32

Весь день замок жужжал, как потревоженный улей. У фрейлин только и разговоров было, что о купцах да обновках.

Вечером гостей усадили за почётный стол, рядом с королевской семьёй. Развлекал всех жонглёр с козой, танцевавшей на задних ногах. Она поворачивалась под хлопки, звеня бубенцами на посеребрённых рогах.

Я со всеми глядела представление, кормя под столом вульписа и дожидаясь, когда королева встанет, и фрейлинам тоже дозволено будет уйти. А она как назло тянула, как тянулись слюни со рта захмелевшего рыцаря справа.

И во мне росло раздражение: на этот пьяный шум, на козий звон бубенцов, но больше всего – на невозможность немедля покинуть зал, слишком тесный, оттого что приходилось делить его с регентом. Казалось, все мои силы уходили на то, чтоб не видеть его. Спасал лишь вульпис, отвлекая просьбами о добавке. И я тянулась к столу, выбирая для него куски повкуснее.

А коза все кружилась и звенела, и этот звон раз за разом бил по ушам.

Наконец её сменила обезьяна по кличке Заноза. Порывшись в жонглёрском мешке, она нацепила тряпки важной дамы и принялась изображать встречу с тайным кавалером. Все так и катились со смеху, глядя, как она строит глазки пажам и тянет губы трубкой, как для поцелуя, а потом она же размахивала ножом, изображая мужа в гневе.

– А сейчас, – объявил жонглёр, – заключительный номер! В честь наших прекрасных дам.

Ряды прекрасных дам оживились.

– Это яйцо Солнечной птицы, – показал он сверкнувший предмет. – Сулит богатство и сохраняет молодость. Заноза отдаст его одной из дам – той, что поражает всех своей красотой!

И хотя «яйцо» до подозрительного напоминало выкрашенный золотой краской каштан, все с интересом наблюдали за забавой.

– Прекраснейшей из дам! – повторил жонглёр, вручая его обезьяне.

Все взгляды сошлись на Занозе. Едва ли хоть одна мартышка до неё обладала такой властью. И едва ли хоть одна так цинично ею пренебрегла: усевшись на пол, та принялась колотить яйцо о плиты. Лавки затряслись от смеха.

– Это ж кто кого дрессирует? – крикнул какой-то остряк.

– С женой ты так же управляешься? – вторил ему другой.

– Да она ему заместо жены!

Покраснев от досады, жонглёр отвесил мартышке тумака. А она вдруг принялась скакать вокруг него, то подпуская ближе, то отпрыгивая – будто дразнясь. Бедняга сыпал бранью, но поймать строптивицу не мог. Та не поддавалась, как не поддавалась попыткам дам подманить её блестящим камушком или соблазнительным фруктом.

Люди уже вовсю веселились, и я тоже, не удержавшись, рассмеялась. Даже Хруст высунулся из-под стола, чтоб выяснить причину всеобщего веселья.

– Прекраснейшей из дам! – заорал внезапно очнувшийся рыцарь по соседству, когда жонглёр совсем выбился из сил, и мартышка сорвалась с места.

Вскочив на ближайший стол, понеслась вперёд. Полетели из-под лап кожурки, опрокинулись кубки, повскакивали, спасая наряды, дамы, взревели в восторге мужчины, а музыканты в галерее над входом принялись наяривать что-то разудалое, накручивая суматоху.

Достигнув конца стола, Заноза оттолкнулась всеми лапами от спящего лицом в рагу оруженосца и перескочила на королевский помост. Слуги кинулись спасать хозяев от оскорбления. Бодуэн спасал виноград, сняв со стола блюдце и проворно обирая кисть. Он глядел на мартышку с любопытством – лишь с пути что-то убрал.

Ловко увернувшись от протянутых рук, та переметнулась на наш стол. Раздавшийся в его начале визг отвлёк меня, и я залюбовалась на леди Жанну, выбиравшую изюм из волос. В итоге не сразу заметила, как всё вокруг смолкло, а взгляды сошлись в одной точке. Тоже посмотрев перед собой, я встретилась… с двумя карими глазами. Сидящая напротив мартышка склонила голову набок, будто в раздумье, и… протянула кулачок.

Машинально подставив ладонь, я ощутила, как в неё скользнуло нечто гладкое и прохладное, меньше всего напоминавшее скорлупу от ореха. Чтобы скрыть подмену, я спрятала кулак под стол.

Первым очнулся жонглёр.

– Прекраснейшая из дам! – взревел он.

Зал взорвался свистом и хлопками.

Лишь несколько фрейлин сидели с недовольными лицами, явно не согласные с тем, что в красавицы назначена скуластая черноволосая дева.

– Мартышкин выбор, – фыркнула одна из них, леди Агнес. Сидевшая рядом с ней леди Алина покивала. Обе когда-то дружили с Мод.

Обезьяна тем временем, сонно моргнув, спрыгнула со стола и вразвалку направилась к хозяину. Только что бодрая и быстрая, она стала до странного медлительной и апатичной.

На смену жонглёру пришла жонглёрка в пёстром наряде. Дождавшись, пока все взгляды сосредоточатся на ней, я осторожно раскрыла под столом ладонь. На ней блеснул серебряный перстень, ещё тёплый от чужой руки. В животе завозились змеи.

Убрал что-то с пути? Как бы не так – забрал и подложил.

Глаза сами его нашли. Бодуэн смотрел прямо на меня. И под этим взглядом залу заволокло банными облаками пара, а платье на мне растворилось. Усмехнувшись краем губ, регент поднял кубок в молчаливом тосте и пригубил. А в следующий миг жонглёрка взмахнула ворохом юбок, скрыв его от меня.

* * *

Остаток ужина я думала, что делать с перстнем: вернуть со слугой, оставить на столе или попросту выкинуть. В итоге забрала с собой, всю дорогу чувствуя, как он жжёт даже сквозь пояс.

На полпути, не выдержав, примерила. Он соскальзывал даже с большого пальца, оттягиваемый вниз большим чёрным камнем. Придержав его, чтобы не упал, я продолжила путь.

Замок засыпал, бурля пьяными отголосками, эхом смеха и разговоров, скрипом складываемых столов. Мужской хор во дворе тянул непристойную песню, старательно выводя слова.

Задув свечу, я скользнула под одеяло. Хруст свернулся клубком возле порога, отчего-то изменив своей привычке спать на кровати, и вскоре уснул. Ко мне же сон не шёл. Повертевшись, я высунула руку из-под одеяла и подставила перстень лунному свету.

Что Бодуэн имел в виду? Зачем послал его мне? А может, он шлёт перстни всем, кого навещает в купальне?

Я зло сорвала его с пальца и принялась рассматривать. И чем больше смотрела, тем сложнее было оторвать взгляд. Казалось, камень собрал всю черноту ночи, не пуская ни лучика внутрь. Я игралась, поворачивая его так и сяк, примеряя на разные пальцы. Поскребла ободок: чернь с серебром – как у нас на гербе… Мысль эта ударила под дых. Бодуэн ведь не… нет, невозможно!

Додумать не дал проснувшийся вульпис, тоненько заскулив.

– В чём дело, малыш? – подняла голову я.

В ответ он принялся скрести дверь.

– Хочешь выйти? Тогда уже до утра, я запрусь.

Нехотя поднявшись, я растворила створку.

Зверёк выбежал за порог и обернулся ко мне.

– Что такое? Нет, я с тобой не пойду…

От раздавшегося скулежа заложило уши.

– Ну, ладно-ладно, дай только что-нибудь накину. Но если всё из-за какой-нибудь вульписихи-вертихвостки…

Вскоре я уже шла за ним, дивясь сама себе и гадая, что ему могло понадобиться среди ночи. Возле рабочей комнаты замедлила шаг, услышав внутри возню. Приоткрыв створку, заглянула туда. В комнате царила темень, и лишь на фоне окна двигались две тени – одна на другой.

На вцепившейся в подоконник женской руке сверкнул изумрудный перстень. На накрывавшей её сверху мужской – алый.

Тихонько притворив створку, я вернулась к дожидающемуся у спуска на лестницу Хрусту, лаем попрекнувшему меня за заминку.

Спустившись на первый этаж, он выбежал во двор и свернул к саду. Во мне шевельнулось подозрение, полностью подтвердившееся, когда он вывел меня к мосту и застывшей на нём фигуре. Она не шелохнулась, когда вульпис подбежал и с гордым видом уселся у ног.

– Предатель!

Хруст сконфуженно шевельнул усами. Взглянул на фигуру и вновь на меня, будто вопрошая, а что, собственно, не так.

– Тоже вышли на прогулку? – осведомился Бодуэн.

Он стоял, облокотившись о борт. Ветерок шевелил обрамлявшие лицо пряди и полы одежд.

– Скорее, избавиться от одной вещи, – вынула я перстень.

В ответ регент извлёк сверкнувший предмет:

– Обмен?

И на какой-то дикий безумный миг мне почудилось, что он вертит в пальцах золотой мяч, а на лице его алеет отблеск камина…

Хотите секрет?

Но вот он поместил предмет на борт, легонько катая ладонью, и я узнала «яйцо».

– И часто вы крадёте у мартышек?

Он тихо рассмеялся.

– Лишь ради полночных свиданий в саду. И чтоб развеселить вас.

Я осеклась, нахмурившись.

– И зачем вам это?

– Хотел увидеть, как вы смеётесь. К тому же мы с Занозой в согласье о том, кому должно было достаться яйцо.

– А что ждёт тех, чьё мнение расходится с вашим?

– Вы сегодня слишком злы. Вам платье случайно не жмёт?

– С чего бы это? – процедила я.

В ответ он скользнул по мне взглядом, ясно говорившим, что видит он отнюдь не бархат, а влажное нагое тело с налипшим повыше соска листиком мелиссы. И увидит его отныне под любым моим нарядом.

В ушах некстати зазвучали недавние стоны.

– Вчера без него вы были добрее…

– У вас нет стыда.

– Что вы, миледи, я и сам не знал, куда деваться от смущения те оба раза, что вы вдруг принимались обнажаться при мне.

– Вы умело скрывали смущение.

– Принцев с детства учат держать лицо, – с достоинством ответствовал он.

– То есть совести у вас не было уже тогда.

Я и сама понимала, что нарываюсь, но остановиться не могла. А Бодуэн не осаживал, будто приглашая заходить всё дальше, нарушая границу.

– Быть может, в этом мы схожи? – помолчав, ответил он.

И снова глянул так, что мне стало тесно в моей собственной коже.

– Перестаньте…

– Перестать что?

– Смотреть так, будто на мне нет платья.

– Тогда почаще напоминайте мне, что оно на вас есть. И красивое, к слову… Но не лучше того, что под ним.

Я быстро глянула исподлобья.

– Чего вы от меня хотите?

– Это предложение?

– Это вопрос.

Он беззаботно подкинул «яйцо».

– И мне, помнится, уже доводилось на него отвечать.

– Я привыкла делать выводы из поступков.

– И о чём же говорят мои?

Бодуэн снова подбросил яйцо и, поймав, пустил змейкой меж пальцев. Проследив знакомый трюк, я отвернулась к воде.

В чёрном стекле пруда метались рыбки-огоньки, на том берегу тихо качались камыши, а в кустах нарастала нервная трель овсянки.

– А знаете, – покрутила я подарок, – хозяин любил этот перстень. Видите потёртость? Его часто носили. И серебро не потемнело. Да… кольцо ему явно нравилось. И он кольцу тоже: они прекрасно подходили друг другу. Составляли идеальный тандем. Как жаль, что он его потерял!

Бодуэн подался ко мне, но я уже размахнулась и зашвырнула перстень в пруд – мы вместе проследили полёт. Он с гулким плеском врезался в воду, распугав светящихся рыбок, и тотчас камнем пошёл ко дну. И в тот же миг я протрезвела.

В молчании мы наблюдали, как кольцо опускалось на дно, пока окончательно не скрылось из виду. Миг-другой висела тишина. А потом Бодуэн повернул ко мне лицо.

– Привыкли швыряться вещами? – вкрадчиво спросил он, белея глазами, и волосы у меня встали дыбом. Не дав опомниться, он шагнул вперёд, потеснив меня к борту.

– Спрашивали, чего я хочу? – он провёл костяшками по скуле. – Я покажу вам… прямо сейчас.

Голова закружилась от того, как близко он стоял. Словно в трансе, я ощущала, как рука скользит по шее, ключицам, вниз, к груди. Когда она почти коснулась выреза, я поднырнула и кинулась вперёд по мосту, запоздало поняв, что сама отрезала себе путь в замок.

В спину ударил надрывный вой Хруста. Мельком обернувшись, я увидела, что вульпис вскочил на бортик моста и вскинул морду к небу. Лисий силуэт на фоне ущербной луны.

А Бодуэн отправился за мной, не торопясь, уверенный, что никуда-то я не денусь из его владений. Глаза горели в сумерках, полы одежд развевались. К нему уже стягивались звери со всех концов парка – в траве тут и там шуршало, а над головой начала заворачиваться корона из воронья, оглашая карканьем ночь.

И я вконец утратила разум. Мчалась, не разбирая пути. Вперёд толкал древнейший инстинкт добычи – бежать. Я ломилась сквозь кусты, оскальзывалась на мостках, огибала статуи и проваливалась по колено в воду, где жирной плёнкой застыла луна. Кровь гремела дыханием мастиффов, сердце стучало, как сокольничий о кусты, а вой зверей позади походил на гиканье охотников в азарте.

Когда я попыталась свернуть обратно в замок, нахлынувшее вороньё крыльями и галдежом вернуло меня на прежний маршрут.

Вскоре я совсем выбилась из сил – мокрый подол хлопал о ноги, в груди и горле горело. Запыхавшись, я влетела на площадку в дальней и, по-видимому, самой старой части парка. Здесь доживал свой век скульптурный ансамбль, неся стражу вокруг солнечных часов, выступающих из центра и полузаросших травой. Всё дышало запустением. Статуи покрывала плесень, изъев струпьями фигуры в коронах. Прежние короли… Даже после смерти обречённые быть здесь – теперь уже в мраморе – пока окончательно не рассыплются в прах. В темноте журчал ручеёк.

Где же укрыться? Заметавшись взглядом, я заметила грот в глубине: колонны-девы с голой грудью по бокам, а над входом свисает край дёрна, почти касаясь земли. Туда и бросилась.

Забившись поглубже, сжалась в комок и обхватила колени, пытаясь унять дрожь и бешеный стук сердца, казалось, разносившийся на многие мили вокруг и выдававший меня с головой. Спина коснулась холодных прутьев решётки.

Все внимание сошлось на пролеске. От напряжения рябило в глазах и ныло в затылке…

Но время шло, а ничего не менялось. И ни звериного воя, ни крика птиц… Напротив, природа вдруг смолкла: исчезли шорохи, не трепетал ни единый листок, стало тихо-тихо, и лишь вода продолжала капать, словно в мире не осталось ничего, кроме этого звука и моего прерывистого дыхания.

Может, удалось оторваться?

Но стоило так подумать, как в пролеске замелькали тени, и вперёд выступил силуэт. Неторопливо выйдя на площадку, Бодуэн огляделся, похожий на одну из статуй, самовольно сбежавшую с поста и теперь вернувшуюся обратно. Глаза по-прежнему горели белым огнём.

Небрежный взмах руки, и звери оцепили поляну, отрезав пути.

Регент двинулся вдоль скульптур, вытянув руку и слегка касаясь их кончиками пальцев.

– Знаете, в детстве мы с братом частенько здесь играли. Особенно в прятки. Вот тут он как-то оступился, а там – порвал рубаху… С Хенриком было скучно. Он прятался очевидней некуда, быстро уставал и злился, когда я его находил. А однажды заявил, что он будущий король, а потому повелевает мне его не видеть… – Остановившись, Бодуэн смерил взглядом статую предка, стараниями ветра и дождя превращённого в однорукого безносого калеку, посмотрел на свои позеленевшие пальцы и двинулся дальше.

У меня же против воли нарисовалась картина: двое рыжеволосых мальчишек играют в клубах тумана, прячась за жуткие статуи дедов.

– Но я всё равно находил. А выдавали детали: качнулась ветка, примялась трава… Не мне вам объяснять: из мелочей рисуется картина… – усмехнулся он.

Что-то с гулким плеском упало в ручей, и регент резко обернулся на звук. Вслушивался миг-другой и продолжил как ни в чем не бывало, будто неспешно прогуливался со мной бок о бок, а не загнал куда-то в нору, где за шиворот капало с потолка. До ломоты в зубах хотелось передёрнуть плечами, но я не смела, терпя.

– А Хенрика мелочи раздражали. Верно, тем, что были… – Сапог завис над следом в грязи, где я недавно поскользнулась, и аккуратно его переступил. – …мелочны. Не пристало королям вникать в детали. И всякий раз, когда я его находил, брат говорил, что он сам поддался, потому как прячутся только трусы… Но вы ведь не из трусливых, верно, Лора?

Потянувшись, он снял что-то с куста. Вглядевшись, я узнала… кисточку. Рука метнулась к поясу, где та совсем недавно висела, и грот огласился эхом. Я застыла ни жива ни мертва, прижав ладонь ко рту, но Бодуэн, видать, не услышал. Чуть встрепав бахрому, он принялся раскачивать кисть, наматывая нить на палец и вновь разматывая, и с каждым шагом подбираясь всё ближе к гроту. Я заворожённо следила за подолом, с шелестом стелящимся за ним по траве волглым мехом.

Звери тоже наблюдали за рассказчиком, как в моём сне, светя глазами из темноты.

– Вам там удобно? – вдруг спросил он. Я вздрогнула, решив, что обнаружена, но он смотрел на намотанную на палец нить. – Надеюсь, вы не лишились чувств, как леди Алина при виде куницы? А то, быть может, я ошибся, и место вам – за прялкой среди других анемических дев?

Внутри вскипел гнев, на миг ослепив, но я вовремя спохватилась, сообразив, что Бодуэн это нарочно.

– Последний шанс вам выйти самой.

Не дождавшись ответа, он тихо рассмеялся, и этот звук отдался во мне странной дрожью.

– Что ж, пеняйте на себя: придётся вас наказать. Сперва – за ваш дерзкий язык.

От этих слов дрожь вдруг переплавилась в жар, а кожа вспомнила его пальцы. Я принялась выкручивать подол.

– Затем – за то, что сбежали, заставив гнаться в такую даль…

Каблук вмялся в землю в какой-то тройке ярдов от грота. Щёки горели, дышалось с трудом, а внутри нарастало двойственное чувство: одна часть меня кричала о том, что надо вскочить и бежать. Бежать без оглядки. Тогда как другая умирала от странного болезненного желания выйти ему навстречу. И чем ближе он был, тем сильнее становилось напряжение.

– И наконец, за кольцо. Вы были правы: оно мне симпатично.

Шаг… другой, и он миновал грот, удаляясь теперь в обратном направлении. Отведя ото рта дрожащую руку, я тихонько перевела дух.

– Всё это, конечно, если мне удастся его найти. Оно далеко закатилось… Но я люблю искать и отыскивать. И знаете почему? Победителю полагается награда.

Внезапно он развернулся и посмотрел прямо на грот. Я отшатнулась, вжавшись спиной в прутья. Раздался страшный скрип, и решётка вдруг поддалась под моим весом. И я ввалилась, вползла в открывшийся ход на карачках, спеша убраться от того, кто внушал мне сейчас такой ужас. Кое-как поднявшись, полетела вперёд, пригибаясь и боясь, что он пустит следом зверей. Сам-то точно не полезет, да и не пролезет. Но он не пустил, как вскоре стало ясно. Как стало ясно и то, что ход всё не собирается кончаться.

В ногах хлюпало, к лицу цеплялась паутина. За время пути я успела не только успокоиться и отдышаться, перейдя на шаг, но и напитаться тем липким чувством, что зарождала кромешная тьма. Как ни старалась его гнать, оно заползло под кожу, проникло в подкорку, и где-то далеко, сорвав замки с темницы памяти, понёсся огонь… Я тряхнула головой, но рёв стихии было уже не остановить: крошились перекрытия, взметались искры, кричали люди, втыкались мечи. Сама того не заметив, я ускорила шаг, потом побежала, шаря руками по стенам и все пытаясь откашлять влажное тепло, забивавшееся в нос и мешающее дышать.

«Лора, сюда!» – дёргает меня рука, и я падаю на колени, рассаживая их. Впереди маячит спина.

«Людо, подожди!» Ранки горят, во рту горький привкус.

Тряхнув головой, я вылетаю за поворот. Где же выход?!

«Шевелись же!» Я бегу из последних сил, не в силах думать ни о чём, кроме шума над головой, и всё пытаясь дотянуться до руки брата. В грудь бьёт талисман.

«Постой, мать велела снять!»

Я судорожно сдираю с себя кругляш, запоздало поняв, что держу в руке ком паутины. Бодуэн, звери… бежать… от этих голосов, криков Хольги и плача Артура…

Но как я ни бегу, они ещё быстрее. Настигают, накатываясь волной, заставляя ноги вязнуть, а лицо гореть от жара, растекающегося по закоулкам памяти струями огня.

…Господин, там мой сын! Там остался мой мальчик, господи…

Моя дочь никогда не плачет…

Первый этаж прогорел, ему не помочь, спасайся сама, Хольга!..

…Нет, мой сын! Мой сын!..

…К ней ни один не приблизится, пока я жив, отец…

…Лора, мне больно! Праматерь, как же больно!

Я здесь, Артур, здесь!..

…Больно! Больно! Больно!

Ты одна, мышонок?..

…Только матрас успевай менять…

Мой сыыын!!!

…Это, как кусок мяса…

Да будут дни их кратки, а достоинство поругано…

Ты правда считаешь меня озлобленным?..

А ну, стойте, звёреныши!

Сквозь огонь вдруг проступает силуэт, и я бегу к нему… или от него? Я уже не понимаю… Пряди мужчины стекают по плечам расплавленным золотом, поджигая мой мир.

Пальцы вдруг хватает холодная рука.

«Людо», – с облегчением выдыхаю я и встряхиваю головой. Брат здесь, он поможет, и вместе нам никакая тьма не страшна…

* * *

Когда корочки на губах подсыхали, Людо снова сдирал их и слизывал солёные капли. Боль отрезвляла, вынимая из сонного отупения. Поначалу он пробовал разминаться, но быстро бросил затею: потолок низкий, не выпрямишься, рёбра ноют, а цепь путается в ногах. Цепь-то на хрена?

Кормили дважды в день, значит сутки уже позади. А как будто год. Он до упора качнул языком шатающийся зуб, подержал, пока темница не расцветилась алыми кругами, и отпустил. Багряные всполохи завертелись по спирали, впитываясь в черноту и увлекая его за собой в состояние между сном и явью, из которого спустя время выдернуло шелестящее скольжение цепи по полу и ощущение чужого присутствия.

– Кто здесь? – позвал Людо и в тот же миг почувствовал знакомый запах кожи и мыла. – Лора, это ты?

– Это я, – ответила тьма голосом Лоры, и вокруг шеи обернулась прохладная тяжесть звеньев.

– Почему ты здесь? – Он осёкся, поражённый догадкой. – Они и тебя посадили? Всё поняли?

– Нет, – тихо рассмеялась она, накидывая на шею новый виток и притягивая его ближе, так что губ коснулось тёплое дыхание, – тут только ты. Знаешь ведь, что мне хватило бы мозгов что-нибудь придумать и не попасться.

Людо опустил глаза, хотя видеть ничего не мог, и недоумённо тронул цепь.

– Что ты делаешь?

– То, что давно следовало сделать тебе, – вздохнула она, снова отодвигаясь. – Не представляешь, как это утомительно смотреть на тебя каждый день и притворяться…

– О чём ты? – напрягся он и перехватил руки, потянувшиеся в третий раз.

– Сам прекрасно понимаешь. Ты с дефектом, Людо, и как бы ни старался, сколько бы ни тренировался, всё бессмысленно, природу не обманешь. А твоя природа слаба. Слабакам не место рядом со мной, поэтому сделай одолжение: сдохни здесь, чтобы я могла найти кого-то получше.

– Возьми свои слова назад!

– От того они не станут меньшей правдой. Я это знаю, ты знаешь, и отец знал, и умер он вовсе не от яда, а от позора…

Людо с рычанием повалил её на пол, быстро размотал цепь и вжал в тонкую шею. Лора хрипела и извивалась, упираясь в него острыми коленками, но сбросить не могла. Сопротивление лишь подстёгивало.

– Возьми… слова… назад, – он вдавливал цепь всё глубже, пока шевеление под ним не прекратилось.

Недолгую эйфорию от победы смело волной леденящего ужаса. Людо отшатнулся, выпустив цепь и тяжело дыша.

– Лора? Лора, прости, я не хотел!

Он подполз к тому месту, где она лежала, шаря дрожащими руками, но натыкался на пустоту.

– Лора, вернись… вернись, я не хотел!

Сознание медленно прояснялось, густая безмолвная чернота снова давила со всех сторон и распирала изнутри, пересохшее горло горело огнём. Людо, шатаясь, поднялся и, перебирая руками по стене, добрался до угла, где стояло два ведра – для отходов и питьевое на все три дня. Потянулся зачерпнуть воды из второго и отдёрнул пальцы, наткнувшись на мягкую шевелящуюся массу. Грёбаные крысы! Твари постоянно рвались к воде, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, и тесно облепляли обод ведра, сколько ни сгоняй. Людо в сердцах пнул его и сполз по стене.

Вода с шумом выплеснулась из опрокинутого ведра, унося в своём потоке повизгивающих грызунов. Хоть небольшая передышка, потом опять вернутся…

Болело укушенное предплечье, в груди покалывало, словно мешанина поломанных рёбер тыкалась острыми краями в лёгкие при каждом вдохе, по спине то и дело пробегал озноб. Проваливаясь и выныривая из забытья, он ловил себя на судорогах.

Стражник замер, в который раз услышав странный шум из-за запертой двери. Сперва невнятные тонкие всхлипы, потом вроде как мычание и более низкие интонации в ответ.

– Эй, парень! – стукнул он в дверь тупым концом алебарды. – Ты там часом не сбрендил?

Пауза, мычание, и знакомый злой голос:

– Да пошёл ты!

Стражник открыл заслонку, на всякий случай отодвинувшись подальше – лишних глаз у него нет, – и с чувством глубокого удовлетворения вывалил на пол кашу, а следом кинул хлеб.

– Жрать подано.

Шваркнул заслонкой и ушёл, громко гогоча над своей шуткой – не потому что было особо весело, а чтоб заглушить неприятное чувство, заставлявшее поскорее перебирать ногами.

* * *

Я очнулась от яркого света. По крайней мере мне он показался ярким после тьмы, в которой я провела Праматерь знает сколько. Стена с щелчком встала на место, окончательно меня пробудив. Я обернулась, но не нашла даже щели в том месте, откуда только что вышла. Кстати, вышла куда? Оглядевшись, я поняла ответ: свечи в часовне не гасили даже ночью. Повсюду вверх тянулись подагрические пальцы воска, словно указуя на ту, кому здесь надлежало поклоняться. Даже во рту от дыма горчило. А ведь каждая свеча по полденье – это целых две буханки…

От усталости всё мешалось перед глазами, тело ломило, и мечталось лишь о тёплой постели. Под конец я брела уже в полудрёме, и если б не Людо… Я взглянула на руку так, как если б её и впрямь остаток дороги держал брат, направляя, как тогда, когда мы бежали из замка.

Собравшись с силами, я сошла в проход, но замерла, услышав наверху клёкот. Там, в балках потолка, какая-то птаха свила гнездо. Было видно лишь, как копошилась тень – то ли беспокоясь за птенцов, то ли пока в ожидании их появления.

– Не бойся, я уже ухожу.

Взгляд заскользил по покрытым копотью стенам. Ах да, Тесий ведь упоминал про приключившийся здесь пожар…

Я уже хотела двинуться дальше, как вдруг снаружи раздался звук шагов. Насторожившись, я юркнула за передний ряд лавок. Как раз вовремя – на пороге показалась тень.

Но переступать его не спешила.

– Не бойтесь, Лора, – сказал Бодуэн, как я совсем недавно птице, – я вас не трону.

«Уже не трону», – читалось между строк.

На сей раз он пришёл один, да и глаза уже приняли обычный вид, но показываться я не собиралась. Конечно… нелепо было думать, что он не знал, куда ведёт ход.

– Не глупите – застудитесь, – снова попытался он, так и не дождавшись ответа.

Меня и впрямь бил озноб, зубы стучали – от пола и стен нещадно сквозило, промокший подол холодил.

Подождав ещё немного, он со вздохом отстегнул плащ и перекинул через лавку последнего ряда.

– Не сидите там долго: ночи ещё холодные.

Лишь когда шаги стихли вдали, я прикрыла глаза и сползла спиной по лавке.

Какое-то время сил не хватало даже встать. Наконец я поднялась и побрела к выходу, шатаясь, как мэтр Фурье после кабака. Уже на пороге помедлила и вернулась к крайнему ряду. Подняв с лавки плащ, застыла, зарывшись лицом в мех и втягивая запах. Постояв так какое-то время, укуталась в него и вышла наружу.

Небо слезилось мириадами звёзд, мир дышал тишиной и покоем. Благость разлилась повсюду, не достав только до меня: на душе скребли кошки, хоть и удалось сегодня сбежать. Потому что внутри где-то знала – не удалось. Ещё никому не удавалось сбежать от себя.