38

Замуж Бланку выдавали с размахом. Народ начал толпиться на берегу с рассвета, но парус с дубовым листом показался лишь к полудню.

Гудели рожки, гремели, ускоряясь, барабаны, и сотни птиц парили в небе чёрным закатом, лепясь в гербы Скальгердов и Макфи, крошась и вновь сцепляясь уже растительным узором.

Говорят, все посланцы были как на подбор. Говорят, с головы до пят затканы в пурпур, и дюжина слуг сносила на берег привезённые ими богатые дары, среди которых были даже лари для выкармливания шелковичных червей. Говорят, невеста от радости стояла бледней простыней монашки, а посол – доверенный жениха – споткнулся, ступая на берег, и люди шептались – не к добру…

Только ничего из этого я не видела. Смотрела лишь на мужчину в упелянде: пряди его, раздувшись от ветра, пылали светилом в зените, и мне казалось, я обгораю…

А вечером был пир. Первый из вереницы празднеств, должных завершиться через три недели свадьбой Бланки и её отъездом на родину мужа, чтоб познакомиться с ним уже там.

По такому случаю слуги потрудились изрядно. Трапезная тонула в огнях, и чадный дым стелился по залу, мешаясь с запахом специй и заволакивая гостей. В этом угаре сновали звери с презентами от кавалеров к дамам, раздавались взрывы смеха, журчали хмельные напитки, вяли ковры из роз и лилий, пели струны и плясали жонглёрки.

Немало восхвалений выпало на долю павлина с золочёным оперением, из которого хозяин был удалён, запечён и ювелирно помещён обратно. Из возмущённо разинутого клюва лился фейерверк искр. Не меньший восторг вызвала заморская дичь, чьё нежнейшее мясо не одну неделю ехало сюда в чанах с мёдом, благодаря такому хранению оставшись таким же свежим, как и в первый день.

Но ничего из этого явно не трогало саму невесту. Бланка сидела, похожая на разряженную куклу, и платье, тесно расшитое золотом и камнями, и столь отличное от того, что она обычно носит, удивительным образом ей не шло. Уж скорее напоминало броню, в которой принцесса совсем терялась. Казалось, выйди из него Бланка, и платье останется сидеть вместо неё.

Доверенный жениха недолго пробыл рядом, пытаясь вовлечь её в разговор, но безуспешно. Скучая, он поглядывал по сторонам. Не раз и не два взгляд этот задержался на белокурых подругах – леди Сабине и леди Корин…

Все гудело, жило, сморкалось и смеялось, и лишь я словно застыла в клейковине времени и тел, то плавно скользящих в сизых клубах, то проносящихся сквозь меня потоками смазанных лиц в ритме того, кто неспешно обходил гостей.

Улыбался одним, кивал другим, заговаривал с третьими. И мир то ускорялся, то застывал, то умирал во вспышке жаркой боли, когда наши взгляды встречались. Свой я не могла отвести. Бодуэн отворачивался первым.

Рывок за рукав вернул меня обратно в коридор.

– Хочешь ещё?

Артур кивнул, поправляя сползший капюшон, и я отправилась за добавкой. На принесённый окорок брат набросился, как мы с Людой в первые дни после сделки с леди Катариной: схватил обеими руками, самозабвенно вгрызаясь и не замечая капавший с подбородка жир. Его аккуратно отирала я. Заслышав шаги, вжался в глубь ниши.

Нервно на неё покосившись, прислужница шмыгнула мимо.

Испуганный взгляд – это ещё хорошо. Всяко лучше камней и «Подохни, урод!» от вилланок. Увечных не любят. Считается, что их язвы – суть отражение души, которую Праматерь в мудрости своей выставила на обозрение, дабы честный люд не заблуждался на их счёт и сразу обращался с ними, как должно. Идиоты! Им-то откуда знать, что есть мерзость в глазах Праматери!

Артур снова высунулся, провожая взглядом крепкий зад.

Я шутливо его толкнула.

– Она? Ну уж нет! Мы тебе гораздо лучше найдём!

Брат порозовел скулами – у него никогда не было девушки, – и опять скрылся в тени, прячась даже от меня и торопливо давясь остатками, чтоб успеть до прихода Людо, которого едва удалось уломать на уступку – показать Артуру пир.

Вернувшись в зал, я первым делом ощупала взглядом толпу. Бодуэн стоял подле доверенного жениха. Эти двое так оживлённо о чём-то болтали, что я безотчётно напрягла слух, словно и впрямь могла бы услышать через весь зал – о чём.

– Смотри! – шепнули за спиной. – Вон Серина с мужем: сегодня первый выход вместе.

– Где?! – раздалось жадное в ответ. И тут же: – Вон то-о-от? Да он же ей в отцы годится! И совсем нехорош собой. Бедняжка Серина…

– Говорят, они даже любят друг друга.

– Какая гадость.

– А будь он ещё и беден – это было бы полным извращением, – не выдержала я, обернувшись.

– Кому, как не вам, знать всё об извращениях, – с брезгливым недоумением приподняла брови леди Жанна и удалилась под ручку с леди Агнес.

Я отошла подальше, не выпуская из виду рослую фигуру. Вскоре туфлю настойчиво поскребли, призывая посмотреть вниз: Хруст протягивал в зубах нежный браслет из бело-розовых цветов, посматривая умильными очами. На шее болтался подарок Бланки.

– Хочешь подлизаться? Вряд ли ты сам его плёл.

– У меня был хороший учитель, – раздалось за спиной.

Я чуть напряглась.

– Вы не должны со мной говорить.

– Тогда не отвечайте.

Вздохнув, я присела и забрала у Хруста браслет. Покрутив, надела.

Бодуэн уже пил с доверенным жениха. И рука с бликующими перстнями расслабленно лежала у того на плече. Отчего-то я не могла отвести от этой руки взгляд.

– Тесий, вам знакомо, когда чувство пожирает заживо? – И от волос, которыми он тряхнул, над чем-то смеясь. – Отравляет каждый миг. – Кубка, взметнувшегося для тоста, который я читала по губам. – С ним встаёшь поутру и с ним же ложишься. – Самих губ, потянувшихся к краю чарки. – Не можешь толком спать, есть и думать о чём-то другом. Оно проросло в кости и выело душу. Чувство, которое не то что жить – дышать спокойно не даёт. – И взгляда, вдруг врезавшегося в меня, отчего исчезли гости, звуки, время, и в опустевшей зале остался лишь он, я да вязкие толчки в груди.

Бодуэн неспешно отпил из кубка, не отводя взгляд. Мне же казалось, если отведу свой, то перестану существовать.

Подержал ещё немного и… равнодушно отвернулся к доверенному.

– Прекрасно знакомо! – Тесий, волнуясь, коснулся руки. – Чувствую то же самое…

Я с трудом перевела на него взгляд.

– Сомневаюсь.

Он раскрыл было рот, но лишь вздохнул:

– Там ваш брат. Ещё увидимся…

И вовремя смешался с толпой.

– Кто это стоял рядом с тобой? – первым делом спросил Людо, привалившись ладонью к стене рядом с моим лицом.

– Со мной много народу стоит. Это пир, – вяло откликнулась я.

Людо фыркнул, но допрос продолжать не стал.

– Ну что, действовать будем?

– Не сегодня. Нужно подготовиться.

– Зачем готовиться? Толчёное стекло в вино или случайно факел на кого уроним. Как ты заметила: сегодня пир, а в такие дни всякое случается.

– Я сказала «нет», – с раздражением повысила голос я. – Возьмёмся в другой день. И не за «кого-нибудь» – тут нужен доверенный жениха. Без него и свадьбе, и миру угроза.

О чём же они всё-таки говорят?

Людо с досадой пристукнул кулаком о стену. Пламя факела метнулось, лизнув жаром мне щеку.

– Ну ладно, тогда пошли, – потянул он меня.

– Куда?

– Как куда? Танцевать. Не зря же ты меня учила. – Он кивнул в ту часть зала, где уже отодвигали столы.

– Не хочется. – Я привалилась обратно к стене.

Людо внимательно посмотрел.

– Часом, не заболела? Ты вся в испарине, и щёки горят, – он принялся ощупывать моё лицо.

– Да нет же! Ну что ты пристал! – скинула я его руки и сама поразилась злости, с которой это сделала. Людо стоял, не меньше моего поражённый этой вспышкой. Ну почему нельзя было просто оставить меня в покое, не закрывая плечом обзор?

– Как слизняку, так слюни подтираешь, а как мне, так сразу «отвали»?! – придвинувшись, прошипел он.

– Кто сказал «отвали»? Хочешь – рядом стой. Кто мешает-то?

Людо с силой дёрнул запястье.

– Идём!

Я снова вырвалась.

– Сказала же: нет! Что тут непонятного?!

– Да ничего непонятно! – взорвался он. – Чего-то постоянно жди, на пиру не веселись, на других не смотри, меня не трожь. От кого? – кивнул он на браслет.

– Нравится? На! Забирай! Только отвяжись уже от меня! Чтоб хоть один вечер тебя не видеть и не слышать! – содрав подарок, я швырнула его ему в грудь.

Людо не моргнул, когда венок, отскочив, упал на пол, смешавшись с другими подвявшими и никому не нужными цветами.

– Да что ты к сестре прицепился? Может, влюбилась в кого… – пьяно гоготнули у него за спиной, панибратски закинув руку на шею. – Пошли-ка лучше хлебнём вина из фонтана.

Людо молча вломил с разворота, даже не глянув кому, и двинулся прочь, расталкивая танцующих. Взмахом снёс со стола несколько блюд и покинул зал.

А я привалилась затылком к стене и прикрыла глаза. Да что со мной такое! Может, и впрямь заболела? Откуда такая злость на Людо? Мы и раньше, бывало, грызлись, натуры такие, но в последнее время будто вовсе разучились говорить друг с другом. Что не разговор – то ссора. Открыв глаза, я оглядела зал. Нахмурилась, подалась вперёд, вправо, влево… Нет нигде. Доверенный уже вился подле фрейлин.

Вот же ж…!

А щёки и вправду горят. И потряхивает, душно… дым ещё этот всюду… тела, тяжкий хмельной дух.

Я пробралась к окну и подставила лицо сквозняку. Немного полегчало…

Повернулась обратно и вздрогнула, наткнувшись на бесшумно подошедшего Бодуэна. Он парой шагов загнал меня в тень оконной ниши, заслонив от пирующих, и опёрся о подоконник с двух сторон – не выскользнуть.

Наклонился к лицу.

– Девушка не должна так смотреть на мужчину. Опустите глаза.

Его собственные жарко блестели. Он много выпил. Чересчур… Это ощущалось в севшем голосе, расслабленной позе и откровенной близости тела, почти касавшегося моего.

Опустить? Я даже моргнуть не могла, покачиваясь на плывущем полу…

– Как «так»? – прошептала я.

Он придвинулся вплотную, обдав шею горячим дыханием:

– Так, словно хочет того же, что и он. – Отстранившись, взял меня за руку и потянул из зала. – Идём.

– Куда?

– Покажу тебе герб Скальгердов. В деталях. Ты ведь у нас любишь гербы…

Я даже не пыталась вырвать пальцы из властной ладони. Шла за ним, как околдованный зверёк. Попавшегося по пути слугу он толкнул в грудь:

– С дороги!

Накатило шальное чувство, что всё происходит не со мной. Кто-то другой покорно следует за Бодуэном полутёмными галереями, переходами, поднимается по ступеням, напрочь забыв осторожность, отстранённо любуется танцем бликов в медных волосах и чётким профилем. На меня он не смотрел – только вперёд.

И крепко держал за руку. Светильники на стенах пульсировали в такт сердцу, взрываясь мутными солнцами и стягиваясь до размера булавочных головок, наши шаги доносились откуда-то издалека, отражаясь гулким эхом, сквозняки осыпали кожу мурашками, но холода я не чувствовала. Я вообще ничего не чувствовала, кроме стискивающей пальцы ладони, вся сосредоточившись на этом ощущении.

Путь закончился в башенном кабинете, залитом лунным светом от окна. Бодуэн подтолкнул меня вперёд и запер дверь. Визг засова как-то сразу и вдруг развеял морок. Стало зябко, неуютно, а зверёк внутри меня насторожился.

– Я… хочу уйти!

Бодуэн усмехнулся.

– Не хочешь.

Перехватив брошенный на дверь взгляд, качнул головой, зажёг светильник и подошёл к шкапу. Выбрал том и небрежно кинул на стол. Рукопись от удара раскрылась, тканая закладка свесилась вишнёвой змейкой.

– Это будет поинтереснее гербов, м-м? – произнёс он, разворачивая меня к столу, и встал за спиной.

Книга оказалась работой, смутившей когда-то Тесия, и распахнулась на той же странице: обнажённая дева в окружении рыцарей.

– Листай, – приказал Бодуэн.

– Я не…

Ладони упёрлись в стол, снова поймав в ловушку, а губы почти коснулись уха, властно повторив:

– Листай.

Низкий рокочущий голос отозвался болезненным напряжением в шее и сухостью на кончике языка.

Я перевернула страницу.

Нимфа, уестествляемая сатиром… быстро перелистнула.

Мужчина в маске быка с бугрящимися под кожей мышцами и блестящей от пота спиной пристроился меж раскинутых ног темноволосой женщины.

И хриплый голос, шевельнувший прядь возле виска:

– Дальше.

Двое, чьи тела переплелись так тесно, что не различить границ.

Дева на коленях перед мужчиной, придерживающим её затылок.

Огонь в светильнике дрожал, оживляя персонажей, заставляя их дышать, двигаться, беззвучно стонать и выгибаться в судорогах.

Я ощущала стоящего позади всей кожей. Чувства обострились до предела, превращая пергамент в наждачную бумагу и многократно усиливая каждый звук: шорох сухих страниц, треск пламени и рваное дыхание над ухом.

С каждой перевёрнутой страницей оно тяжелело, а мои шея и плечи затекали от напряжения. Камиза прилипла к спине, кончики пальцев заледенели, щёки, напротив, пылали, а в висках толчками гремела кровь. Смачиваемый палец оставлял во рту сладковатый кисель пергамента. Я ощупала взглядом стол в поисках чего-то тяжёлого или острого. Ничего… Только бесстыжая книга и шелест страниц.

Мужчины и женщины вперемежку с животными и фантастическими тварями, по двое и целыми группами, выпяченные груди, полуприкрытые глаза, запрокинутые головы, потные извивающиеся тела, искажённые, как в агонии, лица… Вскоре все эти картины перетасовались в сознании и сплелись в единое огромное полотно стонущих, гладящих, целующихся, совокупляющихся людей и нелюдей. Отголоски их соития оседали на пальцах золотистыми крупинками отслоившейся краски.

Я снова потянула подушечку в рот, чтоб разделить слипшийся разворот, как вдруг волосы скользнули в сторону и опустились всей массой на левое плечо, а к обнажившейся шее сзади прижались горячие губы, лаская позвонки, посылая импульсы до кончиков пальцев ног. Широкая ладонь собственнически легла на грудь и сдавила, впечатываясь перстнем в сосок через ткань. Я с судорожным вздохом развернулась и тут же оказалась притиснута чужими бёдрами к столу. Бодуэн нависал, упираясь кулаками в дубовую поверхность. Мерцающая радужка размылась, в зрачках плавилась, взметаясь и оседая, серебристая взвесь.

Он наклонился и легко провёл кончиком языка по моей верхней губе, передавая вкус тернового вина и своего желания. Стены качнулись, и что-то горячее и сладкое скользнуло в низ живота и осталось там тлеть. Я выставила ладонь, пьянея от его запаха и то ли отталкивая, то ли цепляясь за тесёмки туники.

– Не на-адо…

Протяжный, с придыханием, отказ прозвучал призывнее стона, и Бодуэн это услышал. Придвинулся, зажав руку между нашими телами, куснул за ухо.

– Надо.

Потянул за волосы, принуждая отклониться назад, подставить шею, ключицы. И тело покорилось его воле, как инструмент настройщику, рука безвольно сползла, уцепившись за край стола. Я, дрожа, выгибалась, чтобы ему удобнее было целовать. Чуть обветренные губы то едва задевали кожу, то жадно с нажимом раскрывались, заставляя покрываться мурашками в предвкушении, где и каким будет следующее прикосновение.

Золотистый полукруг света на стене мигнул, и фитиль с тихим шуршанием уполз в озерцо воска, погрузив комнату в полумрак, в котором ещё отчётливее проступили звуки: наше громкое прерывистое дыхание, шорох трущихся друг о дружку одежд, скрип стола…

Сильные пальцы нетерпеливо стащили, почти содрали с моего плеча платье, открыв кожу, неправдоподобно белую на фоне чёрного бархата платья, с оттиском тугой шнуровки. Бодуэн повторил узор бороздок ногтем и тут же прижался губами, разглаживая, залечивая след от рукава поцелуями и лёгкими укусами, от которых я вздрагивала и невольно подавалась навстречу. Не прекращая целовать, дёрнул ткань ниже, оголяя правую грудь, и надавил языком на набухший сосок, вырвав глухой вскрик.

Почему-то вид одной белеющей в полутьме груди, с блестящими островками слюны, показался мне непристойнее, чем если бы он обнажил сразу обе…

Я откинула голову и зажмурилась, гася закипающие в уголках глаз слёзы напряжения и борясь с желанием скинуть с себя платье, чтобы почувствовать его губы на каждом дюйме кожи. До хруста суставов стиснула край стола.

А Бодуэн уже опускался ниже, прихватывая зубами и целуя через ткань, под грудью, в живот, ниже, ещё ниже, одновременно подтягивая наверх мой подол, пока не смял его на поясе. Потом развёл мне колени и поцеловал между ног, прямо сквозь тонкое льняное полотно, сообщая лону влажный жар. Я охнула и попыталась их сомкнуть.

Что он делает?!

Но Бодуэн не позволил, впившись пальцами в бёдра. Подсадил на край стола, содрал с меня брэ вместе с одной туфлей и снова поцеловал внизу, уже без преграды, ослепляя контрастом.

Когда горячий язык коснулся открытой плоти, я захлебнулась стоном и выгнулась. Потолок завертелся, опрокидываясь на меня и взмывая обратно. Ноги дрожали, я бестолково металась руками по столу, не зная, куда их деть. Наконец запустила одну Бодуэну в волосы, чтобы оттолкнуть, но вдруг обнаружила, что прижимаю его голову к раздвинутым бёдрам.

Лицо горело от стыда и возбуждения, от движений его рта, то мягких и обводящих, то интенсивных, проникающих. Не знала, что мужчина тоже может касаться женщины подобным образом… Обратное видела как-то на задворках трактира, не только на недавней иллюстрации, а то, что происходит сейчас… грязно, ужасно! Ужасно, что мне это так нравится… или не нравится? Подташнивало при мысли, кто это делает, а вдоль спины прокатывались колкие искры, отдаваясь сладкими спазмами в сосках.

В глазах темнело, реальность ускользала всё дальше, и я, собрав остатки воли, оттянула Бодуэна от себя за волосы. Едва узнала запрокинутое лицо: в абсолютной белизне глаз колыхалось разделённое на двоих сумасшествие. Он подался было обратно, но я с силой дёрнула пряди.

– Перестаньте, мне противно…

Мгновение оба мы тяжело дышали, а потом он выпрямился:

– И поэтому ты вся мокрая? От отвращения?

Я не поняла, о чём он. Опустив голову, принялась оправлять платье трясущимися руками.

– Ты хочешь меня не меньше, чем я тебя.

Хочу. До раскалённых кругов под зажмуренными веками, до пересохшего горла. Хочу настолько, что готова откинуться сейчас назад, увлекая его за собой. И не знаю, что делать со странным незнакомым желанием почувствовать на себе его тяжесть…

По-прежнему молча, я потянулась за повисшими на углу брэ, но тут Бодуэн сдёрнул меня со стола, одной рукой притиснул к себе за талию, а вторую грубо пропихнул мне между ног и начал двигать. Жёстко, уверенно, словно знал моё тело гораздо лучше меня. Похоже, так оно и было… Я забилась, пытаясь его оттолкнуть. Наконец, всхлипнула и уткнулась покрытым испариной лбом ему в грудь, кусая ткань и царапаясь щекой о талисман-гончую в такт ритмичным движениям внизу.

Он поднял моё лицо за скулы, больно впиваясь большим и указательным пальцами.

– Покажи, насколько тебе противно.

Я могла бы закрыть глаза… Нет, не могла. Прикипела к его взгляду, добавлявшему остроту тому, что творила рука, и задыхалась от бессилия и удовольствия. Впитывала его неугасшее возбуждение, прорывавшееся за показным равнодушием в нечётких зрачках и хриплом голосе.

За миг до того, к чему Бодуэн меня вёл, рука вдруг замерла и чуть отстранилась. Я судорожно прижала её обратно, потёрлась пульсирующей плотью раз, другой и громко с облегчением застонала, содрогаясь всем телом от пряной оглушающей судороги.

Бодуэн удерживал лицо, пока не стих последний спазм, вглядываясь с мрачным удовлетворением в затянутые поволокой глаза. Надавил большим пальцем на мою нижнюю губу, оттягивая, пробуя им влагу обратной стороны, и отпустил. Комната постепенно перестала кружиться и вспыхивать, возвращая меня в залитую лунным светом реальность, к мужчине, чью руку я до сих пор вжимала в себя, ловя отголоски недавнего ощущения. Я медленно освободила её от хватки, понимая, как смехотворна была бы сейчас стыдливая поспешность, и стараясь не смотреть на мокро поблёскивающие пальцы, которые он – тоже неторопливо, – вытащил из-под моего подола.

Ещё пару мгновений Бодуэн бесстрастно рассматривал меня, а затем прошёл к двери, дёрнул засов и с лёгким поклоном указал на темнеющий проём.

Так же насмешливо наблюдал, как я неловко натягиваю брэ, не с первого раза попадаю в туфлю и иду к выходу на подламывающихся ногах, изо всех сил пытаясь держать спину прямо и не шевельнуть ни единым мускулом на лице.

Сделав несколько чинных шагов по лестнице, я не выдержала и стремглав понеслась вниз, перепрыгивая через ступени.

– Взрослые играют по-взрослому, Лора, – раздалось негромкое вслед, и дверь наверху захлопнулась.

* * *

– Добрый вечер.

Юноша обернулся, отбрасывая на стену такую же покачивающуюся, как он сам, тень, и Бланка растерялась. Крепче сжала прощальный подарок – вышивку, на которой она изобразила преподнесённый им цветок. Теперь, когда настал момент его вручить, в горле вдруг пересохло.

– Я лишь хотела на прощание… и у вас ведь скоро день рождения… – начала она.

Не дав договорить, он вдруг прижал её к стене. С испугом Бланка ощутила чужие губы на своих. На место испугу вскоре пришло смущение, и все в голове перемешалось от странных новых ощущений.

Наконец оруженосец отстранился, обжигая дыханием и глядя в её расширенные глаза, и, посмотрев ещё немного, двинулся прочь.

Бланка осталась стоять, прижавшись спиной к холодной кладке. Рядом на земле белела вышивка, на которую кто-то из них – а может, оба, – наступили, оставив отпечаток.