаднейшим облегчением. Я судорожно прижала её к себе, со мной снова была прежняя Зои. Нормальные звуки тоже вернулись, обрушившись на домик с утроенной силой, словно во искупление недавней сдержанности и сотрясая его раскатами грома.

А где-то через час вернулся Бодуэн.