30

Бегство Хруста не изменило моих планов. Я чувствовала даже не желание, а настоятельную потребность смыть с себя сегодняшний день, растянувшийся на целую вечность. В купальне всё уже приготовили к завтрашнему женскому дню, то есть уже сегодняшнему, поскольку перевалило за полночь.

Чистые полотенца сложены в стопку, пучки трав подвязаны к потолку вместе с дубовыми и хвойными вениками, бадьи для купания выскоблены и выстроены вдоль стены, мёд, масла и прочие смягчающие и очищающие средства закупорены в специальных баночках, а топливо для очага покорно дожидается сожжения. Не хватало только служанки, которая натаскала бы воды из каменной цистерны по соседству, поэтому пришлось сделать это самой. Но сперва я разожгла огонь и, дождавшись, пока оранжевые языки надёжно приклеятся к прокопчённому ложу, взяла деревянное ведро.

В цистерну набиралась талая и дождевая вода с крыш – в зависимости от времени года, – и очищалась через слой щебня. Но даже отфильтрованная, она со временем приобретала солоноватый вкус, а в засушливую пору попросту испарялась, поэтому каменная ёмкость не служила полноценной заменой колодцу и использовалась в основном для банных целей. Прошедший накануне дождь наполнил её своей щедростью почти до краёв.

Половину вёдер я вылила в подвешенный на цепи котёл, а вторую половину – в стоящую в центре бадью. Потом отобрала душистые и сладкие зелёные травы и заварила их в небольшом ковшике, предвкушая единоличную процедуру.

Я так и не смогла привыкнуть к совместным купаниям, когда две-три фрейлины спокойно делили одну бадью, прилипнув к бортам и установив посередине широкую перекладину с охлаждёнными напитками и лёгкими закусками. Купание у них растягивалось на несколько часов, а то и на полдня, превращаясь в своеобразный женский ритуал: с нанесением на волосы, лицо и тело густых липких масок, сплетнями за кружкой отвара, лечением недугов. Так, матрона Рогнеда, отлежавшись в чане до цвета и состояния вареной устрицы, выползала в комнату для переодеваний, где заворачивалась в простыню и цедила мелкими глотками эссенцию из отваренных в вине петрушки и камнянки, пропущенную через льняную тряпку и по её твёрдому убеждению помогающую от внутренних камней – настолько хорошо помогающую, что она лечила их последние лет двадцать. А леди Жанна всегда плескала на раскалённую поверхность отвар овсяных зёрен, призывая всех вокруг вдыхать его укрепляющие тело и дух пары.

В самый первый раз я притащилась мыться в сорочке, искупалась во всеобщих насмешках и с тех пор совершала омовение самой последней, остывшей водой, когда уже не оставалось ни единого сухого полотенца, воздух душил смешавшимися ароматами, а ступать и садиться приходилось крайне осторожно, чтобы не поскользнуться и не вляпаться в какую-нибудь полезную гадость. Бадьёй не пользовалась – обходилась тазом и ковшом, и процедура эта занимала у меня примерно столько же времени, сколько у иных заворачивание в простыню. Не то чтобы я стеснялась показывать своё обнажённое тело или видеть другие, но чувствовала себя неуютно и чужеродно.

В детстве кормилица купала меня в ушате, и привыкнуть к совместным банным процедурам со взрослыми мне не довелось, а потом стало не до того – найти бы, где на ночь приткнуться и что в желудок сунуть, а вымыться можно и в реке, в стороне от чужих глаз и, на всякий случай, не снимая сорочки, или в сарае, на бегу, ночью, второпях, пока поблизости нет никого вроде господина Букэ. Конечно, в городах открыты общественные бани, но все знают, чем туда на самом деле ходят заниматься за один денье. К тому же мы с Людо всегда старались избегать городов с их теснотой, дороговизной и эпидемиями.

Закончив смешивать воду, я аккуратно пристроила рядом с бадьёй мочалку и мыло – здешнее меня несказанно радовало: не жёсткий вонючий ломоть козьего жира и золы, после которого о кожу можно натирать морковь, а восхитительный брусок густо-зелёного оттенка с вкраплениями виноградных косточек, пахнущий оливой и ещё чем-то сладким – Праматерь, благослови Крестанийские походы! После него тело лоснилось, как шёлковое.

Оставив одежду на лавке в комнате для переодеваний, я плеснула на раскалённые камни немного жидкости из заваренных трав, остальное прямо вместе с размокшими растениями вылила в бадью и медленно, жмурясь от удовольствия, погрузилась в неё. По воздуху поплыл дивный цветочный аромат, расползаясь белёсыми облаками. Тут эти камни с каким-то секретом: паровой эффект сохраняется надолго.

Я положила руки на борта, откинула голову и прикрыла глаза, позволив себе наслаждаться процедурой и загнав чувство вины, оттого что предаюсь ей, пока Людо сидит в каменном мешке, туда, куда не доставала совесть.

Ступни пощипывало, по телу дюйм за дюймом растекалась нега. Я действительно устала, бесконечно, невозможно, так, как, наверное, не уставал никто на свете до меня. Ныло всё: мышцы от поездки на лошади и долгого сидения в одном положении с младенцем на руках, ладони и пальцы, оттого что сжимала их в кулаки недавно в кузне, гордость, по которой прошёлся Годфрик, даже мысли болели, и я откинула их, позволив горячей воде забрать все тревоги, а голове – наполниться таким же белёсым туманом, как тот, что заволакивал пространство вокруг и делал его зыбким и слегка ирреальным.

После я бездумно рассматривала плитку с сюжетами легенд, зажимала между пальцами ног плавающие на поверхности цветы и травинки, погружала на полдюйма и снова поднимала растопыренную пятерню, забавляясь клейким ощущением, с которым вода её отпускала, и через какое-то время тело начало оживать, подпитываемое потёкшими ручейками силы.

Когда вода подостыла, я намылила голову и себя, вылезла, чтобы смыть пену, и залезла обратно. Перед вторым и последним заходом решила проявить солидарность с Людо, набрала в грудь побольше воздуха, зажмурилась и погрузилась на дно, упершись руками в стенки и представляя, что сижу в тёмной.

Когда давление на виски стало невыносимым, а лёгкие готовы были лопнуть от острой жажды, вынырнула на поверхность, шумно отфыркиваясь, и убрала ладонями от лица мокрые волосы. Все ещё не разлепив век, пошарила рядом в поисках мыла и, не обнаружив его там, куда положила, непонимающе открыла глаза.

– Не это случайно ищете?

Прямо из паров протянулась ладонь с моим восхитительным бруском. От неожиданности я едва снова не ушла под воду. Душное мутноватое марево раздвигалось и смыкалась, открывая и заволакивая фигуру Бодуэна. От изумления я даже не закричала – только глаза потёрла, чтобы убедиться, что не брежу. Убедившись, охнула, скрестила руки на груди и подтянула колени к животу.

Как… что… почему?! Первой связной мыслью было, что ему, верно, жарко тут в одежде.

– Как вы меня нашли? – выдавила я наконец. – А-а, дымоход…

Он кивнул и положил мыло на прежнее место.

– Увидел дым из банной трубы, прикинул, кто в замке может принимать ванну далеко за полночь, и остальные варианты отпали сами.

Я наконец овладела собой настолько, чтобы произнести таким ледяным тоном, какой только позволяла жарко натопленная баня:

– Что вы здесь делаете?

Бодуэн как ни в чем не бывало присел на борт и пополоскал руку, от которой я постаралась отодвинуться как можно дальше. Он словно бы не замечал моей напряжённости, поигрывая водой, зачёрпывая её и позволяя крупным каплям срываться с пальцев.

– Пришёл сообщить, что осмотр у лекаря выявил у вашего брата лишь трещину в ребре и множественные ушибы, но никаких серьёзных повреждений и внутренних кровотечений.

– Рада это слышать. У вас всё?

– Нет, ещё мне не дают покоя два вопроса.

– Буду крайне признательна, если вы подождёте меня в соседней комнате и зададите их, когда я отсюда выйду.

К моему несказанному облегчению, Бодуэн послушался.

– Конечно, миледи. – Он поднялся, отвесил мне преувеличенно-почтительный поклон, от которого я почувствовала себя ещё более голой, и удалился в предбанник, оставив дверь настежь раскрытой и удобно устроившись на лавке напротив.

В тот же миг я поняла, что тёмная груда рядом с ним – это моя одежда. Может, я всё-таки заснула в тёплой воде? Но наливающийся на запястье синяк от только что сделанного щипка быстро опроверг эту версию. Тоскливо оглядевшись по сторонам в поисках чего-то, чем можно прикрыться, я убедилась, что оставила всё – абсолютно всё до последней нитки – в комнате для переодеваний. Там же мирно дожидалась стопка полотенец.

Ваалу его дери! Зачем он в действительности явился? Чего от меня хочет?! При мысли о том, чего может хотеть мужчина от голой девушки ночью в купальне, мне поплохело. И брата, верно, неспроста помянул – намекал на свою не последнюю роль в его избавлении от телесного наказания. Пришёл за платой? Дура! Спасибо не решалась сказать… Какое уж тут спасибо.

Что, если ему надоест ждать, и он уйдёт? Искоса брошенный взгляд выявил, что Бодуэн устроился основательно и с комфортом. Готова поклясться, он получал от ситуации истинное удовольствие. У меня же от стынущей воды уже бежали мурашки, и лунки у основания ногтей стали лиловыми. Буду сидеть тут до посинения – пока не подхвачу лихорадку…    И вынесут меня для погребения прямо в этой бадье. Нет уж.

Мысль о собственной панике и беспомощности придала злости, а злость – сил. Не резать же он меня собрался, а то, что увидит без одежды, так накануне я сама ему это предлагала. Не покажу, как потеряна и испугана. Только не ему. Длинные ниже пояса волосы вполне позволяли прикрыться, но этот жест отчаяния лишний раз доказал бы моё смятение, а именно этого он и добивался – загнать в угол. Потому что на загнанных проще давить.

Я медленно вдохнула, выдохнула, резко поднялась в полный рост под шум стекающей воды и вылезла из бадьи. Нарочито неторопливым движением отжала волосы, откинула их назад и, расправив плечи, двинулась к нему. Плетёная циновка колола распаренные ступни, а воздух холодил влажную кожу. Внутри всё сжималось и крутило.

Бодуэн, не отрываясь, наблюдал за моим появлением в клубах пара. Я переступила порог и остановилась в нескольких шагах от него, вздёрнув подбородок. Он откинул голову, прислонившись затылком к стене и неторопливо рассматривая меня из-под полуопущенных век: скользнул по открытой шее, груди со съёжившимися сосками, понимающе задержался на впалом подрагивающем нервным пульсом животе, со смакующей медлительностью опустился к тёмным завиткам между бёдрами, и там, где проходил этот прожигающий непристойный взгляд, кожа начинала гореть от стыда. Я умирала от мучительного желания прикрыться, но заставляла себя стоять вызывающе прямо. Воистину раздеться перед толпой незнакомцев в тысячу раз проще, чем перед одним знакомым.

Изучив меня до самого низа, вплоть до поджатых пальцев ног, глаза снова поднялись к вздымающейся, несмотря на все усилия, груди, а от неё – к лицу с пунцовыми щеками, цвет которых я надеялась списать на принятие ванны.

– Вам точно там хорошо видно? Может, мне взять в руки свечу?

Он рассмеялся и покачал головой:

– Отсюда идеальный обзор.

Я поджала губы.

– Будьте добры, подайте, пожалуйста, полотенце.

– Пожалуйста. – Он подцепил верхнее и подчёркнуто любезно протянул мне.

Я наклонила голову набок и принялась неспешно промакивать им волосы. Мгновение Бодуэн смотрел, как я тру пряди, а затем широко улыбнулся, блеснув глазами.

– Вы бесподобны!

Я отнюдь не чувствовала себя бесподобной. Скорее униженной и изо всех сил старающейся не показать запредельного смущения и насторожённости. Внешне копируя его расслабленность, внутренне я была начеку.

– Так о чём вы желали спросить?

– Кузня, – пояснил он, следя за моими движениями вверх-вниз. – С чего вдруг оруженосцы отправились туда играть в карты?

Хороший вопрос. Их якобы игра ночью в кузне – это примерно как если бы фрейлины заявились с прялками в пекарню.

Мои пальцы на миг застыли, а потом продолжили подсушивать пряди. Я невозмутимо пожала плечами.

– Мужчины порой совершают странные поступки, Ваше Высочество, не находите? Я далека от того, чтобы толковать их мотивы. Вы говорили, что вопроса два?

– Да, – он подался вперёд, заставив меня напрячься. – Что вы собирались сегодня сказать на прощание, но так и не сказали?

Я разогнулась, опустила полотенце и после паузы бросила его на лавку.

– Хотела поблагодарить за брата.

– Всё ещё хотите?

– Чего именно?

– Поблагодарить за него.

Он внезапно поднялся, подошёл вплотную и осторожно двумя пальцами снял прилипший у меня повыше соска листик мелиссы. Потребовалось всё присутствие духа, чтобы не отпрянуть и сохранить на лице выражение вежливой отстранённости. Особенно когда вблизи стало видно, что не так уж он и спокоен, а серая радужка подёрнута маслянистым паром, как тот, что проник в эту комнату вслед за мной.

Знаете, есть такие мужчины… от природы у них так. Он только глянет, а ты…

И во взгляде этом сейчас горело однозначное неприкрытое желание, искрами рассыпавшееся по моей обнажённой коже. Понятно, что дело тут не в моих угловатых прелестях и что, будь я даже Рогнедой в молодости, мужчине трудно устоять перед обнажённой женщиной, и всё же, стыдно признаться, его внимание… льстило. На меня впервые так смотрели. Тесий… да, что-то похожее, но слишком сильно разбавленное почтительностью, а те, что пытались лапать раньше… оказывается, похоть и желание – это совершенно разные вещи. Если первая удовлетворяет только себя, то второе – это нечто, разделённое на двоих. Не знаю, откуда ко мне пришло это знание, только наряду с ним билось и другое: сейчас я стою на тонкой корке льда над просыпающимся вулканом и должна любым способом перехватить контроль над ситуацией.

– Хочу. По всем правилам этикета. А это требует полного облачения. – Не отводя глаз от его лица, я указала подбородком на кучку одежды на лавке. – Сперва брэ.

На последнем слове голос подвёл, сбившись на хрипотцу. Бодуэн не двинулся с места, и сердце у меня заколотилось как сумасшедшее. Похоже, я переоценила свои силы… А потом он молча потянулся к лавке, взял тонкие льняные штаны и опустился наземь, подставляя их. Не знаю, что мне понравилось больше – взгляд снизу вверх или то, что он стоял на коленях. Хотя даже так я была немногим выше него.

Опершись о подставленное плечо, продела сперва один носок, потом второй, и его руки, огладив щиколотки, потянули ткань наверх, дюйм за дюймом прикрывая кожу. Я солгу, если скажу, что он старался избегать прикосновений – напротив, пальцы неотрывно скользили по обнажённым ногам, оставляя за собой дорожку из горячих мурашек, и моё дыхание замирало, когда замирали они.

Наконец Бодуэн выпрямился, снова возвышаясь надо мной.

– По-прежнему по всем правилам? – прошептал он на ухо и, мягко потянув наверх, посадил брэ до упора на бедра.

– Д-ха, – выдохнула я, сглотнула и медленно вытянула руки над головой. – Теперь камиза…

Странная игра завораживала обоих. А вспыхнувший в шальных глазах огонёк подсказал, что ему нравится видеть меня такой уязвимой, с поднятыми руками. Бодуэн погладил внутреннюю поверхность локтей, провёл до запястий, сжал их, и на какой-то миг показалось, что игре сейчас наступит конец… Но вот он отстранился, поднял с лавки сорочку и бережно продел мои кисти в рукава. И снова тягуче-неторопливое скольжение ткани по коже… Его пальцы остановились, не дойдя совсем чуть-чуть до затвердевших сосков, и оправили сорочку, рухнувшую пышным каскадом к ногам.

Когда настал черёд платья, я уже не была уверена в своём ответе. Я ни в чём больше не была уверена.

Людо прав: всё дело в силе – её близость пьянит и притягивает. Но ещё больше пьянит подчинять сильного. Хотя грань очень тонка, и не успеешь оглянуться, как подчиняют тебя.

Взяв последними рукава, Бодуэн пропустил шнурки между пальцами и весело приподнял брови:

– Те самые?

– Это сложнее, чем кажется…

Справился он не в пример ловчее меня.

– Вот так?

– Туже.

Руки подтянули завязки и вопросительно замерли над узлом.

И из чистого упрямства:

– Ещё туже.

Рывок и снова пауза.

– Да, теперь достаточно.

Он дёрнул ещё раз, словно оставляя последнее слово за собой, и только потом аккуратно закрепил тесёмки. Отступил, любуясь своей работой.

– Кто бы мог подумать, что процесс одевания бывает таким увлекательным. – Снова придвинулся и провёл кончиками пальцев от моих плеч к локтям и обратно, но даже это невесомое прикосновение через два слоя ткани волновало почти мучительно.

Наклонился и, легко погладив ухо губами, прошептал:

– Теперь можете сделать это.

– Ч-что сделать?.. – Неужели этот неузнаваемый прерывающийся голос принадлежит мне?

– Поблагодарить меня.

Я едва вспомнила, о чём он, а потом, повинуясь какому-то безотчётному инстинкту, встала на цыпочки и, скользнув дыханием по его шее с часто бьющейся жилкой, щеке, вбирая такой знакомый кружащий голову запах, который помнила во снах много лет, отодвинула прядку и шепнула, подражая ему:

– Спасибо.

Хотела отстраниться, но рука внезапно жёстко схватила меня сзади за шею, не пуская. Потянула, заставляя запрокинуть лицо, пока наши взгляды не встретились. В глазах напротив отражалось льдистое пламя.

– Не надо было тебя слушать.

Ноготь протяжно, до болезненной дрожи, царапнул сзади шею, и пальцы наконец разжались. Я отшатнулась.

– Вот теперь точно спокойной ночи, миледи, – беспечно улыбнулся Бодуэн.

Лёгкий поклон, больше похожий на издёвку, и удаляющаяся спина.

Когда хлопнула дверь, внутри меня тоже что-то оборвалось с громким хлопком. Словно бы странные чары спали вместе с его уходом, в голове начало проясняться, и внезапно до меня дошёл весь ужас содеянного, накатывая волнами жгучего запоздалого сожаления.

Что я натворила?.. С чего всё началось, и в какой момент это можно было остановить, и можно ли было вообще?

Захотелось вернуться в купальню, как есть, прямо в платье, усесться в бадью и долго тереть себя мочалкой, пока не соскоблю все прикосновения, шёпот на коже, а главное, собственные мысли и ощущения.

Я опустилась на лавку в поисках опоры и вдруг обнаружила, что сижу босиком.

* * *

Солнце вымостило речушку леденцовой лазурью, изумрудом и ослепительным янтарём. Бабы на другом берегу трясли сиськами, полоская белье, тянуло полевыми травами и навозом. Людо полулежал в теньке и наблюдал, как капли медленно впитываются в грудь и живот, пощипывая кожу. Рядом на ветке висела выстиранная котта.

Лора сидела спиной к нему, суша камизу прямо на себе и теребя очередную ромашку.

– Я-ад, кн-жал, удуш-ш-е, – мычала она, снимая губами каждый второй лепесток и сплёвывая, а когда круг заканчивался, принималась за оставшиеся.

Опять гадает на способ расправы. В последнее время это её любимая забава, которую он не понимал. Какая разница, чем? Смерть она и есть смерть.

Пора возвращаться к Букэ, перерыв на исходе, а она ещё не досохла. Мокрая сорочка плотно облепила каждый позвонок. Людо смотрел, как они перекатываются, когда Лора наклонялась сорвать новый цветок взамен общипанного или чесала лопатку, потом сел и с нажимом провёл по ним большим пальцем от основания шеи до талии. Лора обернулась с высунутым языком, на конце которого дрожала рубиновой каплей божья коровка.

– Буэ, ты отвратительна! – Он упал обратно на спину, задыхаясь от хохота и закрываясь руками. – Нет, не приближайся ко мне с этой мерзостью!

С трудом сдерживая смех, чтобы не сглотнуть, Лора наклонилась и протяжно лизнула его в плечо, пересаживая жительницу ромашки. Стукнула по руке, когда Людо попытался прихлопнуть букашку.

– Не смей!

И аккуратно, с помощью листика, перенесла божью коровку в траву. Влажный след от языка на коже горел, пульс частил, к ноге прижималось её бедро.

Лора наклонилась ниже, так что чёрные воронки глаз заслонили солнечный день и весь мир, и вдруг до крови укусила его в предплечье. Людо проснулся, рефлекторно сжав пальцы, в которых извивалась, пища, мохнатая тварь. Повернулся и с хлюпаньем размозжил крысе голову о стену. Поморщился от простреливающей боли в рёбрах под тугой повязкой, отбросил тушку и сделал три поверхностных вдоха, унимая головокружение. Сколько прошло? Всё ещё ночь или уже рассвело? Так темно не бывает даже с закрытыми глазами. Он смочил горло слюной и крепко смежил веки, призывая дрёму. Пусть снова приснится тот день…