25

Уставший, промокший до последней нитки регент обменялся безмолвным красноречивым взглядом с Альбрехтом и Пэтром, говорящим, что дело сделано, и кивнул хозяину дома. Женщины тут же засуетились, приглашая его к очагу.

– Ничего не нужно, – покачал головой он, отказываясь от ужина. – Просто сухой одежды, и пусть кто-нибудь принесёт наверх горячего вина. Ты приготовила комнату, Йоханна?

Она приготовила и изъявила намерение немедленно его туда проводить. Зои захныкала, Бодуэн обернулся и, встретившись со мной глазами, приблизился.

– Всё… в порядке, Ваше Высочество? С малышкой всё будет хорошо? – тихо спросила я.

Он понял вопрос.

– Всё позади, никакой опасности для неё нет.

Бодуэн развернул узел и показал табличку. Поверхность была абсолютно чистой. Не выскобленной, не стёртой, а такой, будто символы бесследно слизнул чей-то гигантский язык. Но это абсолютно точно был тот самый кусок свинца, который мы с Людо выдали за проклятую доску – я узнала по форме.

Я склонилась над Зои, пряча эмоции, и потрогала лобик. Недавняя горячность ушла.

– То, что произошло, не повредит ей в будущем?

– Она никогда об этом не вспомнит и останется такой, как была. Как она в остальном?

– В порядке, но капризничает. Думаю, она просто устала и… скучает по матери, – вздохнула я.

Бодуэн внимательно на меня посмотрел.

– Я тоже так думаю. Грустно, правда?

– Грустно, Ваше Высочество, – согласилась я.

И почему у меня весь день ощущение, что забота о Зои – своеобразное наказание? Только злиться за него не получалось. Если б не я, эта мелкая сейчас сладко посапывала бы у материнской груди, а не сосала жалкую марлю, не плакала из-за чужого незнакомого запаха и никогда не стала бы, пусть и на краткие доли, живым сосудом для древней твари.

Она уже больше не ревела, только бессильно жалобно хныкала, как котёнок. Бодуэн неожиданно протянул руки и забрал её у меня. Очутившись в колыбели мужских объятий, малышка моментально стихла, сперва просто удивлённая, а потом, рассмотрев того, кто её держал, кокетливо улыбнулась беззубым ртом и ткнула пальчиком в щетинистый подбородок.

Я закатила глаза.

– Вы ей нравитесь, милорд, – тут же ввинтилась Раэли.

– Тогда это у нас взаимно, – усмехнулся он.

– А у вас есть дети?

– Насколько мне известно, нет, – отозвался он, осторожно отцепил маленькие пальчики, уже теребящие его браслет, и вернул её мне.

– А держали так, будто есть, – заметила Раэли.

Бодуэн коротко ей улыбнулся и повернулся к Йоханне:

– Где разместят остальных?

– Миледи вместе с Раэли и детьми наверху, во второй комнате, а мы все здесь, – отозвалась она с быстротой, выдававшей предварительные тщательные раздумья, и великодушно добавила: – Малышку я могу взять к себе, чтобы миледи покойно спалось, здесь и шумит меньше, чем наверху.

Не будь меня, она бы оставила свою шуструю старшую дочь внизу, от Бодуэна и греха подальше, но разместить придворную даму на одном этаже с мужчиной без компаньонки не могла. Придуманный расклад разом решал все проблемы: моё присутствие послужит гарантом добронравного поведения Раэли, её – соблюдением приличий в отношении меня, а детей – дополнительным оберегом для нас обеих.

Удовлетворившись ответом, Бодуэн отправился в свою комнату, скрипя ступенями и оставляя влажные следы. Пэтр буркнул, что заночует с лошадьми, и тоже удалился, а вот Альбрехт заявил, что его кости уже староваты для подобных испытаний, поэтому он готов лечь где угодно, главное, чтобы это где угодно было поближе к очагу.

Воспоследовала суета, в процессе которой Ги сходил за старой колыбелью в сарай, мальчики и Олли выстлали её по приказу матери мякиной, Раэли нагрела вино на углях, а Йоханна отнесла его наверх вместе с лучшим нарядом мужа и спустилась уже с мокрой одеждой регента, которую развесила на просушку перед очагом. От ткани заструился пар, словно Бодуэн принёс частичку горных туманов с собой. Зои к тому времени уже крепко спала, поэтому не почувствовала моего осторожного, сделанного без свидетелей, поцелуя на ночь.

Наконец и мы с Раэли и детьми поднялись на второй этаж в сопровождении Хруста. Олли держалась за него, как дети, бывает, держатся за собак. Раэли ещё днём пояснила, что верхние комнаты сдаются при необходимости постояльцам, а в остальное время там спят сами домочадцы. Девушка зашла первой и зажгла сальную свечу, установленную в глиняной плошке. Комнату заполнил неяркий свет заодно с вонью, от которой я успела отвыкнуть в замке, где в личных покоях пользовались восковыми свечами со специальными фитилями, дающими меньше дыма.

Не знаю, как обстояло дело у Бодуэна, но наша комната роскошью не отличалась: широкая продавленная лежанка, где без труда уместилось бы до полудюжины человек, сундук и колченогий табурет. Окно без ставень затягивала холстина, надетая с обеих сторон петлями на гвоздики. При каждой вспышке молнии сквозь дырочки в ней и щели в стенах пробивался холодный голубоватый свет. Шумело здесь и правда гораздо сильнее, доски скрипели и трепетали. Не предложи Йоханна оставить Зои на первом этаже, меня бы ждала бессонная ночь, полная воплей и слёз. Не моих, конечно. Гроза не только не утихала, но с каждым часом набирала обороты. Стена воды, расщеплённая на тысячи и тысячи капель, обрушивалась на дом с грохотом осадных орудий, словно стремясь сокрушить его и унести обломки в долину.

Олли взяла на руки и прижала к себе Хруста, будто лишь он стоял меж нею и грозой. Тот с покровительственным урчанием обнял её хвостом. Отклонив предложение Раэли «сыграть камеристку при леди», я самостоятельно расшнуровала рукава, забралась под худое тиртеновое одеяло и освободилась от платья, нож Людо спрятала под головной валик. Девушка, не переставая трещать, взбила солому на второй половине и уложила младших братьев и сестру. Олли шёпотом попросила её оставить свечу на ночь, за что удостоилась от братьев прозвища трусишки и ещё пары обидных шпилек. Впрочем, и они жались друг к дружке, когда гром особенно смачно прокатывался по крыше.

Излияния Раэли стихли до шёпота, но не прекратились. Тогда я просто отвернулась на правый бок, притворившись спящей, и поток слов постепенно сошёл на нет, сменившись ровным дыханием детей. Ко мне же сон не шёл. Не давал покоя вопрос, считал ли сегодня Покровитель Скальгердов моё намерение. Оставалась надежда, что нет. Считается, что у Покровителей нет души, оттого и тянутся они к людям, хоть и плохо нас понимают. Ещё я раздумывала, как быть с нерешённой проблемой – вотивным даром. Ковыряла проблему и так и эдак, но в тяжёлую голову ничего не лезло, и я вдруг почувствовала такую бесконечную усталость, что захотелось всё бросить. Поменяться местами с Раэли, выйти замуж за Виллема, который не ахти что, но вполне себе ничего, и провести остаток жизни, меля языком всё подряд, без разбору, не сдерживаясь и не отмеряя нужные дозы лжи и полуправды. Но потом подумала о Людо и почувствовала жгучий стыд. Он, верно, места себе не находит, что мы так и не вернулись. Я, будь им, рвала бы и метала. Мысли о брате, как всегда, настроили на нужный лад.

Людо советовал раздувать затухающий под гнётом времени и невзгод уголёк ненависти воспоминанием о последнем вечере. Так и поступлю. Я перевернулась на спину и стёрла в воображении крышу, представив, что лежу под тёмной бездной неба, и капли разлетаются о невидимую преграду в нескольких дюймах от моего лица. Прикрыла глаза, прислушиваясь к треску капель, напоминающему треск огня, и открыла их уже в жарко натопленной комнате.

Здесь сумрачно, и пахнет болезнью: лекарь велел разжечь хорошенько камин и плотно закрыть окна. На высоком задрапированном тенями ложе покоится измученный отравой, кровопусканиями и неудачными попытками призвать Покровителя человек. Рядом на стуле сидит мать, как всегда, с идеально-прямой спиной и бесстрастным выражением лица, отирает ему рот и подставляет таз при позывах.

Тогда я ещё не понимала, что это конец, конец для нас всех, а она понимала, поэтому была так спокойна и собрана. Я, забившись в угол, обнимаю колени и стараюсь не смотреть туда. Людо стоит рядом, подпирает спиной стену. В отличие от меня, он не отворачивается и время от времени больно щиплет за плечо, ориентируясь по сопению и всегда угадывая нужный момент. Щипки помогают – я не плачу.

Последняя попытка призыва – и снова неудачная. Отец со стоном склоняется над тазом.

– Может, это всё-таки тухлое мясо, и он ещё поправится? – шепчу я. – У меня тоже сегодня весь день живот болит…

Не просто болит: крутит и разрывает от животного ужаса. Людо поворачивает голову и смотрит с нескрываемым презрением.

– Не будь идиоткой. Отца отравили.

И снова подымает глаза на ложе.

Я всё равно отказываюсь верить. Как же так? Почему не сработал роскошный набор змеиных языков, подаренный венценосными гостями? Ведь не подал ни единого малюсенького знака: единорожий рог не кровоточил, кубок не запотевал, камни не меняли цвет и перстень не темнел. Как тогда яд просочился к отцу?

– Пусть подойдут… – раздаётся шелестящий и ломкий, как осенний лист, голос, захлёбывающийся в бульканье.

Мать поднимает спокойный взгляд.

– Леди Лорелея, приблизьтесь проститься с отцом.

Тело прирастает к полу, я не в силах двинуться с места, но под её ледяным взором кое-как поднимаюсь, словно сам этот взгляд тащит меня к ложу умирающего. При виде иссохшейся за какие-то сутки фигуры меня охватывает неконтролируемая паника. Я мотаю головой и пячусь. Там, на кровати… это не мой отец! Мой отец здоровый и сильный, ему всего-то тридцать, а на ложе – измождённый старик. Височные кости и скулы выступают, натягивая восковую, в бисеринах пота, кожу, рука не в состоянии сжать рукоять прислонённого рядом меча, тянется ко мне и бессильно падает обратно. Чёрные волосы ещё сильнее оттеняют сероватую кожу. Только глаза в тёмных провалах горят прежним властным огнём.

Тычок в спину от Людо прерывает отступление.

– Не смей, – шипит он, и я через силу делаю шаг вперёд, склонившись, целую руку отцу.

– Моя дочь… никогда… не плачет, – с расстановкой выталкивает он слова вместе с бурыми струйками, стекающими по подбородку, старается говорить прежним тоном, но голос едва различим. – Будь сильной… ничего не бойся… и никому не верь, кроме брата.

Он умолкает и прикрывает глаза, чтобы передохнуть.

– Теперь вы, Людо, – велит мать.

Брат выступает вперёд и наклоняется поцеловать руку. Внезапно отец крепко хватает его за шею, притягивает к себе и что-то шепчет на ухо. Людо кивает. Рука чуть ослабляет хватку, продолжая удерживать его за шею.

– Вы двое должны выжить, вырасти и отомстить. Любой ценой. Клянись! – требует отец.

– Клянусь выжить. Вырасти. И отомстить, – отрывисто вторит Людо, и глаза у него блестят так же лихорадочно.

– И ты, Лора.

Я следую примеру брата.

На губах отца выступает, пузырясь алым, жуткая улыбка. Влажные пряди облепили лоб чёрным венцом.

– И когда все до единого Скальгерды захлебнутся в крови, род их угаснет, а дом ляжет в руинах, знайте, что я смотрю на вас с небес и улыбаюсь, – задыхаясь, выдавливает он и уже совсем тихо добавляет для Людо: – И береги сестру.

– К ней ни один не приблизится, пока я жив, отец! – горячо восклицает брат.

Отец удовлетворённо закрывает глаза и в изнеможении падает обратно, потом невероятным усилием поднимает веки и сглатывает.

– А теперь позови Артура…

– Нет! – отшатывается брат.

Мать сдвигает брови:

– Людо, ты слышал, что сказал отец…

– Нет!! – Людо уворачивается от протянутой руки и отскакивает от кровати. – Последнее, что ты увидишь, будет сила!

Я съёживаюсь. Кажется, меж их взглядами натягивается звенящая нить, по которой пробегают искры гнева. Даже сейчас в груди переворачивается и трепещет, оттого что брат посмел ослушаться человека, всю жизнь воплощавшего для нас верховный закон.

Шум за дверью прерывает ссору. Мать быстро встаёт, впервые изменяя своему ледяному спокойствию, отодвигает гобелен и нажимает на дощечку, открывающую тайный проход.

– Скорее! В комнаты не возвращаться, никому из прежних знакомых не показываться, талисманы снять. Бегите вдоль русла.

Она хочет добавить что-то ещё, но тут дверь начинает сотрясаться от страшных ударов. Засов в пазу ходит ходуном. Мать поочерёдно берёт наши лица в ладони и целует в лоб. Её губы сухие и холодные, словно она уже приготовилась присоединиться к отцу. Людо тянет меня в проход.

– Да шевелись же, Лора!

А я все никак не могу отвернуться, на лбу горит её поцелуй. Мать вталкивает меня внутрь, задёргивает гобелен, где на уровне глаз проделаны незаметные отверстия, спокойно возвращается к кровати и, когда дверь, выломанная кусками, наконец распахивается, поднимает отцовский меч…

Следом темнота, бег, паутина, разбитые при падении колени, снова бег, хриплое дыхание, сердце, разбухшее до невероятных размеров в тесной груди, и потная ладонь Людо, крепко сжимающая мою.

– Стой! Заберём Колету!

Но забрать кормилицу уже не получится. Она оседает на пороге комнаты, невыносимо медленно заваливаясь набок, и рыцарь в красно-золотом табаре поверх кольчуги вытирает меч о её передник. Мутнеющие глаза женщины устремлены на нас, губы беззвучно шевелятся, заклиная бежать, и мы опять бежим, ныряя за поворот раньше, чем убийца успевает обернуться. Выход уже маячит впереди вожделенным избавлением, когда на дорогу высыпают новые люди. Они прибывают и прибывают, кажется, рождаясь прямо из пламени и криков, которыми объят наш дом, сея вокруг смерть и огонь.

– Туда! – дёргает Людо, и наши пальцы внезапно расцепляются.

Когда я влетаю в разгромленную трапезную, брата нигде нет. Всё в дыму, столы поломаны, лавки перевёрнуты, камин пылает багровым чревом, из которого высыпались гнилой требухой угли. Пламя лижет скатерти и гербы, отражаясь в лужах пролитого вина, карабкается по вышитым занавескам, цепляется за галерею и перепрыгивает на расписные балки, радостно спеша к деревянным перекрытиям потолка. Позади уже стучат шаги преследователей.

– Лора! – Артур машет мне из-под останков стола, и я бросаюсь к нему, проскальзывая в последний момент в укрытие.

Едва успеваю затаиться рядом с братом, вытянувшись на животе и зажав себе рот, чтобы не раскашляться, как в зал влетают двое. Они замедляют шаг – осматриваются.

– Уверен?

– Да, сюда забежала.

Из-под тлеющей скатерти видны лишь высокие сапоги, и кончики мечей, волочащиеся по полу с противным лязганьем и подпрыгивающие на стыках плит. Рваные подолы доходящих до колен хауберков хлопают о голенища, шелестя металлическими кольцами. Из соседней трофейной доносится рёв, стены вздрагивают от мощного удара, и из камина вместе с помятой решёткой вылетает туча искр, на ходу облекаясь в бесплотное звериное тело со скорченной в мучительную гримасу мордой. Покорёженная железка приземляется в паре шагов от нас, продолжая тащиться по полу, а выкинутые вперёд гранёные когти врезаются якорями в плиты в центре зала, выбивая каменную крошку, и бороздят их с душераздирающим скрежетом, пока тело утягивает обратно в камин.

Артура бьёт крупная дрожь, передаваясь мне через тесно прижатое плечо. «Гость! – осеняет меня. – Нужно найти Бодуэна, он поможет!» – И запоздалым эхом: …когда все до единого Скальгерды захлебнутся в крови…»

Имя рода и клятва отказываются стыковаться у меня в голове. Слишком много там сейчас других мыслей, смешанных, поломанных и разорванных. Сапоги меж тем исчезают из поля зрения. Я осторожно убираю ладонь ото рта, чтобы вдохнуть, как вдруг скатерть отдёргивается, и огромная ручища выволакивает меня наружу, рывком ставя на ноги.

– Эй, вот они!

Чужаки кажутся мне чудовищами, посланными самим Ваалу из преисподней: огромные, бородатые, и кольчуги их пылают багряной чешуёй в свете пожарища. Артур без понукания вылезает из-под стола и становится рядом. Второй воин приближается быстрым шагом с другого конца зала и замирает, с сомнением вглядываясь.

– Бодуэн сказал, оба чернявые.

– Девчонка точно та.

Пауза для обмена взглядами, и рыцари одновременно вскидывают мечи…

Громкий треск над головами заставляет всех нас поднять лица как раз в тот момент, когда обугленные балки срываются со сводчатого потолка.

Первый отпрыгивает, выпуская горловину. А в следующий миг Артур опрокидывает меня на пол, прикрывая собой. Балки падают, складываясь домиком и осыпая его горящими углями. Наши вопли мешаются, заглушаемые рёвом огня.

– Бежим, здесь кончено! – доносится откуда-то из другой жизни, и сапоги спешно удаляются.

Странно, что после всего я опасаюсь воды, а вовсе не пламени…

Я открыла глаза, щиплющие вновь разожжёнными углями гнева, всё ещё чувствуя на себе тлеющее платье и слыша запах горелой плоти и волос моего брата. В комнатушке холодно, и капли дробно барабанят по крыше, дети сопят. Тут какой-то новый мягкий звук, вынувший меня из воспоминаний, повторяется, вплетаясь в песню ливня со стороны окна. Что-то ударилось о холстину. Вот, снова! Рядом шевельнулись. Раэли откинула одеяло, воровато оглянулась на меня и на цыпочках подбежала к окну. Из-под полуопущенных ресниц я наблюдала, как она сняла холстину с одного конца и высунулась наружу.

– Ополоумел в такую непогоду?

Шум снаружи заглушил ответ невидимого собеседника, но мне почудились умоляющие нотки, к которым присоединились стенания дождя.

– Да ни за что! Месяц он подождать не могёт, неймётся ему, видите ли!

– …

– Ладно… нет, не там, в сарае жди.

Ещё раз обернувшись на меня, девушка перекинула ногу через подоконник и вылезла наружу, спеша на ночное свидание, судя по ответам, с Виллемом и, судя по ловкости движений, далеко не впервые таким способом.

После её ухода я ещё какое-то время лежала, раздумывая. В голове начала созревать идея.

«Любой ценой», – беззвучно повторила я и, глянув на крепко спящих, несмотря на грозу, детей и зажатого чуть ли не под мышкой у Олли вульписа, потянулась за платьем. Нужно по горячим следам обыскать вещи Бодуэна, но даже если он сейчас спит, велика вероятность, что проснётся и застигнет меня на месте преступления. И тогда любая версия, объясняющая, что я делаю ночью в его комнате, прозвучит неубедительно. Любая, кроме одной. Итак, я собиралась совершить то, что делала Мод, от чего предостерегал Тесий и за что Людо бы меня… Мысль о брате заставила передёрнуться. Он не узнает, пообещала я себе.

Из болтовни фрейлин за работой удалось почерпнуть, что мужчины после совместной ночи обыкновенно быстро засыпают или становятся благодушными и словоохотливыми, а порой и то и другое. Вот бы Бодуэн к последнему типу относился. Может, тогда и обыскивать не придётся… Я не заметила, как за этими мыслями оделась. Запоздало пришло в голову, что для задуманного требуется как раз раздеться, но перспектива заявиться к Бодуэну в одной камизе вызывала икоту. Нож я, поколебавшись, оставила под валиком, как ни заманчива была идея зарезать регента во сне.

Комнаты были разделены ведущей на первый этаж лестницей. Я шла осторожно, прикрывая свечу от сквозняка ладонью и замирая, когда дом сотрясался очередным раскатом грома, отзывавшимся дрожанием половиц и дребезжанием посуды где-то внизу. Перед соседней дверью немного помешкала и вошла без стука.

Бодуэн не спал. Он снял затягивавшую окно холстину, оставив её висеть на левом гвоздике, и смотрел на иссекаемый дождём пейзаж снаружи. Ручьи и речушки стекали с чёрных зубьев гор пенной слюной, ветер низко пригибал к земле кустарники, с силой чесал траву, а капли дождя застывали в частых вспышках молний, как нарисованные, словно страшась небесного гнева. Бодуэн обернулся на звук, но не произнёс ни слова. Он не удивился – будто ждал меня. Глупости, как он мог ждать, если даже я не знала до последнего, что приду? Я плотно притворила дверь и снова повернулась. В этот момент огромная раскалённая добела ветвь хлестнула небо, протянувшись искристыми сучьями почти до земли, и выкрасила фигуру в окне в мертвенно-бледный под оглушительный болезненный рёв грома.

Плошка со свечой задрожала. Я придержала её другой рукой и шагнула вперёд. Что сказать? Как начать? Наверное, нужно вести себя соблазнительно, чтобы сразу дать понять, зачем я пришла, а с другой стороны, Праматерь, как же отвратительно, когда мужчина понимает, что женщина пришла с таким намерением. И… и вообще, соблазнительно, это как?

– Вы знаете, зачем я здесь, – начала я без обиняков.

Бодуэн неторопливо провёл ладонью по высокому подоконнику, собирая морось, присел на него лицом ко мне и скрестил руки на груди.

– Положим, догадываюсь.

Догадываюсь? И что это значит? Какой мутный раздражающий ответ! Палец обожгло брызнувшей свечной слезой. Я тщательно счистила сальный кружок, набрала в грудь побольше воздуха и выдавила срывающимся от отвращения голосом, надеясь, что он примет это за волнение страсти.

– Я полюбила вас с первого взгляда…

Небо сотряс грозовой аккорд, подчеркнув драматизм признания.

– Продолжайте.

– И… п-поэтому хочу принадлежать вам без остатка. – Наступившую паузу заполнил нарастающий рокот грома, а молния облекла моего слушателя холодным пепельным ореолом. – Только вы можете погасить терзающий меня огонь, – докончила я, припоминая дословную фразу из романа, который недавно читали вслух в рабочей комнате, пользуясь отлучкой Рогнеды.

– Погасить? – уточнил Бодуэн.

– Погасить, – кивнула я.

– Может быть, утолить?

– Погасить, утолить – какая разница! – раздражённо заметила я. – Вы поняли, о чём речь.

Последовало недолгое молчание.

– Да, думаю, понял, – негромко произнёс он, – и не могу доле заставлять изнывающую от желания девушку ждать. – И добавил резким холодным голосом: – Раздевайтесь!

Я вздрогнула, но не подала виду. Оглянувшись по сторонам, примостила свечу на сундук, использовавшийся хозяевами и для хранения вещей, и как стол, и как сиденье, и помедлила, не зная, с чего начать. Вот и всё, пути назад нет. До этого момента ситуация ещё была поправима. Застав его бодрствующим, я могла отступить, выдумать сотню причин своему появлению в неурочный час: нужна его помощь, страшно из-за грозы, кажется, внизу плакала Зои… Но теперь поздно.

– Выйдите на середину комнаты, там вас плохо видно.

Я сделала, как было велено, и принялась расшнуровывать правый рукав, рассеянно радуясь, что всё-таки оделась – хоть какая-то отсрочка, – и припоминая томную пластику Мод. Даже наедине с собой она раздевалась так, будто дразнила мужчину. Скопировать бы… Однако в моих нервных деревянных движениях не было ничего от её тягучей грации. Завязки никак не поддавались. Я всё боролась с ними, сглатывая комок в горле. Сидит и молча смотрит, хоть бы помог… Праматерь, о чём я! Нет уж, пусть лучше остаётся на месте и никогда ко мне не приближается! Как же хочется обратно, к Людо…

Я подавила всхлип. Пальцы дрожали, соскальзывая с гладкого шнурка, замёрзшие кончики онемели. В ярких вспышках молний вышивка на моём наряде трепетала серебристой паутиной. Наконец, я справилась с одним рукавом, зло бросила его на пол и принялась за второй. Он поддавался так же тяжело.

Гремела крыша, помаргивала свеча, Бодуэн никак не комментировал и продолжал рассматривать меня с тем же непроницаемым выражением, в котором изредка мелькало что-то похожее на презрение. Наконец ему надоело наблюдать за моими неуклюжими потугами.

– Хватит, – вполголоса приказал он, поднимаясь с подоконника. – Просто обопрись о стену, задери подол и расставь ноги пошире.

Я медленно отпустила рукав, отсчитала три удара сердца… и рванула к выходу.

Бодуэн нагнал меня по-звериному бесшумно и, опередив, врезался спиной в закрытую дверь, а я врезалась ему в грудь и тут же принялась колотить по ней и отпихивать его, пытаясь дотянуться до ручки.

– Выпустите! Не смейте прикасаться!! Не трогайте!!!

Удары грома сыпались очередями, вторя крикам и заглушая окончание.

– В чём дело, Лора? – ядовито прошипел он, схватив меня за локти. – Только что вы сгорали от страсти. Ваш напор распалил во мне ответный огонь!

Я вырывалась, как бесноватая, задыхаясь под упавшими на лицо волосами.

– Да лучше я сдохну!! Чтоб вас Ваалу утащил! Чтоб вам рожу проказой разъело! Чтоб вам кол в кишки всадили, и ваши же звери всей стаей отымели! Чтоб вы… – Следующий вопль потонул в оглушительном раскате грома, а вспышка молнии утопила округу в слепящем рассвете, выбелив комнату и превратив Бодуэна в живую мраморную статую, я же продолжала дёргаться, извиваться и поливать его всеми известными и только что придуманными проклятиями и ругательствами.

– Ого, а страсти и впрямь хоть отбавляй, я и половины из этого не слышал. Успокойтесь, иначе перебудите всех внизу, – встряхнул он меня. – Что вы скажете, если вас здесь застанут?

– Мне плевать!!

Силы были уже на исходе, а я не сумела отнять даже одну руку и теперь отбивалась с остервенением загнанной в угол.

– Как же Тесий! – в отчаянии вскричала я. – Вы сами говорили, что желаете нашей свадьбы. Он ведь не возьмёт меня после… после… бесчестную!

– Возьмёт. Если я хоть немного знаю своего секретаря, то после такого он тем более сочтёт своим долгом на вас жениться, решив, что не уберёг, и ни единым словом не попрекнёт до конца жизни. Прекратите, Лора, – устало добавил Бодуэн. – Если я скажу, что не собираюсь вас насиловать, вы успокоитесь?

Он разжал пальцы, и я отшатнулась, затравленно глядя на него исподлобья и бурно дыша. Снова попыталась оттолкнуть от двери и, когда не получилось, всхлипнула, опустила голову и прошептала, вытирая нос и смаргивая слёзы:

– Выпустите, пожалуйста…

Прозвучало жалким умоляющим писком, подбородок дрожал, пол расплывался перед глазами. Я закрыла лицо руками, изо всех сил стараясь не разреветься. Только бы не расплакаться, только не перед ним! Я не переживу такого позора. Внезапно вокруг плеч обвилась рука, притянув к груди, тяжёлая ладонь успокаивающе легла на затылок. Первым порывом было оттолкнуть, но сил сопротивляться не осталось, и я ткнулась носом в его тунику, судорожно шмыгая и прячась за волосами. Нет ничего хуже, чем когда утешает человек, которому ты желаешь всех смертей мира. Но в этот момент я ничего ему не желала. Внутри образовалась гулкая тянущая пустота, а моя истерзанная выпотрошенная воля впитывала ласку, не рассуждая, от кого она исходит.

От мягких поглаживаний по телу расходилось тепло, расслабляя и прогоняя окоченение, не имеющее никакого отношения к окружающему холоду. Нестерпимо захотелось обнять в ответ – я так давно никого не обнимала, кроме Людо, – но сознание понемногу прояснялось, а вместе с ним приходили отрезвление и досада на себя. Почувствовав перемену, Бодуэн чуть отстранился, приподнял мой подбородок и отвёл кончиками пальцев волосы с лица.

– Скажете вы наконец, зачем я понадобился вам в роли любовника?

В свете свечи он казался не менее измученным, чем я. На лбу и возле рта обозначились морщины, которых прежде не было заметно. Я сделала шаг назад, разорвав кольцо объятий и лихорадочно соображая.

– Мне… мой брат, Ваше Высочество, – нашлась я, промакивая глаза уцелевшим рукавом. – Он оруженосец, хотела попросить для него рыцарство и повышение жалованья. И… и баронский титул.

Выражение его лица неуловимо изменилось, вернув прежнего Бодуэна – даже морщины разгладились. На губах заиграла знакомая легкомысленная улыбка, за которой не угадаешь мысли.

– Ну, за баронство вы одной ночью не отделались бы. Вам бы следовало прежде расценки узнать.

– Перестаньте издеваться, – покраснела я, радуясь спасительной полутьме.

– Я вполне серьёзно, – заметил он, проходя на середину комнаты. – И совет на будущее: лучше до последнего держитесь версии страстной любви, это тешит мужское тщеславие. – Он наклонился и поднял мой рукав.

– Когда мы выезжаем обратно, Ваше Высочество? – спросила я, лишь бы переменить тему, и наблюдая, как Бодуэн его отряхивает.

– Сразу после завтрака, здесь нам больше нечего делать.

– Тогда, с вашего позволения, я пойду к себе. Спасибо. – Хотела забрать протянутый рукав, но Бодуэн внезапно придержал другой конец. Удивлённо вскинув глаза, я наткнулась на изучающий, без тени улыбки, взгляд, в глубине которого плескался странный огонёк.

– Ещё раз предложите, Лора, я возьму.

Наши пальцы отделяла лишь узкая полоска ткани, и я вдруг остро ощутила эту близость и беззащитную наготу руки. Дождавшись короткого кивка, он наконец отпустил рукав, и я поспешила вон из комнаты.

На полдороге вспомнила про свечу, но возвращаться не стала.

Раэли уже обернулась со свидания. Окно снова затягивала холстина, будто никуда и не девалась, но комнату пропитывал стойкий запах сырости, а валик вокруг её волос потемнел от влаги. Когда я вошла, девушка открыла глаза, не изменив положения и продолжая обнимать младших детей. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на дружку, и этот затянувшийся взгляд сблизил нас больше, чем вся история её жизни, поведанная накануне, ибо превратил в невольных сообщниц. Теперь каждая знала, что другая отлучалась, равно как куда и зачем. В лице её мне почудилась лёгкая обида, но потом Раэли хитро подмигнула и снова смежила веки. Я, не раздеваясь, забралась под одеяло и свернулась калачиком, хотя не ощущала холода, напротив, под кожей гулял неприятный лихорадочный жар. Не захворать бы…

Как нередко случается после нервных потрясений, забыться удалось с трудом, и снилась всякая ерунда. Сперва будто Людо душит меня той изумрудной лентой, приговаривая, что знает, как для меня лучше, и что без воздуха мне будет лучше. А потом я занималась любовью с безликим темноволосым Виллемом, который вдруг превратился в Тесия, а под конец в Бодуэна. Не знаю, так ли всё происходит на самом деле, но было похоже на перекидывание: я словно бы стала двумя людьми одновременно, спаянными единой судорогой, и мои стоны перемежались ударами грома.

Проснулась оттого, что кто-то тихонько тронул за плечо. Подняла ресницы и инстинктивно вжалась в кровать, отползая и прикрываясь одеялом.

– Хотите увидеть Камень? – шепнул Бодуэн.

Он был полностью одет.

– Что? – Я потёрла глаза, ещё не вполне понимая, что из мешанины в моей голове произошло на самом деле.

Соседи по кровати по-прежнему сладко спали, сгрудившись вчетвером на второй половине, грохот за окном стих. Дырки на холстине оставались тёмными, значит, ещё не рассвело.

– Если хотите сходить к Камню, собирайтесь, жду вас внизу, – тихо повторил Бодуэн и вышел за дверь.